Чертово агапэ

Прошло еще две недели. Юра его игнорировал. От предложений о встречи отказывался, ссылаясь на то, что у него нет времени. У Виктора совсем опускались руки, но нужно было работать. Он работал над этим шоу уже больше полугода, а самой идее было несколько лет, где все сводилось к Плисецкому, но тот категорически отказывался. Виктор не понимал. Ведь тот даже не видел концепцию. На днях он отправил ему сценарий, экскизы его костюма и костюмов остальных, но тот так и не прочитал. Видел ли он их? Виктор каждое утро проверял телефон, надеясь увидеть хоть что-то — хоть злобный ответ, едкий комментарий о костюмах, хоть сухое «нет», хоть точку в пустом чате. Но экран оставался чёрным. Юра будто растворился. Они уже месяц репетировали без главного героя, Виктор катался вместо него. На вопросы коллег по цеху присоединится ли к ним Плисецкий, он отвечал, что они все еще находятся на этапе переговоров. Которых по факту не было. Продюсеры начинали на него давить. Нужно было принимать решение. — Никогда не видела тебя таким поникшим. Это из-за Юрки? Мира вернулась из Грузии и теперь репетировала с остальной группой. Внезапный вопрос застал его врасплох и Виктор закрыл лицо руками. — Не знаю, что делать. Я уже все перепробовал. Я понимаю, что через полгода стартует предолимпийский сезон и что он, наверное, не хочет себя перегружать. Но Яков сказал, что пусть они и плотно тренируются, причина не в этом. Он не хочет участвовать из-за меня, а я не понимаю, почему. Я готов уйти на задворки, предлагал ему, что на репетициях с ним меня не будет, но он нивкакую. — А я понимаю его. Я бы тоже не хотела работать с тем, кто меня бросил. Он поднял глаза на Миру, и в его взгляде читалась настоящая потерянность. — Когда ты уехал, Юра был не в себе. Он же хвостиком за тобой ходил тогда в последнее время. — Но прошло столько времени.. Мира вздохнула и покачала головой. — И что с того? Ты Плисецкого не знаешь? Он хоть и вырос, но характер тот же. — Мира грустно улыбнулась. — Для него ты предатель. Хоть на коленях прощения проси, работать с тем, кто когда-то его так сильно обидел, он не станет. Виктор побледнел. Мира заметила это и уставилась на него с подозрением. — Только не говори мне, что ты даже не извинился. Он промолчал. — Вить!? — её голос стал резким. — Ты что, совсем идиот? Виктор не ответил. Потому что в этот момент он понял. Он действительно не извинился. Он вернулся спустя столько времени, начал говорить о шоу, о работе. Но он ни разу не сказал самого главного. Он собирался. Правда собирался, но думал, что сделает это, когда они с Юрой сблизятся, что он узнает его получше, или узнает заново, и тогда сможет объяснить, почему поступил именно так. Он не хотел делать это в переписке. Когда на него совсем накатывало, он писал извинения и стирал, но ему в те моменты почему-то и в голову не приходило, что Плисецкий сторонился его именно из-за этого. А ведь были сигналы. Даже на прошлой неделе когда Виктор приехал в Ледовый, чтобы обсудить с Яковом детали подготовки, хотя в душе уже почти смирился — шоу, скорее всего, провалится, если он не поменяет главного выступающего. Но он не хотел оставлять попыток. И вот, когда он стоял в коридоре, склонившись над графиком тренировок Плисецкого на ближайшие месяцы, раздались чьи-то шаги. Твёрдые. Чёткие. Знакомые. Виктор поднял голову — и увидел Юру. Тот остановился в паре шагов, руки в карманах, взгляд холодный, но... выжидающий. Как будто он ждал, что Виктор что-то скажет. — Ты уже и Якова втянул в наши распри? — спросил Юра, и в его голосе сквозила лёгкая насмешка. Виктор почувствовал, как по спине пробежал холодок. — Просто поделился с ним этапами подготовки шоу, — ответил он, стараясь говорить спокойно. — Рассказать тебе? Юра поморщился. — Даже слышать об этом ничего не хочу. — Ты домой? — Ага. Юра не уходил. Он стоял, смотрел на Виктора, но тот не заметил этого, уткнувшись в график, и расстроенный из-за того, что Плисецкий вновь отказался от его предложения. — Разговоры о шоу это всё, что ты хотел бы мне сказать? Виктор тогда не понял. И это, очевидно, было написано на его лице. Он замер. — Понятно, — Юра усмехнулся. Коротко, беззвучно, но в этом звуке было столько горечи, что Виктору стало физически больно. — Пока, Вить. Виктор сидел напротив Миры, сжав кулаки, с горечью осознавая. Юра ждал. Ждал, что он наконец скажет то, что должен был сказать еще в самом начале. Но Виктор снова промолчал. Как вдруг его голову пронзила такая боль – острая, горячая, будто кто-то вогнал раскаленный гвоздь прямо в висок. Виктор схватился за голову, зашипев. Что это? Она пульсировала и ныла. Но это происходило не с ним. Виктор вскинулся и Мира посмотрела на него обеспокоенно. Виктора захватила тревога. Юра. Виктор поднялся со стулы и пошел за пределы их репетиционной площадки, по пути набирая в телефоне Плисецкого, но тот не ответил. Где он был сейчас? Дома? На тренировке? Где-то еще? Виктор сверил время, возможно, он в Ледовом. Яков тоже не брал трубку. Он позвонил еще раз Юре – гудки, гудки, гудки... Эмоциональная связь между ними была слабой, но боль – она проходила сквозь любые барьеры. Машина рванула с места, пока Виктор пытался взять себя в руки, хотя в голову лезли всякие разные мысли. От "да ничего страшного не произошло" до "если с ним что-то случилось, и я не успею..." Мысль оборвалась сама собой – Виктор не мог ее додумать. Хватит фантазировать. Когда он вошел в Ледовый, в нем как и всегда было тихо. Он поднялся на второй этаж, откуда из зала ожидания через окно можно было наблюдать за тренировками. Ни Якова, ни Плисецкого на льду не было. Как вдруг из коридора он услышал обрывок разговора, что кто-то травмировался. Кабинет врача. Виктор пошел туда. Он постучал и нервно дернул дверь на себя. Юра сидел на кушетке, бледный, с мокрым от пота лбом, в руках – пакет со льдом, прижатый к затылку. Он поднял глаза, встретившись взглядом с Виктором – и замер. А Виктор стоял в дверях, запыхавшийся, с диким взглядом. Но в миг почувствовал, как тяжелые мысли покинули голову. Шагнув вперед, рухнул около кушетки на колени перед ним. – Ты... – голос Юры дрогнул. – Ты почувствовал? – Ты в порядке? – спросил Виктор одновременно с ним. Юра же просто смотрел на него – с недоверием. – Я так испугался. Что случилось? Ты разбил голову? – Виктор хотел взять его за руку, но в последний момент сжал пальцы в кулак. Он не хотел добавлять Юре беспокойств. Но еще сильнее не хотел, что бы тот отдернул руку. – Раскрылся на акселе, думал, что приземлюсь нормально, но не удержался и башкой об лёд. – Сотрясение? Юра пожал плечами. Виктор видел, как чужое удивление постепенно сходит на нет, и тот сполз по кушетке. Юра протянул руку и похлопал его по плечу, привлекая внимание. – Сядь. А то вид у тебя такой, будто я умер. Виктор послушно сел рядом на край кушетки и молчал. Наверное, нужно было что-то сказать. Извиниться сейчас? Не вариант. Не подходящее место. Хотя когда должно наступить подходящее? Он и так потерял много времени. Плисецкий наверняка решил, что ему все равно. – Тебе тоже больно? – Плисецкий нарушил тишину. Виктор поднял на него взгляд в недоумении. Почему он спрашивает? Юра указал на голову. – А.. да нет, не совсем. – Ты в Ледовом что ли торчал опять? – В Пулково. Повисла тишина. – Когда ты только упал, у меня в глазах потемнело, и я перепугался. Подумал, что что-то серьезное.. – Виктор нервно вскинулся и протер лицо руками. – Не то чтобы сотрясение это что-то нормальное, просто.. Просто... – Вить, – перебил. Никифоров посмотрел ему в глаза вновь с осторожностью. – Все в порядке. Расслабься. Но через минуту добавил: – Не думал, что это на таком расстоянии работает. И в этот момент Виктор не выдержал, упал ему в ноги и замычал от досады и одновременного облегчения. Юра молчал. Но впервые с момента их недавней встречи он не оттолкнул его. Кабинет спортивного врача в Ледовом казался слишком тесным, когда врач вернулся, чтобы проверить Плисецкого. Он окинул Никифорова оценивающим взглядом, но ничего не сказал. Нужно было ехать в больницу на МРТ, чтобы исключить осложнения. Юра отвернулся к окну, его профиль резко вырисовывался на фоне запотевшего стекла. На удивление на помощь от Виктора он согласился. Когда они вышли на улицу, моросил дождь. Юра шатался на ходу, но отстранился, когда Виктор попытался поддержать его. В салоне машины пахло кожей и кофе, но главным было напряжение, которое буквально висело в воздухе. Юра сидел бледный, уставившись в окно, с синяками усталости под глазами, его пальцы непроизвольно дрожали на коленях. Виктор видел это и сжимал кулаки — его собственная голова всё ещё пульсировала от тупой боли. Дорога в больницу так и прошла в гнетущем молчании. Виктор цеплялся за руль так, что его костяшки побелели. Юра смотрел в окно, наблюдая, как город расплывается в серых потёках. — Как думаешь, Яков уже вычеркнул меня из тренировок? — внезапно спросил Юра. — Не думаю. Ты же не специально голову расшиб, чтоб не ходить. Юра усмехнулся беззвучно. — А может, я это сделал, чтобы ты примчался? Виктор не заметил мигающий сигнал светофора и резко ударил по тормозам. Машина дёрнулась, и Юра вскрикнул от боли. — Нахер ты остановился? Забыл что ли что в Питере на красный еще пять машин проезжает. Его рука автоматически потянулась к Юре... но замерла в воздухе. — Прости меня, — прошептал он сдавленно. Но это было не про тормоза. Юра замер. Слово висело между ними, хрупкое, как первый лёд. Больница встретила их белыми стенами и скрипом тележек. Когда врач сделал Юре укол, тот зажмурился. Виктор стоял у стены, чувствуя каждый его вдох — слишком остро, слишком близко. — Снимки будут через полчаса, — сказала медсестра, закрывая за собой дверь. Тишина. Юра лежал, уставившись в потолок. Виктор медленно подошёл к койке. — Я должен был сказать это раньше, — начал он глухо. — Я уехал тогда, потому что испугался. Не твоего возраста. Не сплетен. А того... что ты стал для меня важнее всего. А я не знал, что с этим делать. Юра резко повернул голову и тут же поморщился от боли. Его глаза горели. Виктор стоял здесь. Сейчас. Говорил эти слова. Почему именно сейчас? После всех этих лет молчания, после того как он научился жить с этой дырой в груди... Он говорит "я испугался"? Потолок больницы плыл перед глазами, но не от сотрясения. Голос Виктора звучал так близко, будто эхо из прошлого. — Ты вернулся и сделал вид, что ничего не было. Виктор покачал головой. — Я думал, что пойму со временем. И дам тебе время на раздумья. Юра усмехнулся. — Ты дал мне время? Сколько? Две-три недели? Когда сам болтался непонятно где несколько лет? Время не лечит предательство, Виктор, — резко сказал Юра, игнорируя головокружение. Гнев подкатывал комком к горлу. Виктор побледнел. Это слово было, словно нож между рёбер. Слово "предательство" вылетило само собой. Но пусть Виктор почувствует хоть сотую часть той боли, которую испытал Плисецкий. Глаза Юры горели ненавистью. И кто мог его винить? Виктор действительно думал, что поступает правильно в тот момент. Что даст им обоим время. Что он перерастет эту нездоровую привязанность. Но это было глупостью. Чудовищной, эгоистичной глупостью. Теперь он видел это ясно. — Я знаю. И сейчас я понимаю, что ты не можешь меня простить... Я трус, — он сглотнул, — Я отступлю. От тебя и от шоу. Но теперь я здесь. И если ты когда-то сможешь меня простить, я буду рядом. И теперь он говорил об уходе? Опять? Сначала ворвался в мою жизнь, потом исчез, теперь появился снова и... опять хочет уйти? Но почему тогда сердце сжималось так болезненно при этих словах? Словно раненное животное. Юра замер, потому что его вдруг накрывала волна — всё, что Виктор чувствовал все эти годы и сейчас, но все равно не мог сказать вслух. Страх. Вину. Жгучую боль каждый раз, когда он видел Юру по телевизору. Мысли..

«Он ещё ребёнок»

«Я разрушу его карьеру, если останусь»

«Если вернусь, я не выдержу»

Он думал, что дал мне время? Какое время? Время на что? На то, чтобы забыть, как он исчез? На то, чтобы перестать просыпаться среди ночи, чувствуя эту проклятую пустоту там, где должна быть связь? В палате стало так тихо, что слышно было, как идет дождь за окном. Он поднял руку и схватил Виктора за галстук, притягивая так близко, что их лбы соприкоснулись. И его захватили чувства, которые он никогда не испытывал. Виктор затаил дыхание. Глаза Юры были в двух сантиметрах от его, переполненные яростью, болью и интересом. Он притянул Виктора — через связь, через ярость, через молчание — и поцеловал. Не с благодарностью, не нежно, не осторожно, жадно, будто хотел вырвать у Виктора язык прямо через этот поцелуй. А Виктор не сопротивлялся — его губы были мягкими, чуть приоткрытыми от шока, Юра чувствовал его дыхание, его учащённый пульс, его растерянность. Виктор не успел среагировать. Одна секунда — Юра смотрел на него с ненавистью, следующая — его губы уже прижаты к его. И мир взорвался. Связь, которую Виктор годами пытался заглушить, вспыхнула, как пожар. Он чувствовал всё — злость Юры, его боль, его… желание. А потом — волна стыда и ярости. И тот отстранился. Пальцы на галстуке разжались и Юра сжал их в кулак, чтобы скрыть мелкую дрожь. А Виктор пытался найти объяснение этому поступку. — Я просто хотел узнать, что чувствуешь, когда целуешь своего соулмейта. Глаза Виктора расширились. Юра поднял голову и увидел в них собственное отражение — перекошенное горечью и отчаяньем. Его руки сами потянулись к Плисецкому, но тот отстранился, и на его лице было написано чистое отвращение — к себе, к ситуации, к ним. — И на что это похоже? — спросил Виктор шепотом. Юра резко выпрямился, отшатнувшись как от ожога еще сильнее. По спине пробежали мурашки. Его губы горели. Этот поцелуй — жаркий, отчаянный, сладкий и горький одновременно. Невидимая связь горела между ними, как свежий ожог — передавая каждый вздох, каждый удар сердца. — Я ненавижу то, что не могу тебя ненавидеть. Потому что соулмейты не могут иначе. Потому что даже ненависть между ними — это всего лишь искаженная форма той самой связи, которую невозможно разорвать. За дверью слышались шаги медперсонала, телефон Виктора звонил в кармане — это была Мира: "Где ты?! Что случилось?" — писала она. Но здесь и сейчас существовали только они двое, и мост через столько лет молчания, который наконец начал строиться.