Тату. Полюби же (меня), наконец.

Кёнсу Кёнсу Кёнсу Кёнсу Кёнсу… Что можешь ты, Кёнсу? Такой влюблённый и такой жестокий. Зачем тебе Чонин? Ему никто не нужен, кроме его единственной, но уже не имеющей возможности, любви. flashback       В обыкновенный, ничем не примечательный день, Чонин ехал в автобусе на учёбу. Уткнувшись носом в тонкий шарф, он листал песни в своём телефоне, выбирая, что послушать. Его внимание привлёк отразившийся в окне парень, который зашёл на остановке. Чонин проследил взглядом по стеклу, пока тот шёл мимо, затем снова усиленно стал перелистывать свой плейлист. (Просто он не из тех, кто влюбляется в незнакомца с первого взгляда). В университете всё шло размеренно и, когда время близилось к обеду, по обыкновению, толпа студентов направлялась перехватить чего-нибудь в буфете. (Эм, забыл сказать, что в университете Чонин был изгоем из-за своей отчужденности и равнодушия ко всему, и со временем он стал мальчиком, над которым можно поиздеваться). В который раз его место в очереди игнорировали, пихая в её конец, на что даже кассирши неуместно хихикали. Чонин никогда ничего не говорил в ответ, часто уходя голодным, а иногда опаздывал на занятия, но с последним кусочком чего-нибудь. В этот раз его судьба была остаться голодным. — Стой, Чонин! — окликнул его кто-то в коридоре на выходе. — Да? — ответил Ким, будто его никто и не унижал весь перерыв. — Вот, возьми, — парень протянул свежую булочку с повидлом и сок. — Если хочешь, я могу покупать тебе на перерыве, что пожелаешь.       Чонин ещё раз равнодушно посмотрел на собеседника и узнал в нём черты утреннего пассажира. Ким согласился принять еду только если парень возьмёт деньги за неё. Незнакомец своим поступком расположил к себе от природы доверчивого Чонина. — Зачем тебе это? — спросил Чонин, жадно откусывая булочку, когда они сидели в беседке около университета. — Над тобой тоже будут издеваться, если увидят рядом со мной. — Что? — усмехнулся парень в ответ, прикрыв рот ладошкой. — Глупости! Ничего подобного не будет. — Как тебя зовут? — Чунмён, — отвечает парень. — Ким Чунмён. — Очень приятно, Ким Чунмён. Тогда я — Ким Чонин для вас, раз всё так официально.       Чунмён выдавил улыбку, посмотрел на довольного, а, главное, сытого Чонина и, прикрыв глаза, подставил своё лицо раннему, ещё плохо греющему солнцу. Ветер гулял по университетскому двору, залетая в беседку и взъерошивая волосы парней. Чонин нашёл всё это милым. Самого Чунмёна милым.       Со временем Чонин стал часто слышать своё имя, которое доносилось из столовой, разливалось гаммой звуков по коридорам и аудиториям. Иногда ему казалось, что Чунмён зовёт его и оборачивался, ища улыбающегося парня, тащившего ему что-нибудь вкусненькое. — Чонин, что тебе принести? — Чонин, подожди меня после пары, нам же по пути. — Чонин, что ты делаешь на выходных? — Чонин, у тебя есть девушка?       От последнего вопроса он, конечно же, предательски краснеет и не знает, куда себя деть, а Чунмён заливается смехом, но требует ответа потому, что «просто интересно».       Так проходит какое-то время. А потом Чунмён исчезает. Совсем.       Не отвечает на звонки и смс друзей и не берёт трубку, когда звонит Чонин. Лишь изредка присылает только ему обычное: «у меня всё хорошо, не беспокойся», что Чонин уже давно перестал принимать за «нормально». Однажды в деканате сказали, что Чунмёну грозит отчисление за пропуски, и Чонин вымаливал ректора дать ему адрес, где живет Чунмён. Он обещал, что поговорит с ним, и мужчина согласился, потому что оба студента были хорошими. Чонин сорвался к дому Чунмёна, но, просчитав, что это далеко, взял такси. — Быстрее, быстрее! — кричит он водителю, а тот лишь пожимает плечами, бубня что-то об ограничениях скорости, но Чонину было плевать на это. Ему казалось, что у него мало времени.       Таксист подъехал к многоэтажному дому. Парень отдал ему деньги, бросив короткое: «сдачи не надо» и рванул в здание, где на первом этаже находилась квартира Чунмёна. Подъезд был старым, крашенные стены давно уже потрескались, составляя узор из паутины времени. Чонин отдышался и позвонил в звонок. Никого. Он звонил снова и снова минут десять, затем начал стучать ногами и руками по хлипкой двери, которая чудом держалась на петлях. — Чунмён, открой мне! Я знаю, что ты там! — кричал Чонин. — Чонин, это ты? — послышалось за дверью. — Уходи, прошу тебя! — Открой! Я не уйду отсюда, пока ты не объяснишь мне, что происходит. Тебя исключат! Твоё будущее... — Чонин перешёл с крика на шёпот. — Чунмён, пожалуйста! Ведь я… Ведь мы… — Я не могу, прости.       От этих слов у Чонина начинает звенеть в ушах, и он уже не просит открыть дверь, а отходит на три шага дальше и выбивает её. Дверь, не выдержав силы, падает вперёд, в квартиру, пока дверная ручка вместе с замком бьются о стены коридора. Недалеко от двери стоял опешивший Чунмён. Повисает тишина. Он, будто одумываясь, закрывает своё лицо руками и бежит в другую комнату. Чонин срывается за ним, спотыкаясь о дверь, но, удержавшись и не упав, почти догоняет Мёна. Чунмён запирается в ванной. — Я выломаю и эту дверь, лучше открой! — тяжело дыша произносит Чонин, когда дверь закрывается прямо перед его носом.       И Чунмён открывает. Тихий щелчок и Чонин, наконец, видит его. А на лице...       Мён плачет, смотрит на него и не знает, куда деться. — Твоё лицо... — только и выдавливает из себя Чонин. — Не смотри! — резко процедил Мён. — Прости меня, я... Я не хотел. Господи, как стыдно!       Чунмён закрывает лицо ладошками и вновь начинает плакать, вдруг чувствуя, как Чонин обнимает его. Крепко… Его лицо украшено татуировкой Чонина. — Глупый, — выдыхает ему в макушку Чонин. — Зачем всё это? Зачем прятать себя от меня? — Но тату, оно… Оно на лице, это уродливо. — Но оно моё.       Мён поднимает глаза и слышит, что его тату появилось у Чонина на лодыжке. Лицо трогает лёгкая улыбка. Чонин пользуется его прикрывшимися на секунду глазами и целует. Нежно, как только умеет.       Он кое-как уговорил Чунмёна начать ходить в университет. Шёпот доносился со всех сторон, а слухи разлетелись быстрее столовских булочек. Так проходит пару месяцев, пока один из преподавателей не сказал Мёну: — С таким лицом ты не сможешь работать врачом.       Чунмён забирает документы из университета и прощается со своей блестящей карьерой. Поначалу поддержки Чонина хватает, но ни один работодатель не хочет брать такого сотрудника к себе. И Чунмён не выдерживает. Депрессия. И если бы Чонин мог ему чем-нибудь помочь, забрать всю боль, которую из-за него пришлось пережить Чунмёну, он бы, не думая, сделал это. Мён всегда улыбался ему, говоря, что что-нибудь придумает, главное, что они вместе. Так думал и Чонин, но постоянно красные от слёз глаза парня говори об обратном. Он уже не мог узнать их. То ли это от усталости, то ли от времени они стали другими. Первым Мён и сдался. Он кричал, пытался бить Чонина, кричал снова, что во всём вина самого Чонина и из-за него он теперь обречён. Но Чонин молчал и кивал в ответ. И плакал. — Ничего страшного, если тебе нечего сказать, — говорил ему Мён. — Иногда тишина ведёт наши мысли в далёкие места. Каждому терпению приходит конец и Чунмён — не исключение. Имя: Ким Чунмён. Дата смерти: 29.08.20**. Причина: передозировка. Летальный исход.       Он наглотался таблеток, уснул и больше не проснулся. Чонин нашёл его на кровати, всего заплаканного, когда спасать было уже поздно. И в этот момент Чонин почувствовал себя таким жалким, таким пустым и ненужным, каким он был до Чунмёна. Он испортил ему жизнь. Парень не выдержал постоянных разговоров за спиной, неприязни общества, а Чонин не спас, не укрыл его от всего этого. И Чонин понял, что больше никогда и никого не полюбит. конец flashback — Я, почему-то, всегда вспоминаю это, когда меня кто-то спрашивает. Даже сидя в своей комнате, где никого нет, с обнажённой душой и чистым рассудком, самостоятельно я никогда не прихожу к этому воспоминанию. И вот, ты снова заставляешь меня окунуться в это дерьмо. — Прости, — шепнул Кёнсу, но очень тихо, будто только для себя. — Нет, всё хорошо. Я даже рад почувствовать себя живым среди однообразия своих дней. Знаешь, иногда я задумываюсь: что меня окружает и что меня составляет? Учёба, бассейн, дом. И всё? Именно! Пусто. Я боюсь, что, когда закончу учёбу, моя жизнь не станет лучше, а, наоборот, потеряет одну из своих составляющих и я снова потеряю себя. И что мне делать? — спросил Чонин, глядя в глаза напротив.       Глаза эти опустились, закрылись, и настолько сильно, что ресницы впились в нежную кожу вокруг глаз. Казалось странным всё вокруг, а самым правильным был только Чонин и его рука в руке Кёнсу. — Прости, прости, — повторял Кёнсу. — Я… я даже не знаю, что делать мне. — Забыть. Это всё, что ты можешь сделать для нас обоих.       Кёнсу всё же уговорил Чонина на ужин, который был благодарностью за спасение утопающего. Столовые приборы на время этого рассказа оба парня отложили сторону, а Кёнсу аккуратно устроил свою ладошку поверх руки Чонина, нежно поглаживая её в знак поддержки. «Тёплые», пронеслось в его голове: «как у Бекхёна». У Кёнсу, с его вечно холодными руками, не было сил согреться и согревать кого-то. И если бы дело было только в кровообращении… — Ты же знаешь, что мне уже поздно говорить «забудь», — отвечает Кёнсу, не поднимая глаз. — Придётся, иначе дальше будет только больнее, — Чонин убирает свою руку из-под руки Кёнсу и приступает вновь к еде. — И, если этот вечер ещё не сильно испорчен, я прошу тебя, давай сменим тему. — Я... я... — запинается Кёнсу. — Хорошо, но я не знаю, что сказать после этого. — Господи, Кёнсу. Любовь убьёт нас всех, поэтому прошу тебя, не задумывайся о моём прошлом.       Чонин наигранно взмахнул ресницами, будто смахнул пыль прошлого, прокашлялся и отпил вина. Кёнсу повторил за ним и вино разлилось по его горлу, смывая ком в нём, который он кое-как сдерживал.

***

седьмое свидание       Бекхён не боялся высоты, наоборот, ему нравилось возвышение над землёй, нравилось смотреть на верхушки деревьев на уровне своих глаз, а потом подниматься всё выше и выше, к солнцу. Он щурился, глядя на него, но не отводил взгляда, как и Чанёль от Бека. Только вот Чанёль боялся высоты и вцепился мёртвой хваткой в поручень, что был в их кабинке на колесе обозрения. — Вот объясни мне, — начал Бекхён, когда они поднялись на половину, — зачем ты так рвался сюда, если боишься высоты? — Я не знал, — отвечает Чанёль, уткнувшись в пол. Его голова была опущена, а грудь тяжело приподнималась от сбившегося дыхания. — Чего не знал? — язвит Бекхён. — Что тут высоко? Ты же не тупой. — Я не знал, что боюсь высоты, — и в этот момент Чанёлю становится стыдно за себя. Он готовится к куче шуток в его адрес в стиле: «Какой большой ребёнок Пак Чанёль» или ещё что похуже: «ссыкло» и тому подобное, но Бекхён лишь протянул ему руку. — Давай свою лапу, пока я не передумал.       И Чанёль, несмело, но протягивает свою большую и горячую ладонь. Он убирает обе руки с поручня, поворачивается всем корпусом к Бекхёну и уже смелее берёт вторую руку парня, глядя прямо ему в глаза. — Ты чего? Уже не боишься? — щурится, посматривая на него, Бекхён. — Боюсь, но не высоты. — А чего? — Я ведь знаю, что ты уйдёшь и не вернёшься. И ничего с этим не поделать.       Бекхёна прошибает током и становится невыносимо жарко от этих слов. Сердце поднывает, а мозг подаёт странные сигналы, на один из которых Бекхён невольно поддаётся. Не разрывая связи цепких рук, на самой верхней отметке высоты Сеульского Колеса Обозрения он совершает самую большую ошибку: Целует Чанёля