Твоя гроза меня умчала

Диминуэндо

Бело-чёрный финал – красивое завершение спектакля. В. Гаевский «Дом Петипа»

Когда Игорь решил покинуть сцену, он ощущал чарующее чувство падения – точно смотрел вверх сквозь толщу воды, медленно опускаясь на дно. Но как бы ни завораживало отдаление себя от всего, чем жил ранее – оно прекратилось, и на смену ему пришёл головокружительный взлёт. Что ни день - искрилось солнце между быстро бегущих облаков, и ветер с залива гнал рябь по каналам июльского Петербурга, в цветах и зелени праздничного. Казалось, что всего в меру, но стань жизнь еще ярче, стремительнее, болезненнее – и тогда её будет в меру, словом, было куда разогнаться: к новым высотам, к новым ролям... Игорь знал: прощание со сценой отложено на недолгий срок: танцевать с каждым новым сезоном будет трудней и трудней. Но думать об этом перестал: кому нужен артист Елагин, который вздыхает на излёте своём, взамен того же Елагина, ярким фейерверком догорающего. Театр закрывал сезон «Золушкой», и Игорь танцевал Принца. Финальный дуэт довел до исступления, вытянул жилы и кончился: вставали на землю колоссальные столпы заключительных аккордов, схлопывались половины занавеса, а следом –пот лил в глаза, воздух рвал лёгкие, и всё никак не кончались поклоны перед чернотой зрительного зала, в котором бушевала овация... Елагин открыл дверь гримуборной и решил, что либо ввалился нечаянно к Золушке – Вере Акимовой, либо его, выжатого спектаклем до последней капли, одолели видения. Тесная комната без окон ломилась от самых различных цветов – точно у прима-балерины в бенефис. Душный аромат многих букетов ударил в лицо, в глазах запестрило: охапки, да куда уж там – вязанки белых и красных роз, лилий, какие-то экзотические орхидеи, колосья, и черт знает, что еще… За спиной у него кто-то охнул, присвистнул, и Елагин впрыгнул в гримерку и заперся наедине с пахучим многоцветьем. Не стоило и мечтать, что его оставят в покое: – Игорь, дай посмотреть! Он прислонился к двери спиной – а с той стороны принялись стучать. Одолел дикий, необъяснимый и неизмеримый разумными мерками смех. – Хоть в щелочку дай посмотреть! – Никогда! Ни за что! – голосом капризной дивы выдавил сквозь хохот Елагин. За дверью собралась если не вся труппа, то самая отъявленная ее часть – что свистела, бесновалась, вопила: – Да он там «селфи» делает! – Сейчас выложит! – Мы сдохнем от зависти! – В него директор «Газпрома» влюбился! – Топ-менеджер! – Бери больше – арабский шейх! – Игорь, хорош тупить, открывай! – Не открою никогда, – отвечал Игорь, и даже не смеялся – ржал, как конь Петра Великого. Он так и стоял, подпирая спиною дверь, размазывал по лицу грим вперемешку с потом и слезами, что потекли из глаз от смеха и одуряющего цветочного запаха. Ох, как закрыли сезон – грандиозно, не менее! Сколько будет теперь шуточек! Год пройдёт, пока все забудут эту гримерку в цветах – редкий по нынешним временам, размашистый жест таинственного поклонника или поклонницы! Игорь не сразу услышал звонок, и пальцами в гриме измазал смартфон сзади и спереди, да ещё и чихнул, прежде чем сказать «алло». А звонил Олег Зорин, и Игорь почувствовал, будто всё оказывается на своих местах – ну или будто он сам стоит на скале, а она внезапно раскалывается и падает в море. Зорин и поздороваться не успел, как Игорь выпалил: – Олег, это ведь ты сделал?! – Что? – Это, – Игорь повёл рукой, словно Олег мог увидеть гримерку. – Да. Игорь не знал что сказать, поэтому открыл рот и закрыл, точно окунь в руках рыбака. Олег Зорин в трубке был совершенно невозмутим: – Ты можешь выйти поскорее? Я тебя жду у служебного выхода. – Так ты здесь?.. – На черном «Бугатти» с красной крышей. – С красной крышей?.. – «Бугатти» черный, крыша красная. Слова у Игоря получались нетвердые и с запинками. Зорин набил гримерку цветами, Зорин приехал сам, хоть даже не обещался, на какой-то чудовищной машине – верно, пока шел спектакль, мир встал кверху дном, и совсем не исключено, что, как выйдешь на улицу, увидишь, что и ходить теперь полагается на голове. – Это чтобы я не перепутал с каким-нибудь другим «Бугатти»? – Я могу отъехать на другую улицу, чтобы не видели, как ты будешь садиться в машину. – Да уж пожалуйста… Договорились, где встретятся, и, пока Игорь дождался костюмера, чтобы снять колет, пока отдохнул чуть, потому что ноги подкашивались после изнурительного финального па-де-де, пока принял душ и оделся, прошло немало времени. Ажиотаж вокруг цветов понемногу улегся – словом, получилось избежать столпотворения в гримерке, но не шуточек про миллион алых роз или ошибку с доставкой цветов. Многие из труппы отправлялись кутить в честь начала отпуска, а кто-то устремлялся домой: той же ночью летели на курорты. Расставание перед отпуском всегда и на всех действовало всепрощающе. Никому не хотелось вспоминать обиды и склоки, хотелось обнимать и благодарить тех, с кем весь год шли вместе через нескончаемую вереницу потрясений. На прощанье Игоря зацеловали девушки-красавицы из труппы, которые казались родными, как сёстры в большой семье. Оттирая помаду со щёк, Игорь вышел из служебного выхода, пересек сквер, где беззаботные девчонки и мальчишки распевали «Кино» под гитарное бреньканье. На соседней улице, напротив дома, где всего неделю назад жил Давид Полоцкий, теперь уже бывший премьер театра Н., Игорь увидел черный «Бугатти» с красной крышей. Изнутри авто смотрелось помесью дорогого отеля и самолетной кабины, да и сидений всего два было, на пилота и штурмана. «Сам ты, Елагин, Золушка. Вот тебе карета, вот тебе принц!» – подумал Игорь, и снова не смог справиться с дурацким смехом, а вот у Олега, вопреки его безумным поступкам, настроение какое-то непонятное было, спокойное до неприличия. Когда «Бугатти» мягко взял с места, Игорь спросил: – Откуда такой зверь? – Напрокат. – Мне чуть дверь не сломали из-за этих цветов!.. – Понравились? – Не то слово, – Игорь опять расхохотался, прижал ладони к лицу.– Спасибо. Ты не обращай внимания, я как дурак. Сначала овация… Потом цветы эти. Конец сезона. Блин, я… Надо уже успокоиться. А куда мы едем? – Давай в ресторан? Олег был в шикарном костюме – хорошо хоть без галстука. Игорь заявил, что ему самому стоит заехать домой: переодеться, дабы гармонировать с обликом маэстро Зорина. На словах про «маэстро Зорина» Олег усмехнулся немного странно. «Он, должно быть, устал не меньше моего, оттого и выглядит сейчас – сплошное смирение… Быть может, утром, а то и средь ночи, мчаться ему на очередные гастроли, ведь маэстро нельзя останавливаться – в любом задрипанном уголке мира так нужен Олег Зорин со своим оркестром, или без оного, просто сам, с его магнетизмом и вдохновенностью… А может, поехать с ним, непонятно правда, за каким чертом, разве что путаться под ногами? В одиночку изучать достопримечательности, или околачиваться в номерах, пока он репетирует, а вечерами на концертах смотреть на его спину, или на профиль, если повезет с амфитеатром зала. Словом, на редкость завлекательное дело: потратить отпуск на глупости – быть при Олеге и в то же время не рядом…» – Я, кстати, почти на всём втором акте «Золушки» был, – сказал Зорин. – И как? – О, я преклоняюсь. Так и представляю: живи мы в начале прошлого века, будь зима, я бы скинул с плеч шубу и бросил тебе под ноги, чтобы ты дошёл по ней до кареты… – Чтобы на грязную землю ноженьки мои не ступали? – Потому что такие воздушные создания не ходят мостовыми... – Только если по лепесткам цветов, да по мехам соболиным и лисьим… Нет, спектакль не заканчивался: он выметнулся за пределы сцены и продолжался в набитой цветами гримерке, в салоне машины, в этих шуточных разговорах. А потом продолжался он дома, где Игорь, вышвырнув на кровать из шкафа половину его содержимого, переменил несколько костюмов – в основном не оттого, что в облике что-то не нравилось, а чтобы покуражиться перед Олегом, придать настроения сборов к торжественному выходу. Зорин потворствовал этому дураченью, вставал рядом с Игорем к зеркалу – он-то был великолепен в своём «Валентино»! – и Игорь брал его и за руку и под руку, чуть шалея от того, что видел в отражении, какие они с Олегом были: хоть на обложку, хоть прямо сейчас на сцену. А потом Олег вдруг попросил поторопиться, и сообщил, что на четыре утра заказаны авиабилеты в Москву – на него самого и на Игоря. – Так ты… – потянул Игорь, донельзя удивленный, и осекся. «Так ты не умчишься через три часа, оставляя отблески своего присутствия, которых мне должно хватать на много дней вперед: запах духов, остывающий поцелуй на губах, светлую тоску и оглушительную – в первые моменты – растерянность? Ты, что ли, благо у меня самого отпуск, решил дать нам несколько денёчков, за которые я прирасту к тебе накрепко?» – Игорь, можно закурить? – Да пожалуйста… Ты ж не курил! – Сил нет, как охота… Игорь молча надевал костюм, на котором сошлись, что он был как надо, собирал в сумку вещи для нежданной поездки в Москву. Олег сидел на краешке кровати и дымил сигаретой, стряхивая на бумажку пепел. Временами сталкивались взгляды двоих. Вид у Зорина был лихой и отчаянный. У входной двери Игорь целовал его в губы, терпкие от сигареты, и едва удержался от того, чтобы воротиться в спальню, посрывать все «Валентино» да «Китоны», и с разбегу прыгнуть в пьянящую близость. Но времени было – почти час ночи, и вскоре доехали до ресторана – да не куда-нибудь Олег привёз, а в устрашающе шикарный «Бояринъ» на Невском. Как вошли в зал – ощущение, что не иначе, как по ошибке, шагнули из сверхскоростного двадцать первого века в декадентское начало двадцатого: швейцар в ливрее, которому Зорин сунул ключи от «Бугатти», пузатый метрдотель с закрученными усами, картины с подстреленной дичью, лепнина и позолота, и в придачу цыганский романс под гитарный перебор из глубины полутемного зала. Интересно, в такие ли рестораны в начале века возил московский генерал-губернатор балерину Матильду Кшесинскую? Елагин оглянулся, прищелкнул языком. – Это почти возмутительно... Сели за столик, и внутри Игоря растекалась усталость, с которой не надо было более бороться и преодолевать её. Как-никак, сезон закрыт, впереди каникулы, можно вытянуть гудящие ноги и расслабиться, пока важный официант разливает по бокалам вино. В аэропорт собирались ехать уже на такси; «Бугатти» ждал теперь на стоянке ресторана, пока его отгонят назад, в салон проката машин. – Ох и напьёмся сейчас, – хихикнул Игорь, которому первый же бокал коллекционной кислятины отозвался головокружением. – Я буянить, кстати, совсем не умею. Я сразу не стою на ногах, и можно делать со мной всё, что угодно. – Нам с тобой лишь бы на самолёт не опоздать… Какие лучезарные были они с Олегом в чудесном вечере, который и не думал кончаться разлукой! Всё вопиющее роскошество сбивало с толку, но ведь главное было в этом вечере не полкомнаты цветов и не устрицы на тарелках, а сам маэстро Зорин – настоящий, зримый и ощутимый. Он – наждак в голосе, чёрный огонь в глазах – явился сегодня нежданным, и хоть не бросил под ноги шубу, но со всей широтой души дарил и своё время, и чувства. Черт возьми, разве после такого – от него оторвёшься?! – Олег, хочешь ты этого, или нет – сейчас, пока я в отпуске, я поеду с тобой на гастроли. И мне всё равно, куда. – А я пока никуда и не еду. – А ты говорил, фестиваль в Женеве... Олег покачал головой. – Я свободен до середины сентября. – Ух, ты!.. – Игорь едва не вскочил на ноги от неожиданности. Зорин смотрел на него с мягкой улыбкой. Игорь, разволновавшись донельзя, допил вино залпом. У Олега зазвонил телефон. В раззолоченной уборной, куда Игорь вышел, дабы не мешать этим ночным переговорам – обычное дело у Зорина – он вдруг почувствовал опасливое недоверие к происходящему. Полтора месяца! Господь всемогущий, полтора месяца с Олегом – возможно ли вообще такое?! Невероятно, чтобы у маэстро организовался вдруг такой длинный отпуск! Елагин достал смартфон, хотел было посмотреть график выступлений Зорина – сайт не открылся. – Олег, у тебя сайт упал! – вернувшись за столик, Игорь сообщил об этом с настоящей радостью – раз случилась такая мелкая неурядица, значит, не снилось и не привиделось это полное чудес время. – Уже, значит, отключили сайт, как я и просил… Олег Зорин чуть кивнул, словно согласившись с чем-то внутренне, тронул край своего бокала. И вылетела твердь земли из-под ног, потому что он сказал: – Игорь, я отменил сто восемьдесят три выступления в следующем сезоне. Сайт пока работать не будет. Сейчас я утрясаю вопросы с отменой гастролей. Будет много всяких проблем. Заранее хочу извиниться перед тобой, потому что в Москве мне завтра не дадут покоя, и скорее всего, я уеду от тебя на полдня… Игорь смотрел на Олега – а когда тому, спустя несколько секунд злосчастной, неудобной паузы, последовавшей за его словами, снова позвонили, подозвал официанта и заказал ещё выпить. На этот раз Олег с собеседником говорил по-английски. И говорил он про денежные неустойки, и про пункты в его договоре, которые предусматривали замену дирижёра Зорина на кого-то другого – в Вагнеровском «Кольце Нибелунгов», между прочим! – и на том конце на него здорово наседали, по-видимому, а сам он держался спокойно и даже приветливо. Это оказалась чистая правда, про отмену выступлений, и предыдущий звонок, понял Игорь, был насчёт того же самого. Маэстро сделал такую вещь, рядом с которой гримерка в цветах – мимолётная шуточка. Игорь понял отчётливо, что хрупок после такого шага Олег Зорин, и уязвим. Хоть и очень хочется, а нельзя завопить, что он точно слетел с катушек, поотменяв концерты, ведь обидеть его сейчас – то же, что и предать, а когда-либо в жизни предать его – вообще немыслимо… Зорин кончил телефонный разговор, и Игорь, так и не найдя нужных слов, ощущая идиотскую растерянность, спросил: – Олег, а мне, что ли, тоже теперь всё отменить?.. Зорин улыбнулся. – Ты же не выступал триста шестьдесят пять раз в году. – Говорили про тебя, что пятьсот. – Я всегда сбиваюсь со счёту… Но пятьсот раз в году вряд ли я хоть когда-то выступал, это же просто оккупация концертных площадок… – А теперь что – вообще ничего не будет?! – Да бог с тобой. Осталась примерно половина от запланированного… Он говорил потом, что не допустит, чтобы у его оркестра упали заработки, и не даст образоваться бардаку во вверенном ему театре. А ещё, точно оправдываясь, говорил, что с отменой выступлений не станет меньше работы - просто он, Олег Зорин, будет правильнее распределять усилия. – Чего ты смеёшься, Игорь? – спрашивал он, а Елагин мотал головой, хихикал и чувствовал себя совсем пьяным, и не от вина одного – от торжества над судьбой, которая лязгающими «Сапсанами», трясучими самолётами разводила его с Олегом Зориным в разные стороны, строила всяческие преграды связи двух душ, щедро дарила разлуку и скупилась на встречи. «Видали?! Вот так-то! Выкуси!» – хотелось крикнуть этому большому мироустройству, которому Олег Зорин ранее принадлежал на девяносто девять процентов. Вышли в летнюю ночь, на Невский проспект, и двинули в сторону Аничкова моста. Игорь взял Олега под руку – показалось, что маэстро ослаб, и надо бы его поддержать, но как дотронулся до него, ясно стало, что ничегошеньки в нём не поменялось. Шли и молчали, потому что слова нарушили бы тишину, что установилась внутри. Пройдя по Аничкову, поймали такси. Не смел Игорь даже надеяться, что Олега Зорина когда-нибудь хватит ему – а теперь это время наступало, либо – что тоже вероятно было – снилось, до того нереальной казалась ночь, в которой такси несло двоих в Пулково мимо огней. У стойки в аэропорту Игорь не выдержал, схватил за рукав Олега: – Нет-нет-нет, ты не сможешь так! Я тебя знаю! Зорин пожал плечами и шагнул вперед - Игорь не успел заглянуть ему в лицо. - И я себя знаю. И точно рассеялся туман: проступила действительность, в которой Олег Зорин был крайне растерян. От смятения он и закатил этот карикатурно роскошный вечер, ведь после такого - ни шагу назад. Игорь готов был принять Олега Зорина любым: растерянным, сломленным, даже безумным. А ему, человеку, ради которого маэстро перекроил свою жизнь, сейчас полагалось не сожалеть, но радоваться - так и надо было радоваться, чёрт побери! Пока ещё не выключили телефоны, Олегу в третий раз позвонили насчёт отмены его выступлений. «Три звонка, ей-богу, как в театре, а после третьего звонка начинается спектакль, и эта роль, Елагин, в твоей жизни самая главная, получил её – значит, удачу за хвост сцапал... Роль самого себя, только лучше – оттого, что отражаешься в глазах Зорина Олега, человека, который всё и всех делает лучше, пропуская через себя, одаривая своим вдохновением». В светлом небе летели, и на душе просветлело тоже, будто с уходящей ночью осталась позади перевернутая страница жизни. Или двух жизней? Или усталость путала мысли все… Загородный дом Зорина выглядел так, словно его выстроили к приезду их двоих по картинке из европейского каталога. Только участок заросший был, не газон – настоящий луг. Вылезли из такси, пробрели сквозь травы, меж высоченных сосен, к крыльцу, и Игорю казалось, что сейчас-то бессонная ночь его доканает, и уснёт он, не узнав чего-то важного. В восьмом часу утра Олег Зорин сидел за электронным фортепиано и играл джаз. Игорь прилёг на диван и задел случайно кипу бумаг, что лежали на столике рядом. Они съехали на пол, рассыпались, и то были, конечно же, ноты: собирая их, Елагин прочитал имена Прокофьева, Берлиоза, Стравинского... В этих исчёрканных пометками нотных листках, в бурливых лавинах джазовой импровизации, что заполнили комнату, был весь Олег Зорин. Но любовь – это не только музыка, порой это ещё и тишина, такая глубокая, что в ней слышно и дыхание, и сердцебиение. И Олег это знает: он, прожив на сцене немало жизней, любил в каждой из них. Концертные залы разных стран, где выйдет к публике другой дирижёр вместо Зорина, московский театр, где ассистент без него проведёт репетиции – там не распылятся в пространство чуткость и правдивость Олега. Не каждому по капельке они достанутся, а одному Игорю целиком. «На первый взгляд, самодовольство по этому поводу – неприличное, это эгоизм, обыкновенный и неприкрытый. Но ведь на деле Олег станет счастливее, и значит, нет беды в том, что у целого мира украл я дирижёра Зорина…» То, что играл Олег, меньше всего походило на колыбельную. Однако усталость взяла своё: Игорь Елагин уснул, чтобы потом проснуться и увидеть данное двоим вечное утро лета.