Тату. Полюби же (меня), наконец.

      Чанёль долго смотрит на Бекхёна, не решаясь озвучить ему свою же идею, которая кажется ему немного глупой, но вполне заманчивой, поэтому набирает чуть больше воздуха, чем обычно, в лёгкие и говорит: — Давай поедем сейчас в моё кафе? Я хочу кое-что сделать для тебя.       Бекхён отвлекается от соскребания последних остатков своего мороженого со стенок чашки и вопросительно смотрит на Пака, но тот отказывается говорить, зачем именно им туда надо и что он хочет сделать для Бека.       Когда они приехали, часы показывали два ночи и в кафе уже никого не было. Кёнсу не звонит, а Бек не спешит писать смс о своём позднем приезде или вообще отсутствии этой ночью. Парни стали будто на одной волне, пропадая в одинаковое время, не требуя друг от друга отчёта.       Бёну кажется, что что-то в этом месте изменилось, и дело вовсе не в новых милых шторах или других скатертях (которые Бек бы убрал, была б его воля), вовсе нет. Под пристальным взглядом Чанёля ему невыносимо жарко и душно, и кафе из скромного заведения превратилось в сцену, где он ведущий актёр, к которому прикована всего одна пара требовательных глаз.       Чанёль в это время быстренько сбегал на кухню и принёс пирожные. Бек сопротивлялся, говоря, что уже поздно и ночью он не позволит себе десерт, но сдался, ибо безе — его маленькая слабость, а взгляд Чанёля — большая. Тот, в свою очередь, довольно улыбается от уха до уха и идёт к небольшой сцене на другой стороне зала от барной стойки, настраивает какую-то аппаратуру, названия которой Бекхён не знает.        Чан что-то бубнит себе под нос, пока проверяет всё, затем встаёт с пола, разобравшись с проводами, вздыхает и смотрит на Бекхёна, которого прошибает током от его взгляда, а потом он понимает, что Пак садится за синтезатор и начинает играть. Костяшки на руках белеют и колени дрожат. Руки сильно сжимают их, чтобы унять дрожь: ведь Чанёль ещё и поёт для него, а это, чёрт его побери, непередаваемо словами! Свободное падение. John Legend — All Of Me (Park Chanyeol cover)       Пак пел, будто в мире существовали только они вдвоём. Бекхён наслаждался его голосом, вслушивался в текст и понимал, что всё это для него. Весь Чанёль сейчас был только для него. Его любили самой настоящей, чистой любовью, которую сам Бек дарил Кёнсу каждый день.       Сидя за барной стойкой, которая была недалеко от сцены, где пел Чанёль, даже на таком расстоянии он дышал в такт каждой его ноте. Кёнсу никогда не пел для него так.       А Чанёль пел. Вот он, самый искренний в его жизни. Сердце ныло от тоски и разрывалось от того, что он поступает с этим парнем так же, как поступает с Беком Кёнсу, и он ничего не мог с этим поделать. Бекхён просто может дать ему то, что он хочет, и исчезнуть из его жизни, вползая обратно в свою рутину и жизнь в «любви».       «Мы в ответе за тех, кого приручили» — пронеслось в его голове. А кто в ответе за того, кто приручил? Что теперь ему делать? Что делать, если ты — маленький принц, а твой лис — это самое прекрасное, что ты видел в своей жизни? Он смотрит на тебя своими большими глазами, его длинные острые уши всегда готовы слушать твой голос.       И самое ужасное, что этот рыжик знает, что ты уйдешь, но всё равно смотрит на тебя, моля об обратном. Ты, конечно же, можешь закрыть глаза, развернуться и уйти, но твоё сердце… Оно ведь так не может. Что это? Что это за чувство такое? Так тоскливо от мысли об уходе, так паршиво от собственного поступка и так мерзко от самого себя. Но ты уходишь, ведь дома тебя ждёт твоя роза. Такая колючая, с шипами, ради которой ты готов на всё, поэтому и поливаешь её, даришь любовь, хотя уже давно понял, что в ответ от неё ничего не получишь. Так почему принц оставил лиса и любил розу? *       Чанёль старается петь хорошо, вкладывая как можно больше своей души. Он ещё не знает, что скоро эту самую душу растопчут, и он будет долго соскребать её с паркета этого заведения. Он ещё не знает, что тату Бекхёна будет сопровождать его всю жизнь, как единственное, что осталось у него после этого парня. Он не хочет этого знать.       А Бекхён лишь смотрит неотрывно на Пака и еле заметно улыбается, чтобы не испугать парня глазами, полными непрошеных слёз. Пусть он думает, что Бек всего лишь поддался эмоциям.       Чанёль играет на синтезаторе, умело перебирая белые и чёрные клавиши. В моменты, когда нужно тянуть, он прикрывает глаза и легонько кривится, иногда немного ёрзает на стуле. Открывая глаза, он снова устремляет свой взгляд на Бекхёна.       Каждый раз Бек вздрагивает от этого, прячась за пеленой ресниц, чтобы сморгнуть свои слёзы, потом вновь смотрит на Чанёля, который кажется грустным.       Ведь, почему человек грустит? Потому что тот, кто ему дорог — не рядом. Бекхён далеко, но не в плане расстояния. Их души — будто два перпендикуляра, только на разных плоскостях. И пока Пак стремится к Бекхёну, тот уже в бесконечности.       Директор неглупый и знает английский, поэтому всё понимает. Всё, что хотел сказать ему Чанёль. И, когда он отстраняется от своих мыслей, становится слишком поздно, ведь Пак стоит уже рядом с ним, смотрит на сидящего на высоком барном стуле Бека откуда-то сверху и так, чёрт бы его побрал, нежно гладит одной рукой по щеке, а другой слегка сжимает плечо, что Бён замирает и не может отвести глаз от Чанёля, пока тот наклоняется к нему всё ниже и ниже, сокращая расстояние между их губами.       Губы Бекхёна размыкаются раньше, чем Чан накрывает их своими, а сам Бек первый сокращает расстояние между ними, подавшись вперед, спрыгивая со стула и обнимая Чанёля. The Weeknd — Angel       Руки Бекхёна быстрее его мыслей. Они спутаны и медленно, как в бреду, кружат его голову, пока руки во всю блуждают по чужому телу. Чанёль, понимая, что Бён будто глина, весь такой мягкий в его руках, тут же проникает языком, углубляя поцелуй. Он проводит им по родному ряду зубов, нёбу и везде, где только возможно, но самое сладкое он получает, когда его язык встречается с языком Бека, и те начинают маленькую войну, в которой Бён проигрывает, тихо постанывая в поцелуй. Пак рывком усаживает того на барную стойку и кладёт свои руки на бёдра, идеальные бекхёновские бёдра, те самые, о которых он грезил уже несколько месяцев, нежно поглаживает их и переносит свою руку на внутреннюю сторону, ведя к паху, немного надавливая на него, вызывая волну мурашек у Бека.       Бён задыхается и отстраняется от губ Чана, глядя ему в глаза. Чанёль молчит и смотрит на него, а затем снимает с себя свитер и успевает лишь расстегнуть ремень и снять футболку Бека. Директор начинает активно избавлять себя и Пака от одежды, разбрасывая её куда угодно, целуя нос, щёки, шею, ключицы: всё подряд.       Сердце Бека стучит ещё сильнее, когда они оба оказываются полностью голыми. Дыхание сбито, и невыносимо тяжелый, раскалённый воздух жжёт лёгкие парней. Чан припадает к шее Бека и прикусывает кожу, оставляя метки, засосы, чтобы Бекхён знал утром, что всё это было на самом деле и вовсе не сон, а сам Бён откидывает шею назад, предаваясь ласкам, о которых так давно мечтал.**       Чанёль замечает, что пирожные с кремом остались нетронутыми, и тянется к ним, взяв пальцем немного крема и оставив его на сосках, а потом обводит их языком, слизывая сладость. Бек постанывает чуть громче от этого и жмурит глаза, чувствуя, что только от одного паковского рта хочется кончить. Немного крема остаётся в уголках губ Чана и Бек тянется за новым поцелуем. И получает его. Всего Пака. Дальше обоим сносит крышу от напряжения и желания. Чанёль, всё ещё выцеловывая Бека, начинает водить рукой по его аккуратному члену, надрачивая, пока тот бьётся в агонии новых ощущений, когда Чан проводит пальцами по головке, размазывая по всему члену смазку.       Бекхён немного задумывается о своей роли актива и провожает свою девственность уже в полной мере, когда руки Чанёля по-хозяйки ложатся на его бёдра и поворачивают его на все 180 градусов. Пак говорит ему залезть коленями на барный стул и Бек готов выполнять любые приказы, лишь бы чанёлевские пальцы, которыми он растягивал Бёна, поскорее сменились членом.       Бек держится одной рукой за спинку стула, а другой — за стойку, пока Чанёль мучает его своими ласками, творя своими руками нечто, как кажется Беку. — Хватит…я...уже… Чанёль, прошу… — Бекхён тяжело дышит и пытается внятно произносить слова.       Чанёль ведёт рукой по волосам Бека, оттягивает его голову назад, второй ведёт по спине, по бокам, немного пощекотав, а затем к округлым ягодицам директора, сминая их, и начинает неспешно, боясь причинить боль, входить, давая привыкнуть к каждому новому сантиметру и ощущению. Когда Чан оказывается внутри полностью и Бек слышит, как бёдра Чанёля шлёпнулись о него, тот хватается двумя руками за край стойки и напрягает руки. Чан делает то же самое, поставив руки шире, и целует Бёна в лопатку. — Поехали, — шутит Бекхён, который привык руководить парадом. У него премьера.       И Чан начинает двигаться навстречу податливому телу, пока сам Бён, с откинутой назад головой, жадно глотает воздух и думает о том, как бы не упасть со стула и как бы не умереть сейчас от кайфа. Грудь Бека иногда встречается с холодным краем стойки из-за размашистых толчков, и он вздрагивает от этого каждый раз. Он пытался давить в себе стоны, но новый толчок — и Бек стонет, теряя голос и разум одновременно. — Бекхён, — шепчет Чан, ускоряя темп, — я люблю тебя.       Бек почти воет от этих слов, которые сопровождают его волной удовольствия и судорог. Чанёль ещё двигается пару раз инстинктивно, а потом садится рядом на соседний стул, пытаясь перевести дыхание. Бек, всё ещё на коленях, приподнимается и упирается руками в стойку. Из глаз покатились слёзы. Пак Чанёль официально признался ему в любви.       Бекхён знал, что не достоин того, но сейчас он не мог показать всё то отчаяние, что закралось в его сердце. — Я… — начал Бек, — мне нужно домой. Я думаю… И тебе тоже. Чанёль хмыкнул в ответ, будто всё прекрасно понял, и стал собирать разбросанные вещи.

***

      Что-то болит. Что-то очень сильно болит сейчас внутри грудной клетки. Кёнсу, даже со своими медицинскими знаниями уверен, что это не сердце. У него его просто нет. Но, тем не менее, это «что-то» так ноет, что хочется разорвать грудь и вырвать его вместе с нервами, завязав аорту в узел и умереть на месте, без шанса на спасение. Хотя, наверняка спасатель Чонин пришёл бы к нему на помощь…       Дома подозрительно тихо. Немую пелену нарушают лишь шуршание пакета, что сейчас у До в руках, и звонкие удары бутылок в нём. Он, не включая свет в коридоре, разувается и идёт в пальто на кухню, затем скидывает его по пути на диван и ставит пакет на стол.       Голова подкидывает картины этого вечера. Он держится руками за спинку стула и смотрит куда-то в потолок. Ничего, совсем ничего. Только люстра на три лампочки и больше ничего. Кёнсу закрывает глаза и пытается глубоко вдохнуть, но вместо этого он давится воздухом и скулит от боли в груди. Ком в горле подкатывает всё выше и он давится и им. Кашель, сухой. Кёнсу не может больше сдерживаться и продолжает скулить, медленно садясь на пол. Слёзы, которые казались ему уже давно прекратившимися, снова скатываются из его глаз, оставляя влажные дорожки на щеках. — НАДОЕЛО, НАДОЕЛО! — кричит Кёнсу, ударяя по невиновным кухонным шкафчикам. — Бесит!       Он открывает глаза и вспоминает о содержимом в пакете. Тут же подскакивает к нему и, раздавленный, в почти бессознательном состоянии, начинает судорожно открывать одну из бутылок. Из горлышка до него доносится едва уловимый ванильно-кондитерский аромат, и Кёнсу мысленно посылает стаканы куда подальше, отпивая виски прямо из бутылки. По горлу разливается приторно-сладкий, крепкий алкоголь, который разъедает ком в горле, и его остатки стекают вниз, а вместе с ним — и сомнение Кёнсу. Он больше так не может И не хочет 4:37       Бекхён возвращается домой надеясь, что Кёнсу уже давно и сладко спит, но подозрительный запах алкоголя настораживает его. — Кёнсу? — не очень громко начал Бек, вешая ключи на привычное место и проходя дальше по коридору. — Милый, ты спишь? — ещё тише добавляет он. — «Милый», — язвительно раздаётся из кухни. — Не сплю. — Что ты делаешь? — спрашивает Бён, включая свет на кухне, и застаёт пьяного Кёнсу на полу, с почти выпитой бутылкой всё того же виски. — О боже, До Кёнсу, что тут происходит? Почему ты в хлам пьяный? — Потому что Я так захотел, — До щурится из-за яркого света, от которого он уже успел отвыкнуть. — И мне плевать, что ТЫ об этом думаешь, — он делает ещё глоток.       Бек подходит к До и выхватывает из рук бутылку. Кёнсу в шоке смотрит на парня снизу вверх и тянется за ней, чтобы забрать назад, но Бён поднимает её выше, показывая, мол, что не отдаст. До громко цокает и, не без труда, встаёт на ноги. — Ну, и что дальше? — спрашивает Кёнсу, глядя на Бека. — Ты пойдешь спать, — спокойно отвечает тот. — Я не об этом, придурок, — смеётся Кёнсу. — Дальше что? Ты так и будешь бегать за мной?       Бекхён впадает в ступор от его слов. Все эти три года они никогда не поднимали эту тему, и сейчас, после событий с Чанёлем, он не знает, что ответить, и стоит молча, пытаясь мысленно унять бушующее сердце. Кёнсу выхватывает бутылку из рук задумавшегося Бека и допивает содержимое, даже не глядя на Бёна. — Я не понимаю, — мямлит Бекхён. — А что тут непонятного? — говорит Кёнсу, когда допивает. — Сколько ты ещё будешь мучить меня? Да, да. Именно МЕНЯ! Ты думаешь, мне нравится всё это? Да ты эгоист, который завёл себе игрушку. Хотя, так было сначала. Ты прекрасно себя чувствовал в этой роли, но потом заставил меня играть в это. Теперь я тут законченный эгоист и кукловод, который руководит безотказной марионеткой. Боже, всю жизнь прям мечтал поступать, как кусок дерьма и потом чувствовать себя так же! — Кёнсу набирает больше воздуха в лёгкие, замахивается и бросает уже пустую бутылку в стену, а та, в свою очередь, разбивается оглушительно, как и речь Кёнсу. — МНЕ НАДОЕЛО! — кричит он на Бека. — Мне надоело чувствовать себя виноватым в том, что я не могу тебя полюбить! Я! Не! Люблю! Тебя! И не любил никогда! Господи, мы три года спим, и можно с уверенностью сказать, что не полюблю! Бён, ты жалок, даже в моих глазах. Ты не слышишь шёпот за спиной на работе? Знаешь, как тебя называют? "Собачка До." Тебе не кажется, что это унизительно в первую очередь для тебя?        Сейчас перед Бёном стоял будто другой человек. "Его любимый Кёнсу сейчас мирно спит, а этот парень не мог являться им. До бы никогда такого не сказал. Нет, конечно нет. Всё не так!" — думал про себя Бекхён, но действительность говорила об обратном. Пусть Бек сам загнал себя в эту ловушку по своей воле, но он никогда не думал, даже не мог представить, что чувствует Кёнсу на самом деле. А Чанёль? — Чанёль... — тихо шепчет Бекхён, осознав, что он натворил.       Сердце немного сжалось. Он думал, что Чанёль пользуется им и разрешил ему это, но, по сути, Бекхён сам пользовался Паком и сейчас, наверняка, тот чувствует себя так же паршиво, как Кёнсу. — Чанёль? — повторяет за ним Кёнсу. — Ах, Чанёль. Это его засосы на твоей шее? — Бён резко хватается ладошкой за свою шею, на что Кёнсу давит смешок. — Ой, да брось! Ты думал, что я оглох, когда ты кричал в оргазме его имя? Я просто промолчал на это. Мне плевать, с кем ты спишь, кроме меня. Главное — не зарази. — Кёнсу, хватит! — не выдерживает Бек. — Поговорим утром. — Пять утра, доброе утро, милый, — смеётся До. — Ты же понимаешь, что больше так продолжаться не может?       Бек испугался, услышав эти слова. Больше всего в жизни он не хотел потерять Кёнсу. — Ты прав. Но я прошу тебя, давай поговорим об этом, когда оба выспимся. Я устал, Кёнсу, я так устал, — трёт виски Бек.       У Кёнсу тоже не осталось сил на всё это. Он соглашается и ложится так, не приняв душ и толком не раздевшись. А Бекхён всё же идёт в душ, чтобы побыть немного одному. В какой-то момент, в душе, он упирается руками в стену и начинает беззвучно плакать, сожалея, что мучил сразу двух людей.       Одного — три года, а другого — пару месяцев. И пока не ясно, кому он навредил больше: не любящему его Кёнсу или Чанёлю, который сегодня сказал то, что мечтал услышать Бекхён те же последние три года.       — Бекхён, я люблю тебя.

***

      Если бы Бекхён знал, что это будет самое тяжёлое утро в его жизни, то он, пожалуй, пожелал бы вовсе не проснуться, а проспать так миллион лет в одиночестве. Если бы Бекхён точно знал, что утром его не встретит улыбка и вкусный завтрак Кёнсу, то он бы, бесспорно, перестал дышать, перекрывая себе кислород всеми возможными способами. И если бы он знал, как всё это кончится, то он, наверняка, лёг бы под поезд, чтобы тот раздавил его несчастное сердце. Если бы только он знал…       Бек стоит около окна. Занавески слегка колышет ветер, который дует из форточки. Чай в его руках уже остыл и не представляет для Бекхёна никакого интереса. Бён думает, что ближайший день — тоже. Пальцами лениво перебирая занавеску, он думает о том, как утром Кёнсу не оказалось рядом, а холодная соседняя подушка будто шепчет, что её хозяин ушёл давно. Его лицо морщится от этих мыслей, и он решает вылить чай в раковину.       Взгляд падает на осколки от бутылки, которую вчера разбил Кёнсу, и Бек думает, что нужно убрать их. Большие осколки можно легко взять руками и выбросить так, для начала, но Бекхён тут же режется ими. Случайно, конечно. Неглубокие, но длинные и, поэтому, с виду внушительные раны, заливая кровью, будто опьяняли Бёна. Он смотрит только на свою окровавленную руку и идёт в ванну, затем оглядывает себя в зеркало перед тем, как промыть рану, и взгляд падает на шею, всю исписанную метками Чанёля. Бек начинает вести линии из своей же крови по шее, между засосами, подражая созвездиям на небе. И ему вовсе непонятно: почему ему приятно покрывать своей кровью метки и смотреть на себя?Его даже не пугает это.       И пока горячие струи воды смывают с него кровь и пот, он не может отчётливо услышать свои мысли, а тишина вокруг и отсутствие Кёнсу сводят его с ума.

***

— Может, махнём куда-нибудь? На море, или к океану? Мы могли бы отдохнуть. Думаю, что начальство даст тебе оплачиваемый отпуск. — Зайка, я плавать не умею.       Бён, сидя в своём кабинете и держа лист в руках, который только что дала ему секретарша, понимает, что они уже никогда не поедут с Кёнсу в отпуск. — У меня есть парень. Уже три года вместе. — А ты у него есть, мм?       Возможно, что он даже его никогда и не увидит, потому что в руках у него заявление Кёнсу на увольнение по собственному желанию. — Он оставил это утром и ушёл, — говорит секретарша. — Я спросила, не хочет ли он что-то передать, но он ответил, что ему больше нечего сказать, а причина — нашёл более выгодное место работы. — Хорошо, — вздыхает Бекхён. — Спасибо, Чанми, я понял, ты свободна.       Девушка поклонилась и вышла. Бён психует и сбрасывает рывком все бумаги со стола, а те послушно летят на пол. Кёнсу соврал ей насчёт причины, и Бек прекрасно это понимает. Он запускает пятерню в волосы и сильно сжимает их, пытаясь унять истерику и волну накатывающих слёз.       Но он не может. Всё это слишком…

***

18:33       На работе ему было откровенно паршиво. Секретарша занялась поисками нового сотрудника, но такого, как Кёнсу, найти сложно. Он был просто незаменим. И дело даже не в работе, потому что Бекхён сейчас чувствует такую огромную дыру в сердце, когда замечает пропажу его вещей из шкафа. Любимая ложка До тоже исчезла, а вместе с ней — и последние остатки надежды Бёна.       На столе его ждала банальная записка, с текстом: «не ищи меня, я обещаю, что буду счастлив». И самое обидное, что Кёнсу знал, что именно хотел бы прочесть Бек. Именно то, что любимый обещает быть счастливым…       Проходит около месяца с тех пор, но привычка Бекхёна есть полезные завтраки всё никак не унимается. Завтраки, кстати, всегда проходили в тишине и некой грусти. В кафе Бек не ходил после ночи с Чанёлем, а сам парень не писал и не звонил. И Бён понимает, что это часть уговора — исчезнуть из жизни, но сейчас он думает о Паке чаще, чем когда они «встречались».       Однажды утром, когда ему в очередной раз приснился Кёнсу, а на кухне мнимо пахло кофе, Бекхён решает, что ему стоит зачем-то встретиться с Чаном. От одной этой мысли его кровь то кипит в жилах, то леденеет. Хочется приложить холодные ладошки к пылающему сердцу и дышать, дышать, пока собственное тяжёлое дыхание не перестанет раздражать.       Его трясет, когда он заходит в «Ханами» и, конечно же, как истинный мазохист, Бек садится на тот самый стул, на котором его душа чуть не покинула тело. Колени покрылись мурашками, а на пояснице проступил пот. Мысль о том, что в любом месте и в любое время сейчас может появиться Чанёль сводила с ума. Но его нигде не было. — Простите, — обращается он к бармену, — а Пак Чанёль сегодня работает? — Пак? — удивляется бармен. — А Пак Чан… Так меня взяли на работу вместо него, — Бек пропускает удар своего сердца. — Он уехал, поэтому и уволился. — К-куда? — голос предательски дрогнул. — В Японию, кажется, учиться. Он как-то говорил, что давно мечтал, и ему необходимо уехать. — И давно он, ну, уехал? — Неделю назад. Ребята говорили, что в последнее время он был очень странный. Всегда в своих мыслях где-то был, и постоянно держал в руках телефон, будто ждал звонка от кого-то. Кто-то даже видел его после смены однажды тут, сидящим на соседнем от вас стуле, — бармен бросает взгляд в ту сторону. — И он смотрел туда, где сейчас сидите вы. — Я... — начал Бек, — кхм, скажите, а он пел в кафе? — Пел, но только одну песню.       Бекхён не спрашивал, какую именно. Он и так знал. Поблагодарив бармена, он срывается с места и бежит домой, потом одумывается и берёт такси, в котором почти задыхается. Дома он запирается в ванной и звонит Чанёлю, но абонент вне зоны обслуживания и Бек материт ту самую зону, посылая к чертям, и бросает телефон в стену, треская плитку и, наверняка, телефон. Плевать.       Ему плевать, потому что он сидит на полу, поджав колени, и плачет, плачет навзрыд, так отчаянно. И кричит что-то о несправедливости и о том, что его все оставили. Потом поднимает голову, встаёт и подходит к зеркалу. — Ты больной! — кричит он отражению. — Урод, ЧТО ТЫ НАДЕЛАЛ!? Доволен собой, м? — он презрительно окидывает себя взглядом и кривит губы, а потом вздыхает.       Ему нужен душ. Он раздевается и застывает, как статуя, у зеркала, а потом в голос громко хохочет. Смех превращается в истерику, и эхо в ванной уже больно бьёт по ушам. Бекхён ещё раз подтверждает в мыслях слова, что он полный идиот.       Потому что, немного задевая тату Кёнсу на сердце, по рёбрам Бёна ползёт огромный Феникс, нежно прикрыв часть татуировки До. Бек мрачно смотрит на это, и ему хочется сказать о тату Чанёлю, но его он, как и Кёнсу, найти не сможет. Никогда. Бекхён так и останется с Фениксом навсегда, как с последним, что осталось у него от Пака. Ведь татуировки, в отличие от людей, остаются с тобой на всю жизнь.