Королевский берег

Спустя четыре дня к ним в гости заявился сука-сосед. Ригальдо долго общался с ним на улице, не пуская дальше крыльца и придерживая плечом входную дверь на случай, если Исли придет в голову мысль поучаствовать в беседе. – Чего он хотел? – поинтересовался Исли, когда мужик наконец-то убрался. – Спросил, не будем ли мы против, если он построит себе еще одну «крабью времянку», но на нашей стороне бухты, – неохотно ответил Ригальдо и, взяв железный противень, принялся хмуро разглядывать себя в гладкой поверхности. – Крабье – что?.. – «Крабью времянку», – терпеливо повторил Ригальдо. – Это такой маленький домик для крабов, обычно ставится у воды. Туда можно складывать тех, которые готовятся к линьке, ты же все равно не понесешь таких сразу на торг, в корзине или в ведре они сдохнут. А в домике ползают в морской траве, пока не нарастят панцирь. – Конечно, мы против! – немедленно откликнулся Исли. – Это наша часть берега, а сосед пусть проследует… в Гонал. Я вообще не понимаю, почему у тебя до сих пор нет такого домика! Это же прекрасное изобретенье! – В прошлом году я ставил, – мрачно сказал Ригальдо, – но зимой его задавили льды, а весной унесло штормом. – Значит, он был плохо сделан или не так стоял, – спокойно сказал Исли. – И то, что я услышал о нем только сейчас, спустя столько дней мучения с «линьками» – непростительный проеб. Ригальдо обернулся и рявкнул, оттянув ворот рубахи: – Это проеб, да?! А вот это тогда что такое? Даже в не слишком зеркальном противне легко можно было разглядеть кровоподтеки по обеим сторонам шеи. Ригальдо не мог бы с уверенностью сказать, были ли это следы от нетерпеливых и сильных рук или от слишком жадных поцелуев. За прошедшие несколько ночей они позволили себе многое. Кровать, не рассчитанная на объятия двух «пробудившихся», совершенно точно нуждалась в починке. – Ну, – этот мудила присел за стол, задумчиво сложил руки и пристроил на них подбородок. – Бывает. Сосед разглядел, да? – Он сначала так нагло болтал, а потом начал терять мысль и спотыкаться, и все ел, ел меня глазами, а потом помолчал и тихо так спросил, кто пытался меня душить. Исли рассмеялся. – И что ты ему сказал? – Сказал, что да, мы с кузеном подрались из-за выручки. Надеюсь, это заставит его подумать. – Хорошо, – Исли побарабанил по столу. – Но ты сам виноват – выперся к нему в этой рубахе. Ты бы еще голяком вышел. Он с интересом посмотрел бы на твои шрамы. – Плевать, – буркнул Ригальдо. Он с рассвета как-то сомнительно себя чувствовал и готов был поставить на что угодно: будет гроза. – Да мне, в общем-то, тоже, – Исли пожал плечами. Ригальдо уставился в окно. Исли еще что-то говорил – сперва издевался, потом принялся рассуждать про времянку. Ригальдо слышал его как бы издалека и все думал, думал, что этот балаган скоро закончится. Он не мог прямо ответить Исли, что не занимался многим из того, чем следовало, если собираешься жить на побережье «по правилам», потому что у него все валилось из рук. О каком долгосрочном строительстве вообще могла идти речь, если он не знал планов Номера Один – когда он надумает уйти и куда и, главное, входит ли в его намерения позвать с собой Ригальдо? Все эти дни ему казалось, что их жаркая ночная возня, преходящая в отстраненные дневные дела, – что-то вроде шебуршания крабов между пучками морской травы. Краб Исли успешно перелинял, отбросил покореженный «доспех» с обломанными клешнями, отрастил новый, красивый и крепкий, и готовился уйти дальше в море, в свободное путешествие. А краб Ригальдо вылупился из икры каким-то сильно ущербным: он почему-то не мог начать растить новый панцирь, чтобы перелинять и спокойно жить себе дальше, так и таскал старый, весь расколотый и потрескавшийся. Дурацкий этот краб никак не мог понять, что, когда его «доспех» свалится, он останется один, голый, мягкий и окровавленный, терзаемый, как морскими хищниками, ревностью и тоской. Исли высунулся за дверь, проверил, ушел ли сосед. – Я хочу сплавать к дальней деревне, походить по причалам, посмотреть на эти домики, – совершенно серьезно сказал он. – Заодно выясню, о каких еще местных традициях ты не счел нужным мне рассказать. Там меня не знают, никто не удивится, что я на ногах. Я бы позвал тебя, но кому-то надо чинить кровать, если мы не хотим опять ночевать в лодке. Ты как смотришь? – Как прикажет Номер Один, – скрипуче сказал Ригальдо и присел, демонстративно ковыряясь в ящике с инструментами в поисках погнутых гвоздей. Исли на мгновение замер, Ригальдо увидел рядом с собой его ноги, но головы не поднял. Он и так мог себе представить, как Номер Один пожимает плечами. Ноги Исли перешагнули порог. Ригальдо укололся о зубец пилы и пососал палец.

*

Гвоздей в ящике отыскалось – хоть задницей ешь. – Ладно, ребята, – сказал Ригальдо, зажимая их в кулаке, – мне бы вспомнить, где у нас молоток… После этих слов его правая рука хрустнула в предплечье, выгнулась, как колено дымовой трубы, и нахер выломалась из сустава. Ригальдо посмотрел на свое плечо с тягостным изумлением. В первое мгновение боли он не почувствовал – только странный жар и какое-то тоненькое покалывание. А спустя один удар сердца боль пришла, вгрызлась в рваные края мышц и надкостницу, и Ригальдо раскрыл рот и заорал. Верней, захлебнулся дыханием и криком. Его сильно развернуло, швырнуло через всю комнату, выбило из чревного сплетения зарождающийся крик. Что-то ударило его под ложечку так, что он ощутил, как сминаются потроха, рвутся главные кровяные сосуды, крошится, как высохшее на солнце козлиное дерьмо, вдруг ставший очень хрупким позвоночник. – Га-а-а, – сказал Ригальдо, сгибаясь пополам, падая в надвигающуюся темноту. Изо рта хлынули желчь и кровь, в ушах загудело. Он отчаянно попытался зажать разорванное брюхо левой рукой. – А-а-ахр! Перед глазами промелькнула извивающаяся черная лента. «Это Владычица Запада, – подумал он. – Это Рифул пришла отомстить мне за недостойную шутку. За подарок. За то, что я натравил на нее Пожирательниц…» Черный извивающийся комок лент соткался в улыбающееся юное лицо. Владычица Запада замахнулась, и маленький сильный кулачок выбил из Ригальдо дыхание вместе с куском мышц и одной почкой. «Стерва!» Левая рука, протянувшаяся к этому улыбающемуся лицу, вдруг опала, нашинкованная ровными дольками, быстро и очень четко, сначала пальцы, потом запястье, потом предплечье и, наконец, плечо. Только что торчала вперед, сильная и молодая, и вот уже вместо нее какой-то беспомощный обрубок, из перерубленных артерий которого толчками хлещет кровь и которым никак не открыть дверную ручку, чтобы предупредить… «Исли», – подумал Ригальдо, боднул дверь головой и вывалился на крыльцо… неуклюже взмахнув обеими руками. Он опустил взгляд: рубаха на животе была чистой и сухой. Отлично постиранная рубаха. Ригальдо сидел на горячем песке возле крыльца и дышал, как вытащенная из воды рыба. Над головой у него бренчали нанизанные на веревку раковины. Руки были на месте. Впереди простирался пляж, дальше синело море. Исли возился с лодкой на самой кромке прибоя – выталкивал ее в воду. – Блядь, – сказал Ригальдо, вытирая пересохшие губы. – Что это… Когда он начал вставать, шатаясь, взмокший, испуганный и оглушенный, на него накатило повторно. Земля была везде – в носу, во рту, в легких, а тело – переломано и разбито, и в живот, в поясницу, в искривленные ноги впивались острые камни. Что-то врезало по нему, вбило в землю, перемешав его кишки с местной почвой, и, пока он лежал, одуревший, беспомощный, его ухватили за волосы, потащили наверх, к небу… Не заботясь о том, как хрустит и вытягивается, отрываясь от вкопанных в землю плеч, его шея. Маленькие руки Владычицы Запада держали его наполовину отделенную голову, соединенную с телом только натянутыми, как струна, длинными веревками сосудов, а все остальное уже болталось, жалкое, как рвань на плаще нищего, и Ригальдо заскреб ногтями по горлу в бессмысленной попытке свести разорванные края. В горле что-то продолжало хрустеть и ломаться, лишая его слов. «Погоди, – хотелось ему сказать. – Ты не поняла. Я…» Черные провалы глазниц Владычицы Запада смотрели без выражения, и Ригальдо в каком-то внезапном озарении понял. Порождение Бездны Запада была мертвой, куда более мертвой, чем был он сам. «Ну конечно, – подумал он, – все правильно. Ведь в день, когда я так отважно подставил Рифул, ее и убили». Он опустил взгляд, не в силах смотреть в юное и одновременно старое, высохшее лицо, треснутое, как сколотая тарелка. И увидел свои выпущенные кишки, мотыляющиеся по ветру на ошметках желтой брыжейки. С кишок капала темная кровь. «Надо выпустить йоки, – подумал он отстраненно, как будто чужой головой, – и превратиться! Надо сражаться! Почему я не сопротивляюсь?!» «Потому что ты далеко, – ответил ему тонкий голос на задворках сознания. – Слишком далеко от меня, чтобы сражаться. Иди, окунись в мою силу, растворись в ней. Подойди ближе, чтобы я могла тебя видеть. Иди ко мне». И, когда Ригальдо выпустил йоки, его засосал водоворот чужой души. Ему было лет десять, и он был маленькой девочкой – с недавно обритой и начавшей обрастать после тифа головой, в кружевной домашней сорочке. Девочка лежала в сенях своего дома, наблюдая сквозь щели в двери, как опускается багровый шар солнца. На закате должен был прийти человек, называемый старостой, и отпереть заколоченную дверь, потому что ведь больше не надо было ждать, пока в доме покажется йома. Он ведь, йома, уже показался, и маленькая девочка-Ригальдо убила его, пока он ел сестру, но время шло, и снаружи никто не приходил, а мама, брат и сестра тоже не могли встать помочь – они ведь были мертвые. Йома съел их уже много закатов назад, и никто больше не приносил им еду, ведь зачем еда мертвым, и маленькая девочка согласно кивала: мертвым ни к чему. Но она, девочка, была голодна, и, когда шар солнца совсем опустился и в доме стало темно, она встала, и медленно взяла большой нож, и тихонько пошла на кухню, туда, где остался труп мерзкого йома, и, присев на корточки, принялась пилить там, где было помягче, а йома смотрел в потолок и молчал, улыбаясь папиными губами. Чудовищной силы оплеуха прилетела Ригальдо откуда-то слева. Он клацнул зубами, заморгал, кашлянул, уставился на песок под собой – и выблевал в три позыва весь завтрак, который успел съесть до прихода суки-соседа. Изо рта до песка тянулись длинные нити слизи. – Блядь, – беспомощно сказал Ригальдо и попытался скорчиться на блевотине, как плод в утробе. – Бля-а… Парная оплеуха обрушилась на него справа. От удара в голове стало звонко и ясно. Он моргнул, разглядывая море и полосу берега, по которой по-прежнему расхаживали только наглые чайки. Не было трупа, и не было девочки. И Рифул никакой тоже не было. – Номер Два. Сильные руки приподняли его за грудки и безжалостно тряханули. Исли сидел перед ним на корточках, и его босые ноги были все облеплены песком – успел намочить, толкая лодку в море. Ригальдо вытер рот и попытался криво усмехнуться. – Номер Два, я не хочу избивать тебя, но мне придется, если ты снова будешь целить по мне когтями. Когтями? Ригальдо присмотрелся. Его продолжало крутить, но он сообразил. И беспомощно рассмеялся. Левое плечо Исли было словно пропахано бороной. – Тебе смешно? – Ах, – продолжал заливаться Ригальдо, хотя ему было до смерти больно и страшно. – Ах, Исли. Прости. Я себя не контролирую. Но это не самая странная херня… Он споткнулся на полуслове, потому что снова почувствовал удар изнутри. Еще. И еще. Исли сжал его голову обеими руками, не давая выкрутиться, и раздельно спросил: – А какая – самая странная? Ригальдо вцепился в его запястья. – Я почему-то вдруг начал слышать Присциллу, – сказал он виноватым шепотом, – и чувствовать на себе все, что с ней происходит. Ей плохо. Ее убивают. И, знаешь, она, кажется, зовет меня. Глаза Исли стали глазами Владыки Севера – две пронзительные ледышки. – Это потому, что в тебе ее кровь, – сказал он очень спокойно. И, выпрямившись, перешагнул обомлевшего Ригальдо и скрылся внутри дома.

*

Все то время, пока Исли молча шарил по полкам и сундукам внутри дома, Ригальдо говорил. Он вскарабкался на крыльцо, сел на порожек и не замолкал, стараясь все описать как можно подробнее и точнее, хотя у него стучали зубы и сводило нутро: – Присцилла где-то недалеко от Рабоны. В холмах. Она сражается с чем-то вроде Рифул… – он запнулся. – Только Рифул мертвая. До этого Присцилла извергла из себя еще одну тварь, паразита, который атаковал ее изнутри, – он вытер мокрый лоб. – Мне кажется, это то самое, что разнесло Лотрек, когда мы пробегали мимо. – И это существо оказалось внутри у Присциллы? – Да. Но теперь оно сдохло, Присцилла его победила. Он помолчал и прислушался к себе. – Рифул атакует. Она… Твою мать! Рифул стала огромная! – Я никогда не сомневался в Рифул, – сказал Исли. Он безжалостно выворачивал на стол содержимое пыльных полок, прибитых над очагом еще прежним хозяином: все эти глиняные горшки с семенами, перцем, лавровым листом, оборванные рыболовные крючки, огарки свечей, хранимые «черный день», старые пуговицы. Ригальдо следил за ним без интереса. Ему было слишком плохо, чтобы задумываться о странностях поведения Номера Один. – Там, за горами, есть еще одно Порождение. Женщина. Аура невозможная… – он подышал ртом. – С ней сражается много клеймор… и «пробудившихся». – Мир сошел с ума. «Беспорядочный мир», – всплыла в голове у Ригальдо чья-то чужая фраза. – И ты знаешь, – он снова перешел на шепот, – мне кажется, что она тоже примчалась на зов. Что Присцилла и ее… – Собирается поглотить? – спросил Исли. Ригальдо кивнул. – Ага. Чтобы укрепить свою силу, – он криво ухмыльнулся. – Я почему так думаю… Потому что вижу и чувствую через Присциллу и эту женщину-Порождение тоже. Как ее бьют, – он посмотрел на свою ладонь, прижатую к ребрам. Пошевелил пальцами ног. Кажется, одной из его двойников только что отсекли ноги. Кажется, ей это особого вреда не принесло. Как и пробитые насквозь грудь и живот. Ригальдо казалось, что от невидимой крови, текущей у него по бокам, подошвы башмаков уже должны прилипать к полу. – Больно, – признался он. И через силу засмеялся: – Ты знаешь, там Кронос! Я понял: они пытаются остановить Порождение, не дать ему соединиться с Присциллой. Они – блядь! мне снова оторвали руку, и снова правую! – атакуют ее все вместе. – Кронос рехнулся, – грустно сказал Исли, проигнорировав стон Ригальдо. – Да, – помолчав, согласился Ригальдо. Он закрыл глаза, чтобы остановить мельтешение зрительных и звуковых образов, наслаивающихся на обычный шум моря и солнечный свет, но стало гораздо хуже. Так он слышал голос Присциллы. Чувствовал бурлящие в нем ненависть и боль. – Они все ебнулись, потому что не знают, что Присцилла такое. Скрипнули половицы. Исли, наконец завершивший свои поиски, присел рядом с ним на корточки. – Вот. На его ладони лежало с полдесятка сухих коричневых катышков самого говенного вида. В другой Исли держал флягу, и Ригальдо эту флягу узнал. – Это вещи того «черноробого», которого мы недавно подстерегли в скалах? Мы еще съели его кишки, а мясо скормили крабам… – Да, – Исли сунул ему под нос свою руку. – Знаешь, что это? – Пилюли, подавляющие силу йома? – Точно. «Черноробые» таскают их для своих клеймор. Сейчас ты их съешь. – Но зачем? – Ригальдо попытался отстраниться. – Я не хочу становиться беспомощным. К тому же так я могу наблюдать за ходом битвы… Это чудовищный бой… От него будет зависеть, кто будет править на острове… – Ригальдо, – перебил Исли и ухватил его за воротник, – заткнись и жри. Я не хочу знать, что там сейчас происходит. Не хочу, чтоб ты лазал в голову Присцилле. Я хочу, чтобы ты полностью, полностью подавил свою йоки. Чтобы наша девочка о тебе насовсем забыла. Сквозь заливающий глаза пот Ригальдо разглядел, что его Номер Один серьезен. – Я не хочу, чтобы она тебя выманила и проглотила, – сказал Исли, и его пальцы сжались на воротнике рубахи Ригальдо. Воротник затрещал. Ригальдо молча взял с его ладони один катышек. – Это у тебя доза, рассчитанная на одну клеймор, – Исли потряс флягу и полностью высыпал все, что там было. – Ты – «пробудившийся» высокого ранга. Я не знаю, сколько надо сожрать, чтобы ты на какое-то время подавил свою йоки. Поэтому ты проглотишь их все. Думаю, они мерзкие. Можешь сразу запивать молоком. Ригальдо покатал пилюлю между пальцев. – Слушай, Номер Один, – уже почти сдавшись, спросил он, глядя мимо плеча Исли. – А если все будет наоборот? Если вместе со своей йоки я утрачу и волю сопротивляться… Если Присцилла все же меня поработит? Исли вздохнул коротко и глубоко, так, будто разговаривал с ребенком. – Тогда я сам убью тебя, Номер Два. – Хорошо, – помолчав, сказал удовлетворенный этим ответом Ригальдо и махом закинул в рот все пилюли.

*

Потом ему было плохо. Черт знает, что там такое мешали сучьи черные морды в состав этих поганых пилюль, может, выжимку из бледных поганок с гадючьим ядом, но все помыслы и чувства Ригальдо очень быстро переместились из центральной Тулузы на западное побережье. На задний двор, куда Ригальдо уполз на четвереньках и лег на грядку между чахлыми стеблями помидоров, распластавшись на пыльной земле, подсунув руку под голову и глядя в безоблачное синее небо. Он дважды слабо обматерил Исли, пытающегося загнать его в дом, на кровать. Напомнил, что та вообще-то так и осталась сломанной, и, кажется, чуть было не вызвал его драться. Нутро горело так, словно в него залили «имперский огонь», горючую смесь, применяемую там, на материке, для нападения на корабли. Рот покрылся глубокими трещинами, гортань высохла, и Ригальдо дышал через раз, с присвистом. Его знобило и колотило так, что горячее августовское солнце ощущалось чем-то вроде нежной грелки, обернутой одеялом. Он хотел помочиться, испытав непреодолимую резь в животе, но так и не смог. Справедливости ради, Ригальдо почти перестал ощущать отголоски того боя. Растаяли мельтешащие перед глазами тени с клинками, заставляющие его морщится от каждой вспышки, отдалились и вскоре затихли крики. Он даже почти не ощущал увечий, причиняемых Присс, так только, что-то неуловимо скользящее по краю сознания. Ее отдаленная речь затихла, остался почти что невидимый, неощутимый шлейф чужого присутствия. Ригальдо было скверно – но он понимал, что Исли оказался прав. Лучше уж так, чем беспрерывно чувствовать, как Присцилле отрывают руки и ноги, а она моментально отращивает их обратно. Исли все это время сидел рядом – как притащился следом в самом начале, так и расселся на грядке, прислонившись спиной к колышку плетня. Ригальдо пытался запустить в него комом земли, но промахнулся и махнул рукой. Помидорная ботва пахла резко и притягательно. Ригальдо сладостно принюхался к ней и расчихался неукротимо. Потом до него дошло, что Исли все время что-то говорит. – …всегда думал: такая смешная глупая штука, – палец Исли все время скользил по запястью Ригальдо, поглаживал, отвлекал, – эта самая жизнь. А умирать оказалось по-настоящему жалко, и еще страшно. Никогда не думал, что будет так страшно. Он снова погладил запястье Ригальдо. – Я поэтому и орал по ночам, как припадочный, что дошло: страх телесной смерти сильнее всего на свете. И чем крепче было тело, тем больше в нем скапливается боли. И вроде как удалось извернуться, но вот возвращается – раз за разом. «Ты помнишь свои кошмары?» – хотел спросить Ригальдо, но промолчал. Конечно же, Исли помнил. Вместо этого он разлепил губы и вытолкнул сухим, липким языком: – Пройдет. Со мной так тоже было. Лет через пять все прошло. Исли как-то бесцветно хмыкнул, потом глянул искоса и с чувством сказал: – Какой же ты все-таки мудак. «Чего ты», – подумал Ригальдо, но облизал губы и тихо сказал: – Присцилла там сейчас… Все время… Умирает каждое мгновение – и снова возрождается. Я не думал, что это скажу, но она… Она все это заново проживает и чувствует. Исли кивнул, вроде бы даже без тени лукавства: – Да. Глупая девочка. Слишком сильная. Слишком крепкое тело. Где-то за плетнем пронзительно разорался, расскрипелся летний кузнечик. Ригальдо вяло подумал, что в жизни не мог бы представить, что они с Номером Один будут сидеть вот так на задах горячего, залитого солнцем двора и рассуждать о превратностях их общей судьбы. Он завозился на жесткой грядке, чувствуя, что, несмотря на давящую в лопатки и поясницу землю, проваливается в сон или, скорее, насланный пилюлями сонный морок, и уже на самой границе услышал слова Исли: – Когда тебя почти съели, жизнь становится странной. «О чем это ты?» – собирался спросить у него Ригальдо, но не спросил, потому что солнечный день наконец-то потух, унося с собой все страхи и телесную боль. И одно только выхваченное из чужих мыслей зрелище заставило его, засыпая, тягостно содрогнуться – образ молодой гибкой клеймор, падающей на Присциллу, как птица. Той самой клеймор, прикончившей когда-то и его. Но он вовсе не был уверен, не его ли это собственный сон.

*

Когда он проснулся, было снова очень светло, и море за стенами ворочалось по-дневному. Разумеется, Исли перетащил его на кровать, и, разумеется, она так и нуждалась в починке. Грязное белье на ней липло к телу. Сам-то Исли ложиться в этот курятник побрезговал. Сидел себе у постели, вытянув ноги и скрестив руки. – Говно в башке, – простонал Ригальдо, обмахиваясь наволочкой, – как будто кошки насрали. Хуже, чем любое похмелье. Номер Один, принеси раненому водички… – Ригальдо, – тихо позвал Исли и коснулся своей щеки. И что-то такое было в его голосе, что Ригальдо замер и повторил его жест, как в зеркале. И почувствовал, что его собственные щеки влажны от стекающих по ним слез. – Черт, – сказал он, моргнув. – Это не я… Это, Номер Один, Присцилла. Кажется, она кончилась. И тогда оно захватило его целиком – это прощальное легкое прикосновение угасающей жизни, ощущение полета, как дуновение ветра, прогнавшего над полем невесомое облако пыльцы. И Ригальдо, хренов людоед, содрогнулся всем телом, изумленно и искренне всхлипнул – и неожиданно для себя зарыдал, чувствуя, как растворяется где-то душа, давшая начало его новой жизни.

*

Сентябрь выдался обманчиво-солнечным: воздух по утрам отдавал осенней зябкостью, но к обеду земля разогревалась так, что по ней можно было ходить босиком. Прозрачно-голубое, какое-то невесомое небо отражалось в спокойном море, лижущем берег бухты, вдалеке темнели черные скалы рифов, и голодные чайки все так же кружили над волнами, крича требовательно и пронзительно. Кажется, чертов конь втихаря подкармливал их сушеными рыбешками. Они встали до рассвета, собираясь на базар в городок южнее по побережью. Ехать до него было дальше, но в близлежащий Ригальдо решил не соваться, опасаясь, что кто-нибудь не в меру наблюдательный, несмотря на предосторожности, все-таки заинтересуется чудесно выздоровевшим калекой. Исли все эти ухищрения, похоже, страшно веселили. – Ух, вы, мои хорошие, – сказал он, любовно щелкнув верхнего в корзине краба по прочному панцирю. – Как подросли в домике. Ригальдо закатил глаза и взялся проверять, как следует ли запряжена лошадь. В августе Номер Один возился с «крабьей времянкой», увлеченно таская на нанятой соседской телеге бревна и что-то там ладя на берегу своими кривыми руками, привыкшими уж точно не к молотку и пиле. Ригальдо не выдержал ежедневных наблюдений за этим балаганом, отнес обиженному соседу штоф прикупленного самогона и пяток берас – и вопрос с времянкой наконец-то решился. И тут же пожалел, поняв, что теперь, когда Исли наигрался в короля-рыбака, он наконец уйдет. Но глухой ночью Исли поволок его на юг, где на широком песчаном пляже они изловили и сожрали каких-то припозднившихся у костра гуляк, аккуратно обчистил их карманы – и дома объявил Ригальдо, что завтра они едут покупать повозку и коня. Нет, похоже, не наигрался – или просто занимает себя всякой ерундой, чего-то выжидая. – Ну что, поехали? – окликнул Исли, забравшись в телегу. Ригальдо пожал плечами и, сев на край, подхлестнул кобылу. Дорога на юг ничем не отличалась от северной, только восходящее солнце смолило в левый, а не в правый висок. Исли живо и бодро, будто все это в самом деле могло его касаться, рассуждал о ненормально поднявшихся ценах на зерно. Ригальдо что-то мычал невпопад и думал: да хватит уже, в самом деле. На рынке было не протолкнуться, просто чума. Половодье народу, вырывающего друг у друга из-под носа лучшую рыбу, овощи, фрукты, пряности, вина. Равноденствие, вспомнил Ригальдо, великий праздник на будущей неделе, всего-то через пару дней. И еще вспомнил, как давал Исли обещание купить выпивку за его здоровье, когда тот наконец-то пойдет своими ногами, но так и не выполнил. Ну, значит, есть повод надраться. – Ты что? – Исли тряхнул его за плечо. – Давай пошустрей, а то никуда не всунемся. Ригальдо правил хмуро и нагло, покрикивал на тех, кто не успевал вовремя скрыться с глаз, норовя попасть под колеса. Едва они разложились и устроили лошадь на отдых, Исли из бога войны разом превратился в бога торговли, оставив Ригальдо незавидную должность подай-принеси. Слушая, как Номер Один что-то там вдохновенно заливает про рецепт салата из крабового мяса, популярный у богачей, в котором на этот раз присутствовали персики и дыня – фу, херня какая, – Ригальдо бесцельно глазел на толпу. Скоро он заприметил плечистого молодца с непослушной русой шевелюрой, нарезающего вокруг их телеги широкие круги. Рискуя заработать себе косоглазие, парень бросал на Исли подозрительные взгляды, а за плечом у него небрежно болтался огромный меч, размером почти не уступающий клеймору. Йоки у парня не было. Вообще нигде в обозримой близости не чувствовалось ничьей йоки, кроме их собственной. Ригальдо перебрал в голове все варианты и не нашел ни одного внятного. – Эй! – он тихонько пихнул Исли локтем под бок, едва отошел последний осчастливленный покупатель. – Вон тот на тебя глазеет. – Да, вижу, – отозвался Исли с такой непривычной для себя грустной теплотой, что у Ригальдо брови сами собой полезли на лоб. – Это мой ученик и приемный сын. – Чего?! Получилось слишком громко. Парень обернулся, будто ждал какого-нибудь сигнала, и пошел к ним в открытую. – Ну, и чего ты так орешь-то, – обреченно сказал Исли. – Да, у меня был ученик. Какое-то время. Парень приблизился и навис над их лотком, так что Ригальдо смог рассмотреть его вблизи. Здоровый такой бычок, в отличных доспехах, одетый в не по-здешнему добротную, плотную одежду. Лицо открытое, привлекательное, девки таких любят, у них на лбу будто выбито, как на памятнике: «Герой». А глаза совсем молодые, хоть и хмурые. Телячьи глаза. Герою было лет двадцать, вряд ли больше. Тень от его немалой фигуры накрыла аккуратные горки креветок и устриц. Исли как ни в чем не бывало наклонился к своей корзине и принялся выбрасывать мелкий мусор. Мальчишка молча сверлил взглядом его темя. Со стороны они смотрелись как странствующий наемник и бедный рыбак. Наверно, Исли тоже о чем-то таком подумал, потому что, когда он поднял голову, на лице сияла невинная улыбка. – Вас что-то интересует, мой господин? – Это ты! – бухнул парень. – Есть отличные крабы. Смотрите, какие мясистые. Креветочки есть. Голубые омары… – Это правда ты. А я думал, обознался. – Такое бывает, – Исли запрокинул голову, зажмурился от луча солнца, упавшего ему на глаза сквозь дырку в навесе. Поскреб голую ключицу в вырезе рыбачьей блузы. – На базаре полно народу. Легко ошибиться. Прислонившийся спиной к колышку навеса Ригальдо скрестил руки на груди и молча наблюдал за этой сценой. Слов у него не было. – Все говорят, что тебя убили! – сказал парень так, словно немедленно требовал от Исли оспорить это заблуждение. Вышло довольно громко. От ближних прилавков к нему обернулись. Исли протяжно вздохнул. – Лаки, – сказал он, и Ригальдо наконец убедился: Исли действительно знался с этим человечком – и, судя по всему, знался довольно близко. – Ну что ты как маленький. Чего-то кричишь, шумишь… – Что ты делаешь в этом городе?! – Ты не поверишь, торгую крабами, – Исли взвесил на ладони «отличного краба», и Ригальдо показалось, что он сейчас швырнет его воинственному бычку прямо в голову. – И устрицами. И… и-и все. А что ты здесь делаешь, Лаки? – Улаживаю кое-какие дела, – сквозь зубы сказал парень, потоптался и глянул на Исли с недоверием. А потом стоящий в тени Ригальдо уловил на себе быстрый взгляд из-под пушистых ресниц, будто ощупавший его с головы до ног и снявший все мерки, и подумал: «Нет, он не телок. По крайней мере не такой, каким хочет казаться». – После того, как мы развалили Организацию, нам досталось множество маленьких клеймор, – тихо сказал Лаки, и у Ригальдо в который раз за эту беседу возникло желание поднять челюсть с соломы. – Я веду переписку с бездетными людьми, готовыми их удочерить. Только сперва сам навещаю эти дома. Чтобы чего не вышло. – И много желающих?.. – Ты удивишься, но да. И в этом городишке тоже есть люди, готовые пустить их под свой кров, – голос у мальчишки снова окреп, а глаза стали прищуренные и сердитые. – И мне здесь понравилось. Но теперь я раздумал. Что-то мне говорит: здесь небезопасно. Ригальдо быстро оглядел рыбные ряды, прикидывая, как проще затащить правдоискателя за телеги и заткнуть понадежнее этот мужественный говорливый рот. Наверно, им с мальчиком не стоило недооценивать Исли. – Ты такой милый, Лаки, – без тени насмешки в голосе произнес Номер Один, – все время заботишься о маленьких девочках. Как там, кстати, вышло с Присциллой? Тебе удалось нанести ей смертельный удар в спину? Ригальдо решил, что ослышался. Открытое юное лицо «странствующего наемника» залилось багровой краской. Пудовые кулаки его сжались. – Вспомнила ли Присцилла, как вы с ней играли? – вполголоса продолжал Исли, вертя в руках симпатичную перламутровую ракушку. – Что она говорила тебе, когда ее убивали? Не поделишься с нами секретом? Мальчику стоило отдать должное: он действительно быстро взял себя в руки. – Присцилла благополучно мертва, – сказал он с той долей грусти, которая так бесила Ригальдо в интонациях Исли, когда тот раньше говорил о Присцилле – лживой грусти, которую могут позволить себе Добрые Герои. – И все «пробудившиеся», сражавшиеся с ней, тоже. И все Порождения Бездны. Бац! Под руками Исли лопнул панцирь огромного краба. Он без всяких сожалений закинул его под лоток, сощурился и сказал: – Значит, это правда. Я чувствовал, что в мире стало почище. «Что? – мысленно рявкнул Ригальдо. – Что?!» – Тогда ты должен знать, – мальчишка тряхнул волосами, и Ригальдо вдруг понял, что этот Добрый Герой таскает на себе наручи, как у Исли, пояс, как у Исли, и даже шевелюру, кажется, отращивает, как у Исли. И чуть не засмеялся обидным скрипучим смехом. – Ты должен знать, – повторил Лаки, собравшись с мыслями, – что на месте боя остались лишь я и воительницы. И все выжившие клеймор Организации поклялись, что на земле не останется ни одного йома. Ни «пробудившегося». Ни Порождения. Повисло недолгое молчание. А потом Исли засмеялся. Это был пробирающий до костей смех Короля Севера. Ригальдо ощутил огромную ауру, как куполом, накрывшую маленький город. Блядский Господи, они все могли бы в ней утонуть. Он поражался только одному: до чего же слепы и глухи сидящие рядом с такой силой люди. – Слушай, иди уже, куда шел, Лаки, – ласково сказал Исли, и в его прищуренных глазах Ригальдо увидел приглушенный золотой свет. – Я однажды уже отпустил тебя на все четыре стороны, не злоупотребляй же моей добротой. Мне, понимаешь ли, нравится этот рынок и торгующие на нем люди, и не хотелось бы прямо сейчас сравнять это все с землей. Наверно, до юного говнюка что-то дошло. Но, видно, ослиное упрямство требовало, чтобы последнее слово все равно осталось за ним, и мальчишка, прижав руку к груди, очень вежливо поклонился: – Как прикажешь… учитель. Бах. Аура Исли потухла, точно спрятанная под колпаком. Он демонстративно развел руками. А потом подцепил связку ракушек, нанизанных на веревку, и громко сказал: – Купите хотя бы вот эти бусы. Они понравятся вашей невесте, молодой господин. Какого цвета у нее глаза? – Серебряного, – с гордостью уронил «молодой господин». Он развернулся и двинулся прочь между тележек, и пудовый меч у него за спиной смотрелся легкой соломинкой. – Видимо, денег нет, – сказал Ригальдо. Он перевел взгляд на Исли, ища поддержки, и с привычным уже за последний час тяжелым изумлением понял, что его Номер Один ощутимо… расстроен? – Ты чего? – шепотом сказал Ригальдо. – Эй, Исли? – Ничего, – сказал тот и бросил бусы в корзину. – Сам не знаю. Стой, не смей! Ригальдо! «Хер тебе, – с невыразимой легкостью подумал он, выходя из-под навеса, – а не Ригальдо». У него было не отнять одного: он всегда был очень быстрым. Вот и теперь расстояние в пол-улицы до почти скрывшегося за спинами людей Лаки Ригальдо преодолел в полтора шага. В глазах мальчишки он не увидел ни капли страха. Только спокойное ожидание. – Что тебе надо от моего друга? – сказал он, обходя Лаки слева. Кажется, они кого-то толкнули. Кажется, Исли тоже выбрался из-под навеса и смотрел на Ригальдо с тревогой, прикрывая глаза от солнца. – Я принял его за одного знакомого, – последовал наглый ответ. – Ты обознался. – Увидим. – Оставьте его в покое, – сквозь зубы сказал Ригальдо. – Он его заслужил. – Я не верю, – ответил мальчишка, уставившись на носки своих сапог, и Ригальдо подумал, как здорово было бы снести ему голову. Так, чтобы из плеч до самого неба забил горячий фонтан. – Он кое-что передал для твоей невесты, – Ригальдо почти силой пихнул в руки Лаки бусы из ракушек. – Наверное, славная девушка. Где она? – В Пиете, – мальчишка поднял на него глаза. Светло-карие, они отражали безмятежное осеннее небо. – Навещает погибших подруг. Скажите: я принял подарок. И я его передам. Когда Ригальдо притащился обратно под навес, Исли смотрел на него с нечитаемым выражением лица. – Ты почему нарушаешь приказы? – Оставь меня, Номер Один, – огрызнулся Ригальдо. – Я его не убил. Я просто хотел посмотреть на твоего приемного сына. – И как, посмотрел? – Он такой же, как ты, – рявкнул Ригальдо, и они долго молчали. Торг ощутимо пошел через задницу. Исли сделался рассеян и задумчив, перестал трепаться с бабенками, перемешал весь товар, а потом решительно принялся собираться. Ригальдо наблюдал за ним с отстраненным предчувствием начала конца. Ни за какими покупками они, разумеется, не пошли. Сгребли выручку, затрамбовали корзины в телегу. Ригальдо какими-то бессильными, почти чужими руками запряг в нее старую кобылу и тихо направил ее к выезду из города. Мимо винной лавки проехали без сожалений. Праздновать больше не тянуло. Дорога вилась между скал, то ныряя в тень, то выкручивая обратно на солнце. Каждый раз, когда море скрывалось за очередным нагромождением валунов, Ригальдо думал: «Хорошо бы напали разбойники». Очень хотелось убивать. Когда они выехали на ровный отрезок, Исли повернул голову, посмотрел на искрящееся по левую руку море и сказал: – Останови. «Здесь», – понял Ригальдо. Он даже не собирается возвращаться в место, которое они звали домом. Исли спрыгнул с телеги и, загребая ногами песок, двинулся к кромке прибоя. Ригальдо, терзаемый противоречивыми чувствами, встал следом, успокаивающе похлопал лошадь по морде и потащился за ним. Волны, спокойные утром, сейчас были здоровенными: видимо, ветер опять поменялся, к западу двигались осенние шторма. Стоя на песке, Ригальдо смотрел, как Исли, не сняв одежды, входит в море. Вода заливала его по пояс, ветер рвал рубашку и волосы. Он ощутил всплеск йоки Исли и увидел, как что-то засеребрилось в воде. Исли дважды сделал резкое движение локтем. А потом вытащил правую руку, трансформированную в серебряный гладкий трезубец. На зубцах, дергаясь, играла чешуей большая рыба. Исли содрал рыбу, превратил руку обратно и засмеялся. – Фу, полегчало, – крикнул он, держа рыбу за хвост и возвращаясь на берег. – Иди, сделай что-нибудь дурацкое, Номер Два. Ты что-то отчаянно кислый. Ригальдо посмотрел на истекающую кровью рыбу. Перевел взгляд на Исли. – Когда ты уходишь? – прямо спросил он. Исли остановился в двух шагах, стер предплечьем волосы, прилипшие ко лбу, глянул на него с любопытством. – Вот только не надо на меня так смотреть! – огрызнулся Ригальдо и сжал кулаки. – Все ясно. Всех Порождений убили, Присцилла мертва, мертвы даже Кронос и та девка Октавия – все, кто мог бы сравняться с тобой в силе. Ты – сильнейший «пробудившийся» на этой земле. Последнее Порождение… – И человеческий детеныш только что объявил на меня охоту, – перебил его Исли. Наклонился, отжал мокрые штанины. Ригальдо смотрел на его согнутую спину. – Поэтому я повторяю вопрос: когда ты планируешь уйти? – со злостью сказал он. – Потому что я устал ждать, когда ты сам скажешь мне это. Исли вздохнул, потянулся, швырнул рыбу в сторону и прошел мимо. Сел на могучий ствол невесть когда вынесенной на этот берег коряги. Мокрая одежда липла к нему при каждом движении. – Слушай, присядь ты, пожалуйста, – сказал он, снизу вверх глядя на Ригальдо. – Я никуда не уйду. И, поскольку Ригальдо молчал, он повторил очень медленно и раздельно: – Я никуда не собираюсь. Как ты этого не можешь понять. Я устал бежать. У Ригальдо в горле как будто бы что-то застряло – крабья клешня или, может быть, рыбья кость. Он попытался раскрыть рот, но наружу вырвалось только какое-то хриплое бульканье. – Знаешь, почему я не захотел убивать мальчика? – спросил Исли, вытягивая руку и любуясь, как она поочередно превращается то в трезубец, то в секиру, то в длинный клеймор. – Потому что его сереброглазые подружки все равно рано или поздно придут. И когда это случится, я хотел бы встретить их на узкой полосе песка возле скал. Возле своего дома. Он вздохнул и сказал очень просто, так, словно приготовил эти слова давным-давно: – И еще я хотел бы, Номер Два, чтобы ты в это время был рядом со мной. И тогда Ригальдо, шатнувшись, сделал два шага по песку и рухнул перед своим Номером Один, спрятав лицо у него в коленях, как вассал, приносящий клятву верности, – единственно правильную среди всех клятв.