Всё (не) будет по-другому

28 декабря . - Холодно-о-о, - протянул Изая, укутанный в кокон из трех одеял. Шизуо недовольно хмыкнул и потянул руку за градусником, это чучело умудрилось простыть в канун Нового года. Правда, нужно учесть, что перед этим он убегал от разозленного Хейваджимы и сдуру сиганул в школьный бассейн. У Шизуо были подозрения, что он просто поскользнулся, но упертая блоха твердила, что это был такой "ход". И вот теперь этот экстремал валяется с жаром, а кроме Шизуо присмотреть за ним некому, потому что его тетка уехала на горячие источники. - На, мерь, потом таблетку выпьешь. Ушедший час назад Шинра выдал им небольшую горку лекарств, объяснив, что когда нужно пить, поговорил об их с Селти совместном будущем, чего та, к счастью для будущего доктора, не слышала, и умчался домой. А Шизуо, видимо, следовало предупредить мать о том, что сегодня он ночевать не придет... Мальчик горько вздохнул - это явно обещало стать большим испытанием для него. - Не хочууууууу, - прохныкал Изая, кутаясь в одеяло, словно это его единственное спасение от жестокого внешнего мира, - оно гооорькое. Хейваджима нахмурил брови, вот еще одна проблема валяется. - А тебя никто не спрашивает, блоха! Родичи твои когда приезжают? - иногда Шизуо хотелось взять и... поговорить с родителями Изаи. Потому что нельзя назвать нормальными людей, оставляющих в одиночестве своего одиннадцати-хоть-почти-и-двенадцатилетнего сына. Хотя кто бы говорил о нормальных родителях. - Послезавтра. Градусник издал жалобный писк, и Хейваджима потянулся за ним, увидев температуру, мальчик удивленно присвистнул. - 38 и 9... Плохо тебе, бедняга? - А по мне не видно? - Орихара оглушительно чихнул. - И холодно... Шизуо вздохнул и, вытащив мальчика из одеял, прижал к себе не в полную силу, так, чтобы ничего случайно не сломать. От него разило жаром, словно от ходячего обогревателя, и примерно с той же интенсивностью потряхивало, на минуту Хейваджима даже подумал, что Кишитани ошибся с диагнозом, и у Изаи воспаление легких или пневмония. Названия болезней Шизуо, который провел все детство в травматологическом отделении среди врачей, помнил хорошо, даже слишком. Но потом он все же решил довериться прогнозам будущего доктора, тот, в конце концов, любил свое будущее дело и старался ставить правильные диагнозы. Но, если Изае станет хуже, то все-таки надо отвести его в больницу, только вот могут начать задавать вопросы о том, где его родители. Где-где, в Америке! - Шизу-чан, теплый, - пробормотал положивший голову на плечо друга Орихара. Сейчас он был какой-то необычайно мягкий, ласковый даже, здоровый Изая в жизни бы ничего такого сказал. Скорее что-то вроде: "Ну и что это за нежности, Шизу-чан!?" Или бы просто увернулся из объятий и рассмеялся своим горьким, колючим и слишком уж взрослым смехом. А сейчас сам ластится, словно кот, щурится довольно, шепчет что-то: - Не уходи только никуда, ладно? Не уходи... И вот такому Изае можно простить что угодно: и отвратительный характер, и привычку выводить людей из себя, и пугающую ухмылку, и все его самоубийственные выходки... Только вот есть ли смысл прощать то, что является частью человека? Ощущение чужого горячего дыхания рядом с его шеей, тело Изаи, льнущее к нему, находящееся слишком близко - во всем этом Шизуо чует какой-то подвох, но еще не может понять, что именно не так. Потом он будет жалеть об этом времени. Изая уже почти уснул, когда в тишине раздался громкий истерический звон телефона. Шизуо горько вздохнул и встал с кровати, на что Орихара свернулся клубком и укрылся одеялом. Хейваджима покосился на друга и, толкнув его в бок несильно, сказал мальчику: - Лекарство выпей. Оно на тумбочке стоит. - Мгх, - глубокомысленно отозвался Изая. Когда Шизуо взял трубку, то оттуда был слышен спокойный, равнодушный голос брата. - Орихара-сан, передайте, пожалуйста, трубку телефона брату. - М... Это я. Касука, я это... Не приду сегодня домой. Изае не очень хорошо. - Ему было неуютно оставлять брата одного наедине с матерью, но... Он же ученый, в случае чего просто запрется в комнате, и все. До рассвета же доживет? - Слушай, а может ты к нам, а? - Не могу, - голос Касуки прозвучал как-то сдавленно. В следующий момент по телефону с ним говорил уже совсем другой человек: - ШИЗУО! МАЛЕНЬКАЯ НЕБЛАГОДАРНАЯ ТВАРЬ! ГДЕ ТЫ ШЛЯЕШЬСЯ, А?! Девять часов вечера, а он, шпана малолетняя, шатается со своими приятелями черт знает где! Да я тебя из-под земли достану, паразит, ноги все повырываю, на карачках до дома доползешь! Больше всего Шизуо в этот момент испугался за брата. Он вспомнил, как мать когда-то гонялась за ним с ножом вокруг стола. Это было где-то после смерти бабушки, когда они переехали к своим родителям... Потом мать рыдала взахлеб, гладила его по голове, называла Шизу-чаном... - Я вас всех на своем горбу тащу, словно лошадь, а он даже домой явиться не может! Дрянь! Чтоб вы сдохли все, сдохли, сдохли, СДОХЛИ!!! Немедленно тащи сюда свою задницу, с тобой ведь ничего не случится, урод... Мать, видимо, хотела продолжить говорить, но трубку из ее рук выхватил отец. Шизуо мысленно вздохнул с облегчением, в кои-то веки этот человек был дома, а не как всегда... - Шизуо, что происходит? - раздался спокойный, сухой голос отца. Мать кричала где-то на заднем плане: «Это ты, ты во всем виноват! Ты меня сгубил! Ты, ты, ты, ты!!! - У меня друг заболел... И я боюсь, что ему может стать хуже, поэтому хочу остаться у него на ночь. Если честно, то Шизуо казалось, он уже на грани взрыва, и мальчик даже удивился тому, что до сих пор ничего не было сломано. Хотя обычно мать с ее оскорблениями слишком сильно пугала его. Такой ярости и желания разрушить все даже он не испытывал. - А его родители? - Они уехали отдыхать на теплые источники, - быстро ответил Шизуо, не желая быть пойманным на лжи. Хотя это и не ложь же почти. Арррр, блоха! Это все он со своей "относительностью явлений". - Хорошо. Оставайся. - Касука там как? - С ним все хорошо, он в комнате, не беспокойся. Шизуо вздохнул. Когда мать в таком состоянии, то брату встречаться с ней опасно. А значит, и позвать его к телефону невозможно. Трубку снова выхватили. - Шизу-чан... Маленький мой. Прости меня, я не со зла. Прости! Прости! Если же с вами что-то случится, как я жить буду? Я же забочусь, - женщина всхлипнула, - забочусь о вас всех, и о тебе. Шизу-чан, ты же у меня странненький, тебе тяжело с людьми... Где-то на этой фразе телефон все же полетел в стену и пробил ее насквозь. Если Шизуо не выводила из себя очередная вспышка гнева матери, то ее жалость окончательно сводила его с ума... Изая после приема лекарств уснул. Снилось ему, что он восседает на троне, слуги кормят его пирогом из сорока сорок, а затем в комнату вбежала огромная дворняга с коричневой шерстью и золотыми несчастными глазами и начала долго и протяжно выть... А потом Орихара проснулся и понял, что это был Шизуо. Мальчик сидел в углу, сжавшись в клубок, и выл, словно собака, брошенная хозяином, раскачиваясь из стороны в сторону. - Шизу-чан, ты в порядке? Он ничего не ответил, лишь только завыл громче. Орихара нахмурился и попытался встать, несмотря на дрожь во всем теле, с третьей попытки у него это даже получилось. Еле доковыляв до Хейваджимы, он плюхнулся рядом и попытался привести того в чувство. - Шизу-чан, что с тобой? На это шатен пихнул его так, что Изая отлетел на другую сторону комнаты, по пути больно стукнувшись о тумбочку. - Ты что, свихнулся? - проворчал Изая, потирая болезненно ноющий копчик. - Отстань от меня! Оставь меня в покое! Я не урод, не урод, слышишь?! Я человек! - вопли Шизуо были таким отчаянными, что на пару минут Изае даже стало страшно за приятеля, потом он вспомнил, что тот собирался позвонить матери - наверное, в этот раз она снова его довела. Правда, если учесть, каким разгромом заканчивалось все, что происходило после их разговоров, то... Изая искренне надеялся, что от его гостиной осталось хоть что-нибудь. Но все же сначала надо успокоить Хейваджиму. Вариант с пощечиной определенно не подходил - в ответ тот с психу мог долбануть так, что Изая бы пробил стену, отделяющую его квартиру от чужих. Соответственно ему оставалось только одно: аккуратно подобравшись к Шизуо, мальчик провел по чужим волосам, тот никак не среагировал, и Изая продолжил гладить его по голове. Вой стал тише, а затем Хейваджима внезапно притянул Изаю к себе и уткнулся ему в плечо. Орихара и тогда ничего не сказал, просто продолжая гладить его по волосам. Наконец странные звуки прекратились. Они так и сидели некоторое время в молчании, пока голос Шизуо не нарушил тишину: - Я... Я почти ничего не разбил. Только телефон и стену немного. - Молодец, - также тихо ответил Изая, его ужасно трясло. Но он был рад за Шизуо. За то, что тот сумел сдержаться. - Ты в порядке, да? -спросил мальчик с беспокойством в голосе (таким он иногда разговаривал летом, когда Орихара мучился со своим переломом). - Относительно, - с легкой усмешкой отозвался Изая. - Прости. - Бывает. Пошли спать, Шизу-чан. На это Хейваджима лишь согласно кивнул. В таком состоянии с ним можно было делать все что угодно. Послушный, словно щенок. А вот сны Изае снились интересные... Я снял эту квартиру совсем недавно: около полугода назад, после смерти Шизуо. Теперь сюда возвращаться еще страшнее. Сегодня хоронили Шинру. Доэксперементировалось, чучело. Войдя домой, я вежливо поздоровался со своим отражением, а оно ответило улыбкой пациента психбольницы. А, и еще в коридоре снова мелькнула тень, моя старая знакомая ( наверное, надо уже начать и с ней здороваться, а то как-то нехорошо с моей стороны). Единственная моя компания все-таки. Затем я прохожу в комнату: там тоже темно, хочу включить свет, но вспоминаю о том, что забыл заплатить за электричество. Так что ничего не остается, кроме как погрузиться в воспоминания. Мне видится то, чего не может быть, чего никогда не было. Хейваджимы слишком много в моей жизни. Воспоминаний и сновидений тоже. Слишком много света, который режет глаза. Темноты, которая удушает, садиться мне на грудь и... Я просыпаюсь. Дайте мне уснуть! Все, что я хочу - поспать хотя бы пару часов! Как же я тебя ненавижу... Почему ты? Почему только после смерти... Я же даже отдал ей её голову! Доволен теперь, да? Так перестань мне казаться, исчезни уже! ... Это же когда-нибудь закончится? Когда Изая проснулся, он был почти счастлив от того, что этот сон закончился. Ему снились похороны. Человек в гробу был похож на кого-то, но лицо его было плохо видно. Селти, прижимающая к себе свою рыдающую, отделенную от тела голову. Могут ли даллхан плакать? Даллхан? При чем они здесь? И та девочка снова пыталась его придушить... Хотя физически ему лучше – кажется, жар спал. - И чего ты не спишь? - сердито спросил Хейваджима. - Выспался, - пробормотал Орихара, несколько смущенный своей реакцией. После этих снов он всегда боялся того, что Шизуо мертв. Почему - не знал. Там его вроде вообще не было. Когда он последний раз с психу позвонил другу в три часа ночи поинтересоваться, все ли с ним порядке, тот орал на него так, что бедный Изая едва не оглох. Но ощущение того, что с Шизуо что-то не так, было настолько реальным, что Орихара просто не выдержал. То, что он переставал контролировать из-за Хейваджимы свои эмоции, его немного пугало, но он уже даже смирился с этим, решив, что исключение лишь подтверждает правило. По сравнению с этими чувствами и эмоциями его отношение к людям казалось ещё более потребительским и отстранённым. - Ты меня запинал всего, – пожаловался Шизуо, нахмурившись. В предрассветной темноте было ещё мало,, и он вгляделся в лицо Изаи - пытаясь понять, что с ним случилось. Голос у него звучал как-то... тускло. - Плохой сон, – лаконично отозвался мальчик, затем вспомнил кое-что. – Слушай, а ты от меня не заразишься? Шизуо фыркнул, запустил ладонь в волосы, почесал затылок. - Это невозможно, – сказал он даже с какой-то потаённой гордостью, – я вообще никогда не болею. У меня сильная эта…как её…о! Иммунная система. Так что вряд ли со мной что-то случится, кроме меня самого, – мальчик виновато улыбнулся. - Правда ничего не случится? – тихо спросил Изая, глядя в окно. Где-то там вдалеке, золотисто-красным цветом начиналось утро. - А? Ты о чём? Нет, всё-таки иногда Шизуо не в силах было понять то, что творится в голове этого Орихары. Когда он сидит вот такой вот, чем-то похожий на сфинкса в его представлении. Египетских он видел на фотографиях, эти уродцы ему не понравились, глупые они какие-то были, да и безносые, к тому же. . А вот у Изаи сейчас было именно печальное лицо человека, который знает слишком много. И смотреть страшно и оторваться нельзя. - С тобой ничего не случится? - … Да нет… Зачем ты об этом говоришь.? - Просто так. Не бери в голову, – Изая отвернулся от окна и посмотрел на Хейваджиму, на то, как из темноты, в первых, рассветных лучах солнца чужой силуэт постепенно обретает обретает яркость и цвет. Это хорошо, что с тобой ничего не случится Шинра этой ночью спал плохо. Препаршиво он спал, честно говоря. Снилось ему, как приходят в школу полицейские и спрашивают, кто отравил тридцать человек, нанеся непоправимый вред их здоровью. И Изая с улыбкой указывает в его сторону. А Селти смотрит на него с отвращением своими карими, как… просто карими глазами. Вообще именно осуждающий взгляд Стурлусон преследовал мальчика и днём и ночью. Казалось, ему и подойти к ней нельзя ближе, чем на десять метров. Хотя возможно после того, как он бегал за ней по всей школе с воплями: «Селти, постой, я люблю тебяяяя!», её поведение и было оправданно? Эх, девушки, девушки, как же их понять? Может посоветоваться с Изаей? Хотя тот наверняка что-нибудь потребует… Так думал Шинра, ворочаясь в кровати и пытаясь забыть о лице той девочки, которая так и не оправилась от отравления. И о том, что действительно будет, если ирландка узнает. - Любовь - это лишь гормоны, химия, – прошептал мальчик, глядя в потолок. – Но как же тогда назвать это… Когда хочется смотреть на человека, просто смотреть, и чтобы при этом поглядел в глаза тебе минуты на две больше, чем нужно… Когда не спишь вот так вот ночами, вспоминаешь, на кого она смотрела. С каким выражением улыбалась. Кому передавала очередную записку. И невозможно больно от того, что почти всё это не рядом с ним. Когда хочешь записать на видео камеру каждое движение, чтобы память об этих днях, исчезнувшая из головы хозяйки, осталась с ним. Хотя бы память – безраздельно его. А память – это ведь и есть человек. А значит вся, вся она со своим многословным молчанием, орехового оттенка глазами и непослушными рыжими волосами – его. Одержимость. Это одержимость. И она не имеет никакого отношения к химии. Да и к любви, если честно, слабое.