Тату. Полюби же (меня), наконец.

      Повисла ожидаемая пауза. Бекхён стоял в проходе, держась за дверную ручку. Его глаза были широко распахнуты, а рот открыт, издавая какой-то скрежет, не понятный ни для кого. Кёнсу вылупился на него в ответ, иногда перемещая взгляд то на Чанёля, то вновь на Бекхёна. Его руки всё ещё держали свитер Чанёля, пока сама горе-модель застыла и не знала, что происходит. — Ну, чего ты там возишься? Снимай скорей, — подал голос Чанёль, держа руки над головой. Они уже начали болеть.       Бекхён резко захлопнул дверь с характерным звуком о дверной косяк, а потом снова открыл, проморгался, набрал воздуха в лёгкие и, наконец, заговорил: — До Кёнсу, вы что творите? — Бекхён включил начальника. — Бекхён? — Чан повернул голову в сторону, откуда исходил звук. — Это ты? — Чанёль, какого ты-то тут творишь? Тоже мне, пирожки нашлись. На рабочем месте. Не стыдно?       Чанёль мигом надел мокрый свитер на себя и начал быстро передвигаться в сторону Бекхёна, чтобы быть подальше от Кёнсу, прячась за миниатюрную спину старшего. — Это не я, — начал Чанёль, показывая на Кёнсу. — Он сам пришёл. — Ну пришёл я, — разводит руками Кёнсу. — Я только помочь хотел. Вон, вся спина мокрая. — Так это ты её мне и намочил. — Я случайно. — Так, стоп! — скомандовал Бекхён. — Уже голова от вас болит. Чанёль, переоденься во что угодно: это подарок за неаккуратного работника До Кёнсу, а вас, Кёнсу, попрошу следовать за мной.       Оба парня синхронно кивнули, и каждый стал выполнять распоряжения, данные Бекхёном. Когда Кёнсу оказался в кабинете директора (а бывал он там только по особым случаям), то он успокоился. Бён сел на свой стол, немного ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу своей белой рубашки. Обе его руки опирались на стол, а скрещенные ноги едва касались пола. Даже в таком положении он умудрялся грозно смотреть на Кёнсу. — А теперь, давай, ты расскажешь мне, как всё было. Я не поверю, что человек, который обращается с реактивами в лаборатории, не смог справиться со стаканом с водой. — Кто это? — Кто это? — вторит ему Бекхён. — Наше будущее лицо. — Кто это? — повторяет Кёнсу, подходя ближе к Бекхёну. — Парень, который будет красоваться на обложке журнала. — Кто это? — Кёнсу подходит вплотную к директору и начинает расстёгивать ширинку Бекхёна, провожая свои руки взглядом, а потом переводя его на глаза напротив. — Парень, которого я заметил в «Ханами»: он просто официант, — Бекхён начинает немного дрожать от ловких рук, которые уже стали блуждать, где им вздумается. — Так кто же это? — Кёнсу наклоняется и начинает массировать член Бекхёна, от чего тот тихо хрипит. Он надавливает сильнее, чтобы директору не хватало воздуха в лёгких, заставляет его открыть рот. — Кёнсу, за что? — тянет Бекхён, когда тот начинает массировать сильнее. Его затыкают поцелуем. Жадным, горячим. Он спускает с Бека брюки вместе с трусами. Кёнсу начинает водить рукой вверх и вниз по члену. — Кто это? — с этими словами он опускается вниз и берёт в рот его член, обводя языком головку, отчего у Бекхёна сносит крышу, как и каждый раз, когда Кёнсу так делает. Минет и Кёнсу, как синонимы. Кёнсу любил делать «громкий» минет, причмокивая. Он мычал, посылая вибрации по члену и помогал себе рукой. Сложно сказать, кто из них на самом деле получал больше удовольствия от этого. И, когда Чанёль подходит к кабинету, через какое-то время слышит, перед тем как постучать, громкое бекхёновское «Пак Чанёль!», когда директор кончает, и он не решается войти, а уходит, так и не попрощавшись.

***

      На самом деле Кёнсу сам не понял, что на него нашло. Может, это была нехватка внимания, сексуальное напряжение или банальная ревность — ему плевать. Уже точно поздно начинать разбираться в себе.       Бекхён ему никогда не врал и само осознание того, что его Бекхённи может, а, главное, умеет что-то скрывать, заставляла волноваться Кёнсу. У него самого появилось много тайн, и самая большая была по имени Ким Чонин       Однажды утром, когда Бек просто исчез, прислав лишь смс, видимо, по пути туда, куда он спешил, Кёнсу проснулся от яркого солнца, что заставило его удивиться и прикрыть лицо подушкой. Ему хотелось ещё немного продлить сон в свой заслуженный выходной.       Зазвонил телефон. Кёнсу резко поднялся, приняв позу сидя, пока подушка сползла вниз с его лица. Весь всклоченный, сонный, с еле открывающимися глазами, он начал поворачивать голову в сторону звука и одним глазом заметил телефон. Он поднял своё бренное тело, кряхтя, как старик, запутался в одеяле и недовольно нахмурился, когда понял, что один носок во время сна сполз и его ноге пришлось встретиться с холодным полом. Голова ещё плохо соображала, поэтому он нажал кнопку «принять» и плюхнулся опять на кровать. — Мёртвое тело у аппарата, — прохрипел Кёнсу. — Если ты звонишь по поводу моей души, то я готов тебе её продать, Сатана. — Почему «Сатана»? — донеслось с того конца. — Потому что только он мог будить меня в одиннадцать утра в мой выходной. Меня приучили «ловить момент» и не подниматься с кровати, пока не прижмёт в туалет или поесть. — Ох, я разбудил тебя, прости, — замялся парень. — Чонин, ближе к делу, пока я на связи, — подавил зевок Кёнсу. — Я могу потерять связь с реальностью в любой момент. — Я хотел предложить сходить в кино, если ты не занят.       И Кёнсу бы так хотелось услышать в его голосе смущение или переживание, но голос был ровный и, до ужаса, спокойный. Но он не мог перестать ликовать в душе от того, что сам Чонин позвал его. Он поспешно согласился и стал собираться в кино.       В кино с Чонином.       Парень предложил сходить на сопливую мелодраму, но Чонин настоял на комедии. Кёнсу наигранно надул губы, что никак не повлияло на спасателя, и тот направился за попкорном, пока Кёнсу расплачивался за билеты. Они взяли большой сладкий и маленький солёный, потому что Чонин — самый странный человек на свете. Понял это Кёнсу уже давно, потому что кто ещё ест это пресное угощение?       И до Кёнсу начало доходить, что всё странное, что редко любят в этом мире — любил Чонин. За время их знакомства он узнал немного из его прошлого и какие-то привычки, которые иногда сам замечал. Сочетать не сочетаемое в еде, готовить из странных продуктов, но получать на выходе просто нечто, любить дождь, но прятаться от него... Кёнсу перечислял бы бесконечно, но начался фильм, и он повернулся к экрану, иногда поглядывая на заворожённого парня рядом с собой, который смеялся, иногда в голос над какой-то шуткой из фильма, а его лицо освещал лишь тусклый свет от большущего экрана. Чонин повернулся к нему в середине фильма как раз тогда, когда Кёнсу в очередной раз смотрел на него. Их глаза встретились, и одному показалось, что у него есть шанс, а второй отвернулся, устремив свой взгляд на фильм, где действия подходили к кульминации.       Себя обманывать так приятно… — Т-тебе понравился фильм? — почему-то заикаясь, спрашивает Кёнсу. — Да, — отвечает Чонин. — А тебе? — И мне, — почти шёпотом в ответ. — Ты ведь почти не смотрел.       Они шли по улицам вечернего Сеула. Фонари освещали им путь, а слегка прохладный и ранний весенний ветер гулял по городу вместе с ними, заставляя слезиться глаза Кёнсу.       Машины мчались мимо них, и шум колес стал ещё более невыносим, когда До, сам не понимая, зачем, остановился, позорно краснея, не в силах взглянуть на Чонина, который заметил это и остановится недалеко от него. — Прости, что смутил тебя, — чешет затылок Чонин, — но и ты меня пойми. Было немного странно весь фильм смотреть на меня, а не на экран. — Извини, — только и давит из себя Кёнсу. — Я хотел…       Кёнсу не смог закончить. Он не знал, чего он на самом деле хотел. Хотя, знал лишь одно.       Он хотел Чонина рядом с собой. Всегда. Он хотел его не как всех его парней и девушек на одну ночь, а примерно так, как хотел его Бекхён. Чисто и искренне. И, чёрт побери, с любовью. И, когда Кёнсу признался себе в этом, он не смог сдержать слёз, что предательски покатились из его глаз, падая на пальто. Он представлял, как уродливо он сейчас выглядит в глазах Чонина, пока тот молчал. Ким отвёл его подальше от людских глаз и, когда они были уже одни, наконец, спросил его: — Почему ты плачешь? — Я не знаю, — хрипит Кёнсу, — я ничего не знаю. Я не знаю, не знаю... — повторял от снова и снова. Он хотел сказать что-то, но на выходе получалось лишь это. — Тшш, успокойся, — Чонин схватил его за руки и поднял на уровне глаз, пока тот сжал их в кулачки. — Я не смогу тебе помочь, если не узнаю, в чём дело.       «В ком дело»       Кёнсу смотрел на него слезящимися глазами, которые были такими уже давно вовсе не из-за ветра. Он всё думал и думал, а потом вздохнул и… — Я люблю тебя. Нет, правда люблю. Глупо слышать это от человека, тело которого просто кишит этими уродливыми рисунками. Они все уродливы, кроме одного. Кроме твоего на моём теле. Чонин, прости меня. — Нет, это ты прости меня, — прерывает его Ким. — Я должен догадаться и прекратить всё, пока не стало слишком поздно. Я не могу ответить тебе взаимностью, потому что… Потому что я не полюблю тебя никогда. Я просто не сумею.       Кёнсу не верил его словам. Будучи влюблённым много раз, он не мог понять того, что говорил ему Чонин. В отчаянии, он кинулся к нему на грудь и прижал к холодной стене здания, у которого они стояли. Чонин подумал, что Кёнсу плохо и постарался прижать его как можно ближе. Они встретились взглядами. Оба молчали. Чонин хотел что-то сказать, но не мог. Да и что бы он мог сейчас путного высказать?       Кёнсу прикрыл глаза и отчаянно, не требуя ответа, накрыл его губы поцелуем. Чонин не отвечал, не размыкал губ и не отстранялся. Он просто стоял, обнимая Кёнсу и чувствуя, как тот немного вздрагивал от приливающих слёз. Кёнсу понимал, что ответа не будет. Он делал это для Чонина, хотя, на самом деле— лишь для себя. И когда Кёнсу отстранился и открыл глаза, ему показалось, что глаза Чонина из чистого стекла или льда. Они ничего не кричали, лишь бездонные зрачки топили Кёнсу. Он не умел плавать в них. Он видел в них столько боли, сколько не видел никогда ни в чьих других, даже в глазах Бекхёна, когда тот ищет своё тату на чужом теле.       И, казалось, что его сердце, его кровь не яркого алого цвета, а серого, как туча в пасмурный день. Сам Чонин был пасмурный. Он был тучей в жизни Кёнсу и, если это так, то он хочет вечно жить под дождём, без ясного солнца.       Бекхён был ярким, как солнце, и даже ярче солнца. Тьма разлеталась рядом с ним. — Я же говорил, — шепчет Чонин, — я безнадёжен. Я, как машина, машинально и живу. Посредственное существование от потребности к потребности. Ты зря надеялся, совершая насилие над собой. Проблема не в том, что я не могу любить, а в том, что я и не хочу.       Кёнсу всё смотрел непрерывно в его глаза — теперь он точно знал, где мог увидеть намного больше отчаяния, чем видел в человеке напротив: его собственные глаза сейчас, его взгляд кричали дикой болью, которая шла прямо из сердца. — Нет! — всхлипывал он. — Я не верю! Это чушь. Ложь! Ты же любишь до сих пор Чунмёна… — Но он мёртв, — оборвал его Чонин, — у меня есть лишь память о нём и фото. Я ничего не могу с этим поделать, как и ты ничего не можешь поделать со мной.       Парень снова закатился слезами, схватился за куртку Чонина и лицом уткнулся в его горячую грудь. Он стал успокаиваться, чтобы услышать его стук сердца. Своё сердце он слышал отчётливо. Оно билось о рёбра, буквально скребясь по ним.       Стук сердца Чонина был ровным, глухим и спокойным. С таким эмоциональным воздержанием он легко мог бы обмануть любой детектор лжи. С той же лёгкостью он и обманывал себя и всех людей вокруг.        Он больше не мог выдерживать это. Всё слишком затянулось. Парень взял в свои руки ладошки Кёнсу, что сжимали до сих пор ворот его куртки, и прижал их к своим щекам, а До поднял на него свои красные от слёз глаза. — Нужно смириться и жить. Жить, как угодно. Мне жаль, — сказал Чонин так нежно, как только смог.       Кёнсу кивнул или просто встряхнул головой, отгоняя прочь ужасные мысли, что сейчас буйствовали в его голове. Он вытер глаза, шмыгнул носом и сделал шаг назад. Парень напротив улыбнулся ему и протянул руку. До несмело пожал её в ответ. На ладони Кёнсу, на лицевой её стороне, красовалась татуировка в виде треугольника и узора внутри него.       Тату Чонина.       Спасатель уверенно пожал руку парня и, как ни в чём ни бывало, направился дальше гулять с Кёнсу по улице, ведь оставить его в таком состоянии он не мог.

***

      В это время, пока Кёнсу был в кинотеатре, Бекхён проводил своё предпоследнее, девятое свидание с Чанёлем. И от этого грустно было обоим.        Оно не было особенным. Обыкновенный вечер, обыкновенная еда, музыка, но необыкновенные глаза, что устремлены на Чанёля, которые сводили его с ума даже во сне, когда он надеялся, что сможет хоть на мгновение перестать думать о Беке, чтобы просто поспать. Все попытки были тщетны. Эти карамельные глаза не могли просто так выйти из головы, как не мог и сам их обладатель.       А что же сам Бекхён? Ничего. Всё так же ничего. — Слушай, Чан, а ведь «Ханами» — это на японском. Ты ведь любишь японский, да? Просто так ты бы туда не устроился, — Бекхён «с интересом» копается ложкой в своём мороженом, сидя напротив Чанёля за столиком в кафе, куда предложил сходить он сам. И плевать, что на улице только +10С и сильно дует ветер. Он скучал по этому десерту уже очень давно, поэтому сразу же загадывает желание, когда впервые в этом году ему удалось его отведать. — Да, я потихоньку учу язык, хотел посетить Японию, а если повезёт, то и учиться там, но это лишь наивные мечты, — отвечает Чанёль, поджимая губы и улыбаясь, вскидывая брови вверх, из-за чего на его лбу появляются некрасивые складки. — А что? — он смотрит на Бека и подносит ко рту ложку, жадно захватывая и проглатывая её содержимое. — Мне стал интересен этот язык, да и вообще культура. Я нахожу его необычным. Расскажи мне что-нибудь, что заставляет тебя восхищаться или застаёт врасплох, — Бекхён довольно щурит глаза и ждёт ответа на вопрос. — Наверное, ты знаешь, что в японском языке есть три разных способа сказать «я люблю тебя», — после некоторых раздумий говорит Чанёль. — Об этом часто говорят, поэтому я не особо тебя удивлю. Но именно этому я и удивляюсь. И именно этого я не понимаю. Daisuki — говорят друзьям, Aishiteru — говорят любимым, Koishiteru — родственной душе. И мне понятны первые два. Эти чувства каждый испытывал, а вот третье… Что это за уровень такой? Когда человек перестает тебе быть другом, но романтических чувств к нему нет, ты знаешь? — Чанёль вздохнул, чувствуя, что его монолог затянулся, хотя Бекхён отложил своё мороженое и увлечённо его слушал. — Я вот — нет, я не понимаю. Кто бы объяснил ещё, — он почему-то обиженно начал смотреть на улицу, через окна заведения. — Я думаю, что я понимаю это, — немного сдавленно говорит Бек.       Чанёль резко поворачивается к нему и смотрит, смотрит, смотрит… Своими большими и испуганным глазами смотрит прямо на него и не спрашивает ответа на вопрос, который мучил его всё это время, потому что боится его и всем сердцем хочет оказаться не правым в своих догадках. Ведь, если он прав и Бек действительно знает, как можно так любить, то без сомнения — так он любит Чанёля.       И Чанёля не радует, что его любит Бекхён. Совсем ни капли. Не так. Всё не так. — Я думаю, что именно так меня любил Кёнсу, — режет тишину голос Бекхёна, — иначе как это ещё объяснить? Только любовь могла заставить его терпеть меня все эти годы, но с друзьями не спят, а у любовников есть тату не в одностороннем порядке. Получается, что я для него — лишь родственная душа или что-то вроде этого, — Бекхён давит из себя улыбку, которая кажется Чанёлю вымученной и неживой. — И что собираешься с этим делать? — Н и ч е г о, — отчётливо произносит Бек.       Чанёль хмурится, смотрит на своё растаявшее мороженое, которое из аккуратные шариков превратилось в бесформенную жижу и понимает, что желание есть это окончательно пропало, а Бекхён успел доесть своё.       И, он всё-таки загадывает желание по случаю первого мороженого в новом году, хотя всё ещё считает эту затею глупой и напрасной: «Пусть Бекхён никогда не забудет наше десятое свидание»