Королевский берег

– Ну ничего себе! – В голосе Номера Один сквозило веселое изумление. – Вот это да. Что тут сегодня происходило?.. – Что, где? – Ригальдо встрепенулся, выдранный из собственных снов, из стылой комнаты, пахнущей козьей шерстью, холодным жиром и снегом, наросшим на подоконнике. Он тогда так прямо и ушел из гостиницы – в темноту и метель. И до сих пор чувствовал секущие его ветер и снег слишком сильно для полупокойника. – Ноги. Они почти… – Исли выговорил с удовлетворением. – …одинаковые. Ригальдо присмотрелся. Исли сидел рядом с ним среди смятых одеял и с явным удовольствием крутил стопами, то сближая, то отдаляя большие пальцы. Стопы у него были красивые. Длинные, узкие такие. А кисти рук – широкие и крепкие, привыкшие держать рукоять. – Ты куда смотришь, Номер Два? – нейтрально спросил Исли, и Ригальдо, спохватившись, уперся взглядом ему в ноги. Правая действительно заканчивалась там же, где левая. Ну, почти. – Немножко коротковата, – признался Исли и почесал босую подошву. – Ходить, думаю, можно, но лучше еще поберечь. Как странно! Последние ночи таких больших скачков йоки не было. А ты что про все это думаешь? – Что думаю? – пробормотал застигнутый врасплох Ригальдо. К нему возвращалась память о вчерашней грозе, о ласковых пальцах и неслучившемся грехопадении. – Что я думаю? – повторил он гораздо свирепее. И рявкнул от чистого сердца: – Слушай, ты бы сперва отрастил, наконец, хуй! – А, – сказал Исли и, опустив ноги на пол, поднялся с кровати. Задумчиво потоптался, примеряясь. А потом встал напротив Ригальдо, засунув руки глубоко в карманы штанов, и спросил почти невинно: – И что же мне сделать, чтобы тебя успокоить? Помахать им? – С-скотина, – после короткого молчания пробормотал Ригальдо, до которого начало доходить. Он отвернулся, принялся копаться в вещах, сваленных в изножье постели. Разговор вышел невыносимо постыдным и глупым. Но – о боже – несмотря на позорную ситуацию, он испытывал облегчение. И не сомневался, что Исли чувствует то же. Дурацкий разговор продолжился за завтраком. Сегодня они долго спали и потому ели поздно. Ригальдо не переживал по этому поводу: выходить в море после шторма он еще пару дней не собирался. – Я знаю, почему мужские органы восстанавливаются последними, – задумчиво сказал Исли, намазывая толстый слой паштета на хлеб. Вчера перед отъездом они неплохо потратились на рынке на всякую снедь. – У меня есть серьезное объяснение. – Заткнись, – пробурчал Ригальдо, опустив нос в чашку с чаем. – Да ладно, что тут такого, – Исли пожал плечами. – Ты же видел меня… – Видел. – Так вот, – голос Исли приобрел невыносимо воодушевленные нотки, – природа считает это лишним для жизни «пробудившегося». Детей у таких, как мы, все равно не бывает: никто не слышал о женщине, понесшей от «пробудившегося», как и о забеременевшей клеймор. Поэтому бесплодные бесполезные муди наша сила оставляет нам для красоты. Продуманно и логично. Ригальдо показалось, что душистый чай невыносимо горчит, и он поискал молока, чтоб разбавить. Вспомнил, что все молоко скисло, и расстроился. – А может быть, это касается не только чудовищ, – Исли смотрел в окошко, крошил хлеб на стол. – Ты слышал про город Льен? – Льен? – Ригальдо сдвинул брови, припоминая, в какой стороне острова есть такое селение, а потом сообразил, что Исли ведет речь о городе в других землях. В землях материка, откуда они оба были родом. – Его осадили, когда я был мальчишкой. Осада длилась девятьсот дней. Говорят, под конец его удерживали живые скелеты. Дети с глазами столетних стариков. Что самое удивительное, город отстояли. Правда, многие умерли после. А те, кто выжил, рассказывали, что уже через два месяца осады у взрослых женщин прекратились кровотечения, а у мужчин – выделение семени. И правильно: природе не нужен тщедушный недоразвитый плод, объедающий родителя. Поэтому я, кстати, рад, что у «пробудившихся» нет детей. – Я слабо понял, какое отношение герои Льена имеют к твоим наконец-то отросшим яйцам, – Ригальдо снова начал закипать и, подавляя тоскливое, невесть почему накатившее раздражение, собрал со стола посуду. – Но я рад, что ты больше не будешь ссать кровью и не напугаешь кого-нибудь, случайно стащив штаны. Он потоптался в дверях, прижимая к себе грязные чашки, а потом не выдержал и наставил на Исли палец. – И не говори мне о «правильном» восстановлении. Я до сих пор не простил тебе твою руку, Номер Один.

* * *

История с рукой произошла где-то через три дня растительного существования Исли в доме на побережье и окончательно убедила Ригальдо в мудацком характере Номера Один. Все эти три дня он был паинькой: ел, спал, понемногу наращивая на костях мышцы, сухожилия, подкожный жир и кожу. Ригальдо ждал. Добывать пропитание здесь, в «своих» местах было невероятно сложно. Нельзя было убивать селян, и нельзя было оставить бессознательного калеку. Ригальдо нашел выход. Ночью он на руках относил спящего Исли в лодку и медленно греб вдоль берега за дальние мысы, в чужие бухты. Там и охотился. На четвертый день Исли распахнул глаза и хрипло произнес: – Есть! Стоило Ригальдо потянуться к стоящему рядом с кроватью ведру кишок, облизал губы и сказал: – Не этого. Человеческой еды. И пока Ригальдо, обалдевший от радости, от таких явных признаков выздоровления, хлопотал у стола, с отчаянием обнаруживая, что вся человеческая еда в его доме засохла и протухла, из спальни сильно пыхнула йоки. И тут же погасла, став, как раньше, еле теплящейся. – Сука… – пробормотал Ригальдо, застыв как соляной столб. – Что ты там сделал?! Сука! Когда он ворвался, оказалось, что этот говнюк разом отрастил себе целую руку. Правую. Рука возлежала на одеяле – длинная, тоненькая, без кожи, без мускулов, одни только кости и странные бледные пленочки, пронизанные синими червяками вен. Сам Исли даже не пытался пошевелить ею, пребывая в абсолютном, глубоком беспамятстве. И, что больше всего разъярило Ригальдо, со спины у него отвалился здоровый кровоточащий шмат только что нарощенной кожи. Последнее обстоятельство легко обнаружилось по расползающемуся под Исли обширному пятну крови. Если бы Ригальдо не боялся убить этого калеча, он бы его изувечил. Избил бы так, чтобы тот даже думать забыл о задорном «восстановлении». Но Ригальдо устал маяться, устал за него бояться, поэтому молча вышел во двор и пустил половину плетня на дрова, агрессивно размахивая топором и представляя, как с каждым замахом колющая кромка опускается точнехонько на пробор в длинных, светлых, искрящихся волосах Исли. А потом вернулся и лег рядом, прижался, отогревая и пытаясь хоть как-то направить в нужное русло йоки этого идиота. Так, в матерном бдении, прошла целая неделя. На восьмой день свернувшийся калачиком возле Исли Ригальдо проснулся, как от тычка под ребра, хотя и не чувствовал никаких прикосновений, и, повернув голову, увидел, что Номер Один смотрит на него. В светло-карих, почти янтарных глазах Исли не было ни боли, ни голода, он не просил есть. Он просто смотрел – задумчиво и спокойно. И даже безобразные отметины на его лице не могли заставить Ригальдо отвести взгляд от его глаз. – Сколько дней прошло? – наконец спросил он, и Ригальдо отчетливо понял: его Номер Один вернулся. Второй вопрос Исли был о Пожирательницах. Ригальдо пожал плечами и коротко рассказал, что случилось. – Не сходится, – Исли поморщился, заерзал, устраиваясь поудобнее на комковатой подушке. – Они всегда возвращались. – Я убил… – Двоих. Я перед тем – пятерых. Всего их одиннадцать. Когда погибает больше половины, оставшиеся возвращаются в Штаб. Там с ними каждый раз что-то делают. Они возвращаются… Снова одиннадцать… И уцелевшие делятся опытом со своими товарками. – Опытом?! – Ну да, – Исли криво усмехнулся. Пошевелил пальцами на своей выпендрежно отрощенной руке. – Я успешно убивал их мечом, стрелами, секирой, даже ловил пару раз в сети… Я сражался с ними много и часто. В результате они научились искусно сопротивляться любому моему оружию. Он надолго замолчал – видимо, устал, задремал. Потом встрепенулся, задвигал культями ног. – Тихо, тихо… – Ригальдо взял его за руку. На большее не осмелился. – Их здесь не было. И нет. Может, их перебила Рифул. Может – чудище, «пробудившееся» в Лотреке. Исли посмотрел на его правое плечо, и в глазах его заблестели искорки. – Мне неловко спрашивать, Номер Два, но что у тебя с плечом? Эта рука, когда ты превращаешься, торчит из него голая, как хуй на лбу. Вот так. Ригальдо стоически сдержал удар. – Это человеческая рука, Номер Один, – вежливо сказал он. – В ней нет йоки. Когда ты… Когда вы с Присциллой зачем-то подняли меня из мертвых… Если помнишь, руку ты не нашел. «Атакующий» вроде меня может вырастить себе только такое. Очень долго и медленно. У меня это, помнится, заняло год. – Интересно, – не сразу сказал Исли, разглядывая потолочные балки. – А если тебе отрезать голову, например, по шею, все остальное… восстановится человеком? «А если оторвать по пояс, получишься ты, Номер Один», – подумал Ригальдо, и, наверно, у него что-то такое отразилось в лице, потому что Исли сказал: – Разверни меня. – Не стоит, я только переодел… – Разверни, прошу. Ригальдо откинул на нем одеяло. А потом принес гладкий железный противень, который, видимо, ни разу не использовался в рыбачьем хозяйстве, и дал Исли посмотреть в его тускловатую стальную поверхность. – Ясно, – сказал Исли и замолчал очень надолго. Не стал возражать против обеда, и Ригальдо принес ему поесть. И только когда Ригальдо начал задремывать, пристроившись на краю кровати, встрепенулся и сказал: – Послушай, что это все время шумит так на улице? – Море, – сонно пробормотал Ригальдо. – Западный океан. – Я хочу поглядеть. Ригальдо сел на постели, зевнул с риском вывихнуть челюсть. И сказал: – Я могу даже тебя покатать. Был серо-розовый вечер, дымчатый и совсем не летний, когда он вынес из дома завернутого в плед Исли и пошел к своей лодке, глубоко увязая ногами в песке. Со стороны рыбачьей деревни доносился звон колокола, приглашая к вечерне. Ветер нес запах жареной рыбы. Груда смятых и непросушенных сетей на носу, на которые он пристроил плед, воняла водорослями. Волны осторожно толкали лодку под днище. Все то время, пока они плыли, Исли лежал молча и неподвижно. Ригальдо выгреб на середину бухты и там убрал весла в уключины. – Я хочу кое-что спросить у тебя, Номер Один, – осторожно начал он, сцепив пальцы. – Что случилось с Присциллой? Почему она не защитила тебя от этих созданий? Она ведь могла бы… Она предала тебя? С кормы ему было видно, как Исли наморщил лоб, будто здесь и сейчас ему было сложно сообразить, кто такая Присцилла. – Я отпустил ее от себя, – сказал он наконец. – Я отпустил и ее, и мальчика. Как и семь лет назад, Ригальдо снова показалось, что слова Исли не имеют смысла. Потом он вспомнил. В те годы, когда он пробирался тайком на юг, чтобы понаблюдать издалека за жизнью Исли, возле него действительно крутился какой-то мальчик. Слуга? Или их было несколько разных? Ригальдо не обращал на него никакого внимания. – Ты… отпустил Присциллу? – медленно сказал он. – Тварь, воскрешающую мертвых и легко убивающую «пробудившихся»? Спятившую Однорогую, впавшую в детство? – Да, именно так, – откликнулся со своей кучи сетей Исли. – Но зачем?! – Чтоб дать ей возможность приблизиться к ее мечте. Ригальдо, поправлявший весло, едва не выронил его в воды бухты. – Ты поражаешь меня, Номер Один, – только и смог выдавить он. – Ты меня тоже. Прежде чем Ригальдо решил, что ослышался, Исли снова заговорил: – Я не буду спрашивать тебя, почему ты пришел. Не спрошу, как ты узнал. Скажи мне, пожалуйста, только одно: этот дом, где я лежал, и эта вонючая лодка… Они не пахнут людьми или «пробудившимися», на них только твой запах. Это твой дом? – Ну да, – сказал Ригальдо, придирчиво изучая линию горизонта. – Ясно, – Исли прикусил нижнюю губу. – И что ты здесь делаешь, Номер Два, в этом доме? – О, – Ригальдо отчаянно старался сохранить светский тон. – Много чего. Чаще всего я ловлю здесь всякую ерунду… Вроде крабов. Они вкусные, если правильно приготовить. Попозже я тебя накормлю. Если захочешь. – Понятно, – сказал Исли. В тот раз они по просьбе Исли дрейфовали в заливе до глухой ночи, и все это время он молчал и то дремал, то смотрел на дрожащие над водой звезды.

* * *

День проходил медленно, как-то томительно-мутно: паркая жара, вернувшаяся после вчерашнего шторма, дурила голову, не давая как следует сосредоточиться на чем-нибудь одном. Невнятный, но назойливо зудящий стыд гнал Ригальдо из дома, подальше от Исли, который медленно расхаживал вновь обретенную ногу от кровати до двери, от очага до противоположной стены. Ригальдо попросил его пока что не выходить дальше веранды: хотя их хижина была вдалеке от деревни и даже мужика из крайней избы можно было назвать сукой-соседом очень условно, Ригальдо не мог поручиться, что кто-нибудь мельком не видел Исли на берегу или в городе на базаре еще одноногим. Было ясно как божий день, что им не усидеть здесь вечно, но не хотелось, чтобы хмурые рыбаки прямо сегодня обратили внимание на подозрительного чужака, живущего с таким же подозрительным чужаком и за будь здоров отращивающего ноги по понедельникам. Все эти аргументы Ригальдо вывалил Исли, глядя в дощатый пол хижины и сам осознавая их неубедительность и шаткость. Он ждал возражений, упреков в глупой трусости или насмешливых вопросов о том, что он при такой осторожности планирует делать дальше, отпилить Исли ногу обратно, чтобы было неподозрительно? Но Исли только сказал: – Ладно, – и принялся за свои упражнения в ходьбе. Ригальдо помаялся немного, глядя, как он, самую малость хромая и изредка придерживаясь за стены, все увереннее двигается по дому, огибая табуреты, стол и разбросанные снасти, а потом собрал в «спальне» грязные сорочки и портки и вышел наружу. Подхватив ведра, побрел к роднику за водой. Не то чтобы Ригальдо горело перестирать выдубленную солью, пропотевшую будничную одежду – рыбная вонь все равно не вымывалась, как ни три, – но от разговора о хуях и размножении все еще непроизвольно сжимались зубы. Некстати вспомнился случай с недельку назад, когда Исли выбрался утром из дома, и дремавший еще Ригальдо услышал доносящееся с улицы характерное журчание, будто кто-то бесстыже мочился с веранды в песок. Он тогда резко сел и почувствовал какую-то совершенно идиотскую, невыразимо стыдную радость, а потом таки встал посмотреть. Но, когда вышел, Исли, опирающийся на костыль, уже завязывал веревку, на которой держались штаны. Он чуть обернулся – профиль почти такой же красивый, точеный, как прежде, нихрена не мужественный – и сказал: – Не советовал бы смотреть на… это, – и Ригальдо едва не покраснел, как девица, пойманная возле мужской бани. Он отдавал себе отчет в том, что его интерес очевиден – они ведь спали в одной постели, – но от этого ощущение, что тебя, как нашкодившего кота, ткнули носом в собственную лужу, не становилось легче. Как будто в его жизни и без того было недостаточно позора, он умудрился вожделеть мудака, который столько раз побеждал его, помыкал им, использовал, отправил на смерть, воскресил и чуть сам не умер у него на руках. Нахуй их, все эти сложности. Грязное белье в скорости закончилось: Ригальдо яростно мял и тер его на заднем дворе, лупил штанами и рубахами о специально принесенные с берега плоские камни, понятия не имея, зачем это вообще, просто как-то видел, что так делают местные бабы, и управился слишком быстро. Он подхватил бадью с отжатыми почти насухо тряпками и, скрепя сердце, потащил их к дому – развешивать на протянутой между опорами веранды веревке. Исли вышел, когда он пристраивал на прищепки свою самую старую линялую сорочку, верхнюю в куче. Номер Один почесал в затылке, потянулся почти с прежней грацией и зачем-то взялся за плечо мокрой рубахи, еще не закрепленное на веревке: – Давай помогу. Изрядно накрученный собственными невеселыми думами, Ригальдо хотел ответить что-нибудь резкое, но его пальцы с прищепкой сами собой наткнулись на руку Исли, твердую и на контрасте с влажной тканью ужасно горячую. Все то время, что Ригальдо выхаживал своего Номера Один, прикасаться к нему казалось самой естественной вещью – не только чтобы накормить, переодеть, помочь, проверить, как заживают раны. Сначала это были рукопожатия, потом тихие и никогда не обсуждаемые объятия во сне, и наконец Ригальдо осмелел настолько, что мог прикоснуться к Исли просто так, и он не избегал этого и ни разу всерьез не возразил, не сказал, что Номер Два мог бы спать на полу, или вообще не спать, или устроить себе еще одну лежанку. Но Ригальдо и предположить не мог, что случайное прикосновение ни с того ни с сего окажется таким болезненным, таким острым. Он выдохнул через нос и пожал плечами. И, глядя, как Исли аккуратно распрямляет и развешивает одежду, которую ему подают, вдруг понял, отчего так раздергался на ровном месте. Тот, у кого есть обе ноги, может уйти в любой момент. – Я запарю каши на обед, – безмятежно сказал Исли, прицепив последнюю сорочку, и, не дожидаясь ответа, ушел обратно в дом.

*

Волны нынче на закате были удивительно низкими – не волны, а так, легкая рябь. Ригальдо успел бесцельно и бесполезно повозиться с сетями, в почти полном молчании вместе с Исли пообедать гадкой перловкой, которая, по мнению самого Ригальдо, годилась только на рыбью приманку, обшарить всю лодку в поисках признаков будущей течи и вообще уж непонятно зачем – тщательно и с болезненным рвением перекопать грядки на заднем дворе – прямо между рядами жухлых помидоров-доходяг. Когда солнце стало винно-красным, Ригальдо убрал лопату и решил, что сегодня ночью все-таки выйдет в море – отправится охотиться как можно дальше на север, будет грести в сторону лежащего в руинах, когда-то прекрасного Гонала, пока не решит, что какая-нибудь прибрежная деревня достаточно большая, чтобы не заметить потери одного из членов общины. Исли уже достаточно силен, чтобы, в случае чего, хотя бы самостоятельно спрятаться. Он уже собирался сообщить Номеру Один о своем намерении, когда тот появился на пороге хижины и неспешным шагом направился в сторону прибоя. Штаны его были закатаны почти до колен, стопы утопали в песке и жухлой траве, и двигался он так легко и уверенно для того, кто еще вчера прыгал на костылях, что Ригальдо будто окатили ледяной водой: что бы там Исли ни говорил, он – Порождение Бездны. Он вырастил себя целиком из жалких кровоточащих ошметков. Что ему снова научиться ходить. – Я собираюсь наконец-то поплавать, – сообщил Исли. И добавил совершенно естественно, не оправдываясь и без вызова: – Я не далеко. Он остановился, бросил долгий, задумчивый взгляд на воду и улыбнулся. Все эти месяцы Ригальдо не разрешал ему лезть в море, боясь, что соль разъест едва затянувшиеся раны, купал его в большой бочке с подогретой ключевой водой и слушал бесконечные поддевки о том, что он, Ригальдо, должно быть, просто сам не умеет плавать, хренов рыбак. Теперь на лице у Номера Один было написано подлинное счастье. Ригальдо проглотил слова о ночной охоте и, двинувшись следом, сел на песок в некотором отдалении от кромки прибоя. Исли потрогал ногой воду, странно повел плечами и принялся раздеваться. Против солнца его спина, несколько раз заживавшая после особенно больших затрат йоки, еще больше напоминала темно-розовую мозаику. Исли стащил штаны – кожа на ягодицах и ногах была куда более гладкой, почти здоровой на вид, – неторопливо выступил из них и побрел вперед. Бриз трепал его короткие белые волосы, и Ригальдо вспомнил, что испытал, когда однажды, вернувшись из деревни, застал тогда еще чуть ли не безногого Исли на кухне. Он неумело кромсал свои высохшие, тусклые и запутанные белые патлы огромными ножницами. Ригальдо спросил, какого хрена, а Исли сказал: «Нечего тащить старое в новую жизнь», – и больше ничего не добавил, и пришлось отобрать у него ножницы и кое-как достричь самому, чтобы не было совсем уж убого. «Нечего тащить старое». Так, как прежде – с синяками, ранами и переломами, чтобы потом, рыча и кусаясь, хвататься друг за друга в темноте, – больше никогда не будет. Исли зашел по пояс, склонившись, набрал горстями соленой воды и плеснул себе в лицо, а потом, вытянув вперед руки, поплыл. Ригальдо думал, что так он и будет выгребать до самого горизонта, ровно и сильно, не сбиваясь с дыхания, пока не исчезнет из виду, но Исли сделал небольшой круг по бухте и вернулся к берегу. Выйдя на мелкое, где ему было по грудь, он стал в воде и, подняв руку, поманил Ригальдо: – Иди сюда! Что, в самом деле не умеешь плавать? И наклонил голову к правому плечу, ожидая. Даже на берегу Ригальдо кожей почувствовал его пронзительный, испытывающий взгляд. Он медленно встал и пошел вперед, не слишком соображая, что делает. Когда вода лизнула его стопы, Ригальдо опомнился и недоуменно посмотрел вниз. – Я думал, ты так и пойдешь одетый, – сказал Исли без насмешки. – Или мне приказать тебе снять штаны? Ригальдо моргнул и, как послушный солдат, расстегнул пояс. Вода была теплой, как парное молоко – и такой же густой и вязкой. Десяток шагов до Исли по каменистому дну Ригальдо преодолевал, как путь в метели. Номер Один все так же терпеливо ждал, и лица его в наступающих сумерках было толком не разглядеть, будто глаза Ригальдо тоже вдруг стали слабыми и человеческими. Когда в шаге от Исли он замер, не зная, что дальше и правильно ли все понял, тот привлек Ригальдо за плечо – бережным и уверенным жестом, без капли давнишнего яростного азарта, сопровождавшего их встречи. Руки Исли сомкнулись у него на спине, пальцы прошлись по шрамам и замерли на талии, удерживая. – В воде так легко, – сказал он тихо и довольно. – Я почти забыл, что может быть так легко. «Я никогда этого и не знал», – почти отозвался застывший Ригальдо, но Исли, потянувшись вперед, поцеловал его в губы. От неожиданности Ригальдо открыл рот, и в него тут же вторгся мокрый язык, жадно толкнувшийся в его собственный. Узкие губы Исли прижимались к его губам, оттягивали нижнюю и прижимались снова; их зубы пару раз столкнулись, и это было и неприятно, и волнующе одновременно, и Ригальдо ждал укуса, но ничего такого не было. Вряд ли в той, прежней жизни они хоть раз целовались так щедро и искренне. Исли качнул бедрами ему навстречу – вместе с движением воды это ощущалось как ласковое понукание, как нетерпеливая нежность. Ригальдо знал, что Номер Один умеет быть ласковым или, скорее, искусно притворяться, но ему самому это никогда не предназначалось, и потому сейчас каждый мягкий жест Исли выбивал из груди воздух. Ригальдо послушно придвинулся вплотную, и Исли тут же прижался к его стоящему члену своим, слишком голым, твердым и горячим даже в этой теплой воде, и принялся тереться – вверх-вниз, – и этого было слишком мало из-за того, что море смягчало движения, и слишком много. Ригальдо с трудом вспомнил, что у него есть руки, и, просунув правую между их животами, изловчился обхватить ладонью оба члена, а левую положил Исли на затылок. Он сам не понимал, чего хочет: то ли быстро и жестко, то ли медленно и с этой непривычной, оглушающей нежностью. Исли прервал поцелуй, прижался лбом к его лбу, положил руку поверх ладони Ригальдо на их членах и несильно сжал пальцы. Этого хватило, чтобы низ живота прошило спазмом. Он ждал слишком долго – и, конечно, долго не продержался. Исли еще несколько раз двинул рукой, принуждая двигаться и пальцы Ригальдо, а потом коротко содрогнулся и положил голову ему на плечо – как будто это все и вправду было нужно им обоим. – Идем в дом, – сказал Исли ему на ухо. Взяв за руку, он повел Ригальдо на берег.

*

За лето Ригальдо привык просыпаться от тычков под ребра, от тревожных всплесков йоки Исли, от его просьб или бессознательных стонов. Как выяснилось, ни это, ни вообще вся долгая, полная опасностей жизнь не смогли подготовить его к возможности проснуться от поцелуев, дорожкой спускающихся от плеча до поясницы. Ригальдо дернулся и замер, мучительно пытаясь сообразить, что за похотливая тварь прокралась к ним в постель, когда Исли весело предупредил, влажно дыша ему в спину: – Не пытайся прикинуться ветошью. И укусил Ригальдо за бедро – коротко и довольно чувствительно. – Ты все-таки решил меня съесть, – сказал несколько окаменевший Ригальдо после долгого скорбного молчания. И тут же понял, до чего неуместной и злой вышла шутка. Но Исли только хмыкнул, поднявшись выше, обхватил Ригальдо поперек груди и недвусмысленно прижался бедрами к его заднице. – Будешь сопротивляться? – поинтересовался Исли и зачем-то подул ему в висок. Это было щекотно и ужасно по-детски; Ригальдо почувствовал, как стремительно теряет связь с действительностью, в которой такого происходить никак не могло. – Драться, оспаривать мое первенство, язвить? – Буду, – ответил он, немного подумав. Вывернулся, толкнул Исли на спину и уселся на него верхом. В слюдяном оконце занимался желтовато-розовый рассвет, и этого было достаточно, чтобы Ригальдо некстати вспомнил, как выглядит его изрубцованное тело. А потом решил: да хрен с ним. Вот такой он, блядь, могучий воин, переплавленный в горниле сражений. Пока Ригальдо страдал дурацкими сомнениями, как девка перед зеркалом, этот сукин сын со смешком сграбастал его за бедра, опрокинул, обхватил руками и ногами и каким-то немыслимым на узкой кровати перекатом подмял под себя, оказавшись сверху. По тому, как он терся о стоящий член Ригальдо, трудно было предположить, что Исли не нравится что-то из увиденного. – Номер Один, – сказал Ригальдо, не скрывая ехидства, – что-то твоя теория о ненужности мужских органов какая-то… хуевая. Исли сузил глаза и, резко наклонившись, лизнул его в губы. И одновременно всунул колено Ригальдо между ног. – Посмотрим, как ты пошутишь про этот самый орган, если он, например… – он сместился чуть ниже, рукой заставляя Ригальдо шире развести бедра, и с чудовищной естественностью толкнулся членом ему между ягодиц. – … сделает вот так. Исли опирался на предплечье, гладил Ригальдо по внутренней поверхности бедра, вызывая дрожь, нависал над ним, глядя в лицо то ли с насмешкой, то ли с любопытством. Похожее выражение было у Номера Один, когда он приветствовал Ригальдо после смерти, и это стало последней каплей. Ригальдо рыкнул, схватил Исли за плечо и принялся целовать – жадно и глубоко, ерзая на кровати, чтобы устроиться поудобнее, вскидываясь ему навстречу. Он готов был дать или взять, сделать все, что скажут, и повторить сколько будет угодно, провести в постели весь день или сейчас же опять пойти в чертово море, и пусть хоть вся деревня выйдет на скалы наблюдать за их развратными забавами. Если Исли почему-то считает себя обязанным делать это и если это единственное, на что Ригальдо может рассчитывать, то пусть будет хотя бы так, потому что какого черта.

*

Позже, когда Ригальдо лазал под кроватью, выискивая свои портки и ворча, что, если бы не он, некоторые ебучие кони вообще бы оставили всю одежду на берегу, и пусть ее, сука, сожрет прилив, Исли, валявшийся поперек постели, вдруг с тревогой сказал: – Номер Два, взгляни-ка сюда! Ригальдо тут же выбрался на простор, едва не треснувшись о днище кровати головой, вскочил – и получил подушкой в рожу. Он даже не успел выставить перед собой руки: ком сбившихся перьев, болтающийся внутри провонявшей потом наволочки, треснул его прямо по носу и шлепнулся на пол. – Не брюзжи, – посоветовал абсолютно голый Исли и с удовольствием потянулся. Широкие шрамы у него на груди и животе сегодня стали намного бледнее. – С твоим кротким, ангельским нравом не пристало так браниться. Ригальдо растерялся. Исли часто подкалывал его, поддевал и в открытую измывался, но вот эта херня сейчас слишком уж была похожа на… дружескую шутку? – Иди в жопу, Номер Один? – неуверенно и почти вопросительно сказал он. – Хорошая попытка, – серьезно кивнул Исли и встал. Ригальдо понял, что смущенно пялится, как будто чего-то не успел рассмотреть за прошедшие дни, и поспешно наклонился за подушкой. – Но сперва я хочу пожрать. А еще раньше – одеться в чистое. Он уверенно обернул бедра простыней и, уже совсем не хромая, направился к выходу. Ригальдо беспомощно проводил глазами голую спину и только потом сообразил, что Исли, видимо, нацелился на высохшее за ночь белье. – Возьми и мне! – крикнул он вдогонку, удивляясь тому, как легко получилось. Вскоре выяснилось, что остатки перловки, которые никто не подумал выкинуть, за ночь запрели. Исли смиренно вздохнул и выставил их на веранду, а потом, обнюхав паштет, решил, что с ним еще можно иметь дело. Ригальдо молча сидел на табурете, следя за его деловитыми метаниями, и с полным ощущением, что попал в какой-то особо коварный кошмар, ждал, когда уже грянет. – Интересно, – раскачиваясь на стуле, протянул Исли, подув на чай, – какова сейчас расстановка сил? Облегчение и горечь накатили в одночасье. Ригальдо с трудом проглотил безвкусный кусок хлеба и сказал сдержанно и холодно: – Не могу тебе сказать точно, Номер Один. Когда ты был без сознания, в лесах Лотрека схлестнулись Рифул и что-то совершенно жуткое, намного превосходящее ее по мощи. До меня дошли только отголоски, – он почти не врал. – Я почувствовал чье-то могучее «пробуждение», и не одно. Рифул погибла. Многие погибли. А та сила… будто задремала. – Вот как, – в полуприкрытых глазах Исли что-то блеснуло. Ну все, он окончательно вернулся. Ригальдо подумал об этом с тоской и мрачным удовлетворением, а потом зачем-то сказал: – Незадолго до того, как я пошел искать тебя, ко мне приходили две «пробудившиеся» девицы. Некто Октавия заявила, что «пробудившиеся» собирают войска, чуя войну. И что она лично дружит с Кроносом, что за анекдот. Она звала меня возглавить их, но я не пошел. Исли поставил чашку, выпрямился и бросил на него какой-то непонятный, цепкий взгляд, а потом произнес: – И правильно сделал, что не пошел. Дружбы между «пробудившимися» не бывает.