В объятьях зверя

На несколько секунд сознание Елены словно отключилось, и что произошло, она смогла осознать не сразу. В виски мгновенно ударила кровь, и тело, по всей видимости, сработало быстрее, чем сознание: словно под воздействием условного рефлекса, Елена, почувствовав, как от страха, накатившего внезапной волной, в груди стало не хватать воздуха, выставила ладони вперед, возвращая расстояние и своеобразный барьер между ней и Энзо, и отстранилась. Все произошло настолько сильно и резко, что итальянец не смог сопротивляться и сделал неловкий шаг назад. Сердце в груди бешено заколотилось, и на протяжении нескольких секунд они с Еленой, не говоря ни слова, смотрели друг в другу глаза, испуганные, смущенные, в какой-то момент абсолютно потерявшие чувство реальности. Это были лишь какие-то мгновения, но течение этих секунд им обоим казалось невыносимо долгим. — Энзо… — выдохнула Елена. Она хотела бы сказать ему что-то, но в горло словно залили расплавленное олово, а сухой язык будто сросся с нёбом, и Елена больше не смогла произнести ничего, кроме этого имени, тихого, еще оставшегося на губах, но сейчас, в ночной тишине, казавшегося громче крика. — Елена, я… Голос Энзо дрожал, и, глядя в его горевшие огнем карие глаза, Елена видела, что сейчас он боялся сделать даже полшага в ее сторону, чтобы не причинить вреда: он стоял, совершенно не двигаясь, лишь жадно вглядываясь в ее черты, пытаясь по ее взгляду, мимике, движениям понять, что ее могло обидеть или напугать. — Энзо, не надо, — превозмогая невыносимое жжение в горле, чувствуя, как глаза застилает пелена слез, одними губами прошептала Елена. — Прости, — Энзо отчаянно пытался подобрать слова, но это выходило из рук вон плохо. — Я не хотел обидеть тебя чем-то, и… Эти, казалось бы, совершенно обычные слова, стали самым настоящим электротоком, который снова прошел сквозь тело Елены. Она лишь мотала головой и силилась как-то все объяснить Энзо, но мысли окончательно спутались и превратились в голове в настоящий ураган, из которого выделялось лишь одно слово, набатом бившее в ушах: нет. Нет, нет, нет. Так не должно быть. — Энзо, пожалуйста, не нужно, — просила Елена. — Прости меня, — уже тише вновь смущенно повторил Сент-Джон. — Я, видимо, очень сильно поторопил события. — Дело не в этом, — Елена вновь мотнула головой, больно, почти до крови кусая губы. — Ты ничего не торопил, потому что… Энзо, ты замечательный, — выдохнула она. — Я знаю, сейчас это оправдание звучит, как в дешевых мелодрамах. Но ты, правда, стал очень близким мне за это время. Секунда за секундой Елена чувствовала, как озноб в теле сменяется жаром, и с каждым мгновением смотреть в глаза Энзо было все труднее. В ее словах не было лжи: ей действительно становилось мерзко от осознания всей ситуации, которая и вправду напоминала бульварный роман. Когда это произошло? Почему Елена не увидела, что Энзо перешел границу дружбы и, быть может, надеется на что-то большее? Почему не остановила это? Сейчас, понимая, как далеко на самом деле зашло дело, осознавая, что она упустила, винить в этом ей оставалось лишь себя. — Но я не смогу быть с тобой. Я не готова сейчас к отношениям. — Елена, послушай, — попробовал успокоить ее Энзо. — Если ты сейчас не готова, я пойму. Мы могли бы… — Я люблю другого, Энзо. Эти слова сорвались с губ Елены уже не едва различимым шепотом, а твердым, уже не дрожащим голосом, не оставляя никакой надежды на то, что когда-нибудь они действительно смогут говорит о себе «мы», навсегда оставляя их по разные стороны баррикад. О том, в чем сейчас Елена призналась, не скрывая ничего, предельно откровенно и уверенно, она никогда бы не сказала даже самому близкому человеку. Это было самой сокровенной ее тайной, которую она навсегда хотела скрыть в своей души, научиться жить с ней. Но сейчас говорила, быть может, даже не она — кричала ее душа, разбивая вдребезги последние попытки Елены убедить себя в том, что она сможет справиться с этим. И сейчас слова эти были, наверное, самыми искренними, самыми горячими, самыми чистыми. Энзо замер на мгновение, не сводя взгляд с Елены. — Вы… С Деймоном?.. — прошептал он. Как, наверное, смешно это было: Энзо говорил так, словно других мужчин, кроме Деймона, в окружении Елены не было. Энзо сам не знал, почему в этот момент ему в голову пришел только этот вариант и почему он озвучил его. Энзо никогда не думал об этом: Деймон не рассказывал ему о них с Еленой, хотя за это время они стали очень близки и доверяли друг другу многое, Елена и Деймон не вели себя, как пара — по крайней мере, тогда, когда рядом с ними находился кто-то посторонний. Наверное, точно так же, как Елена, Энзо сейчас не вполне контролировал себя, а потому спросил о том, что понял сейчас, о том, что виделось ему теперь вполне реальным. А самое главное подтверждение своих слов Энзо находил в глазах Елены, которые именно в эту секунду она старалась спрятать. — Я не знал… — рассеянно, словно в забытьи, пробормотал итальянец. И в этот момент Елена услышала что-то удивительное в его голосе. Теперь это был даже не страх, не желание как-то выгородить себя — но сильное смущение, стыд, и от этого — еще большая робость. — Мы с Деймоном не вместе, — перебила его Елена. — Послушай, Энзо… — пробормотала она и обхватила голову руками, не находя себе места, — это, правда, очень сложно объяснить, — мотнула головой Гилберт. — И это в первую очередь моя вина, что я не обозначила границы. Елена замолчала, вновь подняв на Энзо полные слез глаза. Сент-Джон не говорил ничего. — Прости меня, — едва слышно произнесла она, хотя понимала, что сейчас эти слова — последние из тех, что, может быть, могли бы помочь. Однако больше ей сказать было нечего. Энзо молчал еще какое-то время, глядя на Елену. Пару раз вдохнув, он выдохнул белый пар — на улице было очень промозгло. — Эй, — ласково, добродушно шепнул он, коснувшись предплечья девушки, и Елена вздрогнула, вновь посмотрев ему в глаза. — Елена… В его взгляде не было отвращения или злобы. В его глазах была лишь тихая грусть — и это рвало сердце на куски. — Все хорошо, — проговорил итальянец. — Я все понимаю. Давай забудем об этом? Ничего не было. Друзья просто провели прекрасный вечер. Энзо помолчал немного, а затем с какой-то по-детски робкой надеждой добавил: — Друзья же? Елена внимательно смотрела на него, будто бы не веря в то, что он говорит. Парень, видя ее нерешительность, улыбнулся уголками губ, и, наверное, впервые за эти минуты где-то в глубине души Елена ощутила теплоту — не огненный жар внутри, не ледяной озноб, в который ее бросало раз за разом, а какое-то успокоение. — Вечер выдался очень холодным, — задумчиво сказал Энзо. — Будь осторожна, не простынь. Елена провела ладонью по руке, но на коже не было мурашек. Они молчали еще немного, вслушиваясь в ночную звенящую тишину, и в глубине души каждый из них надеялся, что другой сможет его простить. — Спокойной ночи, Елена, — проговорил Энзо. — Спокойной ночи, — едва заметно кивнув, словно эхо, повторила Гилберт и, в последний раз взглядом словно бы снова попросив у него прощения, вскоре скрылась в темном доме. Энзо еще долго смотрел на этот дом, освещенный желтым мерцанием уличных фонарей, думая о чем-то своем, быть может, жалея о том, что все-таки не о нем говорила Елена несколько минут назад. Он поднял взгляд на темное майское небо, усыпанное десятками холодных серебряных звезд, мерцавших в ночной мгле, словно маленькие маячки, будто ведя с ним безмолвный разговор. Но звезды эти были так далеко, что он, наверное, никогда бы не услышал, даже если бы они хотели ему что-то сказать. По губам Энзо скользнула горькая усмешка, и он, ежась от холода, чувствуя, как по коже, которую облепила сначала казавшаяся свободной ледяная рубашка, бегут мурашки, по привычке закурив сигарету, хотя курить совсем не хотелось, прошел к дороге, где его ждал автомобиль такси. Елена поспешила забрать Никки от Роуз, с которой малышка осталась в этот вечер. Когда Елена забрала дочь, девочка уже крепко спала, поэтому, аккуратно, стараясь не разбудить ее, Елена уложила ее в спальне, а сама спустилась на первый этаж. В доме было темно и настолько тихо, что от этой гнетущей тишины, в которой лишь изредка были слышны глухие звуки заведенного автомобильного мотора с улицы, невозможно было спрятаться. Она окружала со всех сторон, сливаясь со слепой темнотой, необъяснимо пугала и, казалось, способна была свести с ума. Сделав пару неловких шагов, Елена почувствовала такую слабость во всем теле, что поняла, что пройти дальше уже не сможет. Прислонившись спиной к стене, даже не включив свет, она медленно опустилась на пол, чувствуя, как по всему телу расходится знобкая дрожь. Елена жадно хватала ртом воздух, но грудь словно бы стянуло жестким железным обручем, который не давал дышать нормально. В какой-то момент Елену накрыло волной такого невыносимого необъяснимого отчаяния, что хотело просто закричать — так громко, как это только было возможно, задыхаясь, до хрипоты. Но из груди лишь вырвался сдавленный приглушенный стон. Из глаз потекли слезы.

***

Елена плохо помнила те две недели, которые шли следом. Все, что еще совсем недавно вызывало улыбку и привлекало, все, что еще совсем недавно имело хоть какое-то значение, в какой-то момент превратилось в единый безликий серый поток, словно какой-то стеной отгорождавший от внешнего мира. В какой-то момент в жизни Елены остался лишь лучик, который удерживал ее в реальности, не давал потерять себя, — Никки. С дочерью и для дочери Елена изо всех сил старалась быть такой, как прежде, но как никогда ясно сейчас видела: такой, как раньше, она уже не станет. С усмешкой она порой задавала себе вопрос: такой, как раньше, — это какой? Такой, какой она была в юности? Такой, какой она была, выходя замуж за Стефана? Такой, какой она сама привыкла себя видеть? Какой она сейчас хотела быть? На этот вопрос Елена могла ответить, не задумываясь. Она хотела быть такой, какой она была рядом с Деймоном. Так любящей улыбаться, искренне смеющейся, мечтающей, как ребенок, о каждом новом дне… Счастливой? Да. Суетливо собирая чемодан и мельком иногда поглядывая на часы, чтобы не потерять ориентацию во времени, которого до рейса оставалось не так много, Елена почему-то старалась складывать в него вещи как можно быстрее, словно на автомате, не глядя ни на них, ни вокруг — будто не знала, что скрыться от своих воспоминаний все равно не сможет. Чемодан был уже почти собран, когда взгляд Елены зацепился за ежедневник в коричневой кожаной обложке, куда она, зная свою забывчивость, накануне иногда записывала что-то из того, что ей необходимо было сделать на следующий день. Елена хотела положить его в свою сумку, но в какой-то момент заметила несколько небольших длинных карточек, выпавших из нее. Подняв их с пола, девушка замерла: на серии фотографий из фотобудки были изображены она и Деймон. Они смеялись, строили друг другу рожки, корчили рожицы, и казалось, что они знают друг друга уже сотню лет. Елена несколько секунд смотрела на фото, не отрывая взгляд, и в памяти оживала та безумная ночь, в которую они были сделаны. — Деймон, подвинься. Ты загораживаешь меня! — На половине фотографий у меня вообще лицо в твоих волосах, и я не жалуюсь. Кстати, как думаешь, мне пойдет борода? С этими словами Деймон коснулся щеки Елены своей щекой и приладил несколько ее каштановых прядей к подбородку. — Деймон, отстань от моих волос! Неизвестно, каким чудом, но камере удалось запечатлеть этот поистине великолепный момент, когда Деймон усиленно делал себе бороду из волос Елены. В эту минуту он казался ей таким дурашливым, таким забавным… Таким… Ребенком. И в тот момент, так ясно, как никогда раньше, в Деймоне Елена видела человека, очень похожего на нее саму. Быть может, именно поэтому ее к нему так тянуло. На следующих двух фото позирующих было уже трое: Елена, чем-то явно недовольный Деймон и… Удобно устроившийся между ними мистер Принглс, с которым теперь так часто любила играть Никки. Елена и сама не знала, чем в ту ночь ее так привлек этот, казалось, совершенно обычный медвежонок, но тогда ей почти всерьез казалось, что жизни без него уже не будет. — Елена, я не знаю, из чего сделан этот мистер Принглс, но клянусь, от него так жарко, будто ему в задницу кто-то засунул батарею! Давай положим его в пакет, и пусть он с миром там доедет до дома. — Ты офигел?! А если тебя в пакет засунуть, тебе будет приятно? — Он занимает мое личное пространство! — Просто это личное пространство у тебя слишком большое! По губам Елены скользнула улыбка, когда она вспомнила их с Деймоном диалог в автомобиле такси. Деймон злился, что-то недовольно бормотал, но одолеть Елену и отправить-таки мистера Принглса в пакет так и не смог. А может, и не хотел. На одной из фотографий у Елены было оголено правое предплечье, на котором красовалась та самая татуировка, из-за которой Джереми грозил неплохо получить от Деймона. — Ты что натворил, мелкий засранец?! — орал Деймон, и Джер, не выдержав, прыснул со смеху. — А что случилось? — рассеянно пробормотала Елена, взглянув на одну из своих «татуировок». — Ты понимаешь, что она меня теперь прикончит? — прошипел Сальваторе. — Да успокойся ты, — со сдавленным смехом, так же, шепотом, протянул Джереми. — Эта хна смоется еще быстрее, если на запястье месяц сто процентов продержится, то у этой неделя — самый большой срок. — Дей-мон, — по слогам удивленно прочитала Елена, и Деймон закрыл лицо ладонями, предвкушая ее реакцию. — Деймон, это в честь тебя, что ли? Забавно, — хихикнула она. — Вот видишь, девушка довольна, — хохотнул Джереми. — Это сейчас она довольна, потому что она несколько шотов текилы выпила, млин! И пусть от этой татуировки на предплечье, вспоминая о которой, Елена неизменно улыбалась, сейчас остались только фото, как напоминание, с ней навсегда осталась другая, отзывавшаяся внутри какой-то необъяснимой теплотой. Елена взглянула на запястье, на котором аккуратными буквами было выведено: Dum spero, spiro. — Ты сильная, Елена. Я знаю это. Я знаю тебя, как никто другой. Ты можешь это побороть. Эти слова Деймона, сказанные в невообразимо нужный момент, до сих пор звучали в Елене звонким эхом. Он верил в нее. Что бы ни говорил, что бы ни делал, что бы между ними ни происходило. И, возможно, именно когда Елена чувствовала эту веру, в себя начинала верить и она сама. Елена медленно перебирала фотографии, подолгу рассматривала их, не в силах сдержаться от улыбки, и мысли уносили ее не только в ту ночь — они возвращали ее к каждому дню, который они провели вместе. — Спасибо тебе. Я, правда, и представить не могла, насколько Чикаго… Потрясающий. — Обращайся. — Деймон, это калорийная бомба. — Доктор Гилберт, Вы — зануда. — У тебя к сорока годам разовьется ожирение. — А ты так и будешь занудой. Елена, просто попробуй! Я тебе тут не героин предлагаю, а всего лишь бургер. — О чем эта песня? — О любви, о чем же еще? О том, как больно терять и какое одиночество наступает после этого. — Но, знаешь, она почему-то всегда вселяет в меня веру в лучшее. Очень люблю ее. — Кажется, ты влюбил в нее и меня. Время в какой-то момент словно замедлило свой ход, когда Елена будто снова вернулась в те дни. Она смотрела в серо-голубые бездонные глаза Деймона, которые даже на фотографии отливали невероятно ярким оттенком, и ей казалось, будто все это происходит не с ней, не здесь, не сейчас. — Интересно, это лечится? — усмехнувшись, вслух произнесла она, а затем, вновь взглянув на фото, уже тихо сама себе ответила: — Наверное, нет. Сейчас, все еще так отчаянно пытаясь убежать от прошлого, Елена хотела избавиться ото всего, что там, дома, в Сент-Огастине, могло хоть как-то связать его с Деймоном, напомнить о нем, подарить хотя бы малейшую надежду на то, что когда-нибудь они увидятся вновь. Она удалила его телефонный номер из списка контактов на мобильном, и сейчас, словно полыхающий жар, будто мимолетная вспышка, в ней загорелось желание разорвать все эти фотографии до единой. Это было так глупо и по-детски. Но если это могло подарить хотя бы шанс на то, чтобы избавиться от этого безумия, Елена была готова на это. Елена взяла несколько снимков дрожащими пальцами и стиснула их что есть силы, собираясь порвать. Однако шли секунды, но в ее руках по-прежнему оставался целый и невредимый глянец, и она понимала: сделать это она уже не сможет. Елена выдохнула, поджав губы, чувствуя, как внутри словно натягиваются тугие струны, убрала фото в ежедневник. В этот момент она увидела на пороге комнаты Никки, которая, прижимая к себе мистера Принглса, через пару секунд подошла к ней. — Куда мы едем? — с интересом спросила малышка. Елена улыбнулась и поцеловала девочку в лоб. — Мы едем домой. Никки молчала несколько секунд, внимательно глядя на Елену. — К папе? Елена почувствовала, как к горлу моментально подступил ком. Кажется, она даже вздрогнула, но постаралась, насколько это возможно, быстро взять себя в руки, чтобы не показать вида дочери. — Нет, Ник, — пересохшим губами произнесла она. — Не к папе. Никки нахмурилась, но ничего не сказала, по всей видимости, ожидая от Елены какого-то продолжения. — Там очень тепло и солнечно, — рассказала Елена. — И много-много пальм. — А там есть зоопалк? — Конечно, есть. Правда, он меньше, чем здесь. Но там тоже очень интересно. — А мы туда пойдем? — Если ты захочешь. — Я хочу! — с энтузиазмом, очень искренне, словно от этих слов зависела вся ее дальнейшая судьба, воскликнула Никки, и Елена, улыбнувшись уголками губ, притянула малышку к себе и крепко обняла, а затем потрепала по волосам. — Значит, первым делом отправимся туда. Дальнейшие сборы заняли не больше часа — все основные вещи, лекарства и документы Елена собрала еще накануне. Посмотрев на часы, она почувствовала, как внутри все скрутило: на них было два, и это означало, что примерно через полчаса должно было приехать такси — вылет был назначен на 18:30. К этому времени, пообедав, Никки, привыкшая к дневному сну, заснула, а Елена перед отъездом хотела еще зайти к Роуз — не только для того, чтобы поблагодарить за все, но и для того, чтобы кое-что вернуть. — Вы уже улетаете? — с грустью спросила Роуз, когда они с Еленой встретились. Она взглянула на девушку, и в глазах ее была какая-то необъяснимая надежда — быть может, на то, что Елена все-таки изменит свое решение. — Да, — кивнула Гилберт. — Рейс через четыре часа. — Почему ты все-таки не хочешь остаться в Нью-Йорке? — голос Роуз стал еще тише. — Меня здесь ничего не держит, — сказала Елена. — Это прекрасный город, но он никогда не был для меня близок. Я очень скучала по Сент-Огастину. Роуз, — Елена слегка коснулась руки девушки, и Роуз подняла на нее взгляд. — Я зашла сказать… Спасибо тебе за все. Правда, я очень рада, что мы познакомились. Хотя Сент-Огастин и не ближайший к Нью-Йорку город, — Елена добродушно усмехнулась, — но все же… Если тебе понадобится какая-то помощь, я постараюсь сделать все, что в моих силах. Роуз никогда не была сентиментальной, но в этот момент почувствовала, как у нее начали дрожать губы, а в глазах защипало. — И только попробуй сказать, что мы не будем созваниваться и видеться! — как-то совсем по-детски, уже не в силах скрыть дрожь в голосе, воскликнула она. Елена улыбнулась. — WhatsApp и еще тысяча приложений к нашим услугам, ты же знаешь. — Ловлю на слове. В помещении на несколько секунд повисло молчание, но уже вскоре Елена его прервала. — Роуз, — несмело позвала она, и Роуз показалось, что в этот момент голос Елены тоже дрогнул, — можно тебя кое о чем попросить? — О чем угодно, — ответила она. Елена достала из кармана джинсов ключи и протянула их девушке. Роуз сначала посмотрела на ключи, а затем перевела несмелый удивленный взгляд на Елену. — Это ключи от его дома, — объяснила Елена, изо всех сил пытаясь бороться с подступавшим к горлу комом. — Вряд ли я смогу связаться с ним, — тихо сказала она, на мгновение опустив взгляд. — Поэтому я была бы благодарна тебе, если бы ты отдала их Деймону. И… Елена замерла на секунду, словно колеблясь, должна она сказать то, что хотела, или нет. Однако сейчас она понимала: она хочет, чтобы Деймон знал о том, что она сейчас собиралась сказать Роуз. — Пожалуйста, передай ему, что я… Наверное, всю жизнь благодарна ему за то, что он сделал для меня, — едва слышно, одними пересохшими губами, чувствуя, как глаза застилает пелена, прошептала Елена. Роуз смотрела на Елену, не отводя взгляд, и слегка качала головой, словно не веря, что-то, чего она так не хотела, все-таки произойдет. Сердце в груди щемило невыносимо больно. — Деймон… — проговорила она. — Елена, он… Она хотела бы как-то оправдать друга, объяснить Елене то, что произошло, но едва ли она могла найти такие слова, который сейчас могли бы все исправить. Елена приложила указательный палец к губам. — Он очень хороший, — все так же тихо, но с невероятной уверенностью произнесла она, и в эту секунду Роуз увидела в ее глазах: для Елены не было никакой другой правды, кроме этой. Елена и сама понимала это сейчас. Она удалит его телефонный номер, порвет все фотографии, не сохранит ни одной его вещи. Вот только это ничего не будет значить… Больше Роуз не смогла произнести ни слова, и просто потянулась к Елене, чтобы обнять. Они обе больше не пытались сдержать слез, текших по щекам и оставлявших на губах соленый привкус. В этот момент они услышали скрип входной двери, и в гостиной появился Дэвис, который сначала немало удивился, увидев жену и подругу в таком состоянии. — Боже мой, что случилось? — спросил он, зайдя в дом. — Дэвис, привет, — утерев слезы, поздоровалась Елена. — Елена и Никки уезжают, — объяснила Роуз. — Как? — искренне изумился Дэвис. — Уже? Елена пожала плечами и кивнула. — Точно, сегодня же четырнадцатое число… — пробормотал Дэвис, неловко почесав затылок. — Слушай, а может, ну их, эти перелеты? — сказал он, и по нему Елена видела: он говорит это на полном серьезе. Гилберт улыбнулась. — Серьезно, чего мотаться туда-сюда? В Нью-Йорке ты живешь уже несколько лет, здесь у тебя есть работа, друзья, перспектив — море… — Дэвис, решение уехать было не сиюминутным, — заверила Елена. — Я изначально планировала вернуться в Сент-Огастин после того, как ситуация со Стефаном разрешится. Дэвис нахмурился и покачал головой, но понимал, что пытаться сейчас переубедить Елену — по меньшей мере, глупо. — Вас, девушек, хрен свернешь с намеченного пути… — пробормотал себе под нос он, и Елена рассмеялась, кивнув головой. Дэвис на какое-то время замолчал, опустив взгляд, а затем, вновь посмотрев на Елену, произнес, наверное, такую обычную фразу… Но она заставила сердце пропустить пару ударов. — Мы будем скучать по вам. Очень и очень сильно. Елена смотрела сейчас на Дэвиса и понимала, что она тоже будет скучать — не только по Роуз, ставшей ей удивительно близкой за такой короткий промежуток времени, но и, конечно, по нему, сероглазому великану с густой светлой бородой, напоминавшему викинга, рядом с которым даже Роуз, обладавшая достаточно высоким ростом, казалась маленькой и беззащитной. Они часто собирались на выходных по вечерам и вместе смотрели фильмы, а Роуз неизменно ругалась на мужа, который способен был уничтожить пачку шоколадного печенья, которой девушкам могло бы хватить на весь вечер, за полчаса; они часто вели непрекращающиеся споры о том, какая гитара звучит красивее, — обычная или электро-, а по выходным иногда даже выбирались в Нью-Йорк, останавливаясь у Деймона и вместе совершая рейд по городским паркам, пляжам и музеям. — Я тоже, Дэвис, — шепнула Елена. — Я уже взяла с Елены обещание строчить нам, так что точно не отвяжется, — заверила Роуз. — Елена, — обратилась она к ней, — ты сказала, рейс в половину седьмого… Елена кивнула. — Давай мы хотя бы отвезем вас в аэропорт, — предложил Дэвис, и Роуз полностью поддержала его инициативу. — Ребят, спасибо, — поблагодарила Елена, — но такси уже должно подъехать минут через двадцать. У меня нас с Никки на двоих всего один чемодан, переезд не глобальный, — улыбнулась она. — Так что все будет хорошо. Роуз и Дэвис переглянулись, и им ничего не оставалось, кроме как пожелать Елене и Никки счастливого пути, на прощание погладить спавшую в коляске малышку по волосам и обняться, еще раз взяв друг с друга клятвенное обещание не терять связь. Таксист был точен, как часы, так что уже спустя тридцать минут после разговора с Дэвисом и Роуз Елена вместе с Никки уже была на пути в аэропорт. От Вест-Вилледжа до аэропорта было около полутора часов езды, но течение времени было незаметно. В окна автомобиля проносились небоскребы, и, глядя на них, Елена чувствовала какую-то необъяснимую тоску, которая становилась сильнее, чем глубже они продвигались по шумным улицам Нью-Йорка, которые были ей уже так давно знакомы. Она ведь почти полюбила эти небоскребы. Почти привыкла к этому вечному гулу. Почти подстроилась по сумасшедший ритм города. Почти, почти, почти… А быть может, это слово и ничего не значило вовсе. Аэропорт Джона Кеннеди, как всегда, был шумен и многолюден. Подъезды к нему пестрели желтыми автомобилями с типичными «шашечками», повсюду слышались громкие разговоры о предстоящем отпуске и отчетливый стук колесиков чемоданов. В залах ожидания больше, чем обычно, было детей: начиналось лето. Раздразненные мыслями о том, что совсем скоро они улетят к морю и солнцу, они то и дело подбегали к огромным окнам, пытаясь в одной из ярких железных птиц узнать свой самолет, пока их родители суетливо проверяли документы и взвешивали багаж на платных весах неподалеку, опасаясь, что в этот раз точно будет «перевес» из-за лишней взятой доски для плавания. Однако вся эта суета, вопреки всему, не раздражала — наоборот, была какой-то домашней и будто бы давно знакомой, как, например, предрождественская лихорадка, когда магазины в преддверии самого теплого и уютного праздника уже просто невозможно представить пустующими и тихими. Елена нечасто летала на самолетах, но сейчас почему-то была абсолютно спокойна, не боясь что-то забыть, упуститт или не сделать. Лишь однажды сердце в груди на несколько секунд замерло — когда таможенник, внимательно рассматривая фото Елены и Никки в документах и сверяя их, грубо спросил о том, почему у них разные фамилии. И хотя паспорт Елены, свидетельство о рождении Никки, а также свидетельства о заключении брака Елены и Стефана и его расторжении, подтверждавшие тот факт, что после свадьбы Елена просто сохранила свою фамилию, а после развода Никки осталась фамилия отца, быстро сняли этот вопрос, Елена убедилась в том, что будет лучше, если дочь все же будет носить ее фамилию, и решила заняться этим вопросом по возвращении домой. Когда все формальности с документами были улажены, оставалось лишь ждать рейса, который, судя по всему, обещал быть небольшим. Пройдя в один из просторных залов ожидания, Елена остановилась у окна, на стеклах которого играли блики, и сквозь которое беспрепятственно проникали солнечные лучи, заливая оранжевым светом весь зал ожидания. На залитом лазурью небе, показавшемся Елене удивительно ярким, не было ни облака. Сейчас, наблюдая за тяжелыми самолетами, которые готовили к взлетам, Елена начинала понимать детей, которые всегда так многое спрашивали о них, и, с интересом разглядывая их, сама чувствовала себя маленькой девчонкой. Они летят в совершенно разные места абсолютно разными маршрутами. Европа, Южная Америка, Азия, Африка… Любое расстояние превращается в часы и перестает значить что-либо благодаря этим махинам. Кого-то они приведут к своей мечте. Кому-то подарят долгожданную встречу с близкими. Кому-то — шанс что-то изменить. Елена взглянула на свой посадочный талон. Уже через несколько часов она будет в родном городе. Правильно ли она поступала? Что бы она ни чувствовала, как бы сильно сердце ни болело от тоски, она была уверена: да. Впереди ее ждала другая жизнь, и теперь Елена точно знала, что в ней есть смысл: рядом с ней была ее дочь. А все остальное можно пережить. Привыкнуть. Смириться. И, может быть, со временем отпустить. До вылета оставалось около часа, и Елена, привыкшая делать все заранее, перед тем, как уютно устроиться в зале ожидания, хотела узнать номера выходов на посадку на табло. Убрав посадочные талоны и документы в сумочку, она отошла от окна… Но Елена не смогла сделать и пары шагов. Мир остановился в ту секунду, когда она увидела глаза, взгляд которых она смогла бы узнать из тысячи других. Сапфировые глаза — чистые, как небо. И до боли знакомые. Внимательный, изучающий, такой лукавый взгляд. Однако лукавство это не сулит ничего плохого. По губам скользит привычная усмешка, а в ней — нескрываемое удовольствие. — Здравствуй, Елена.