Детройтер

Собираясь на тренировку, Илья еще раз прошел по квартире, проверяя не забыл ли чего. Полгода уже он живет в этой квартире, полгода как он встретил и познакомился со Славой. Малый срок, но столько событий. Он вернулся на лед, он восстановился в прежней форме, он снова претендент на победу, и, самое важное, он больше не один. Есть куда и к кому возвращаться, кого ждать с работы и с кем проводить каждую свободную минуту своего времени. Теперь у него есть Слава. Скажи кто полгода назад, что он скоро станет почти семейным человеком и разделит жизнь с мужчиной, он бы не удивился, но и не поверил бы. А вон оно как все получилось. Звонок телефона застал Илью уже в прихожей. Увидев на экране лаконичное "Слава", он улыбнулся и соединился. - Илюш, привет! Обрадуй меня, скажи, что ты еще дома? - Да, еще не ушел. Ты застал меня на выходе. Что-то случилось? - Иль, у меня на столе где-то лежит заключение "Биотик-лаб". Здесь, в лаборатории, более полутора тысяч стекол, и пока я найду нужные полдня уйдет. Да, и номер заключения мне тоже нужен, а домой отъехать я сейчас не могу, жду людей из прокуратуры. Если ты мне продиктуешь, то я буду твоим вечным должником. - Сейчас, погоди.... - Пристроив сумку с коньками на полу у двери, Илья прошел в кабинет. Просмотрев пару бумаг, лежащих на поверхности стола, он задумчиво огляделся. - Здесь нет ничего, лишь твои наработки по последнему делу. - Нет? Посмотри тогда в столе. Несколько скрепленных листов с зеленым логотипом в виде трилистника. Нашел? - Ищу, - пробормотал Илья открывая верхний ящик. В нем оказались канцелярские принадлежности и бумаги не представляющие никакого интереса. Во втором - бланки и бумаги необходимые Славе в повседневной работе. Открывая последний, третий ящик стала, молодой человек сразу же наткнулся взглядом на зеленый логотип лаборатории. - Нашел. - Продиктуй номер заключения, он сразу под логотипом должен быть. Достав бумаги, Илья на мгновение замер, остановившись взглядом на собственной фамилии в газетной вырезке, выглядывающей из темно-красной папки, лежащей под заключением. Чувствуя, как по спине прошла волна неприятного холодка от тревожного предчувствия, он дрогнувшей рукой достал ее на стол. - Алло, Илья, ты меня слышишь? Продиктуешь? - А, да-да, диктую, записывай, - называя цифры с бланков лаборатории, машинально проглядывал листы, обнаруженные в папке. Много листов. Много фотографий, вырезок из газет и журналов, распечаток с различных спортивных сайтов, в том числе иностранных. Некоторым снимкам и, пожелтевшим от времени, вырезкам было уже много лет. И везде был он - Илья Крылов. Перед ним сейчас на столе лежала вся его жизнь, облеченная в слова и кадры хроники, буквально с первых его шагов в спорте, с раннего детства. Материалы не были подобраны случайно или в последнее время, они методично собирались в течении многих и многих лет. Неверие и сомнения разрывали сердце. Липкий, мерзкий страх, поднимался в душе все выше, перехватывая дыхание, сбивая сердцебиение и грозя затопить паникой остатки разума. - Давай проверим. Я продиктую, а ты скажешь, все верно или нет. - Голос, звучащий сейчас на том конце связи, был так знаком и так далек одновременно. Холодный, отстранено-деловой голос, сухо называющий номера исследований. - Все верно? - Да, - тихо, еле слышно, прошептал Илья. - Да-да, все верно... - Илья, что-то случилось? - беспокойство в тоне Славы, больно кольнуло где-то в районе грудины. Что было правдой в их отношениях? И что стоили эти отношения, если он скрывал от него ... это? Выходит, что Слава ... следил за ним. И очень, очень давно, задолго до знакомства. Предательство и обида осели горечью на пересохших губах и каменной тяжестью там, где еще недавно радостно билось сердце. Затуманенный непрошеными слезами взгляд выхватил надпись на внутренней стороне папки: "Моя звезда". Отвращение и боль черной грязью пятнали душу, выжигая огнем все чувства к человеку, с которым последние полгода делил всё. Всё: дом, время, постель,.. жизнь. - Илья, ответь! Все хорошо? Илья! - все спрашивал и звал обеспокоенный голос в трубке. - А ты, чертов сталкер, да? - надтреснутым охрипшим от переполнявших эмоций голосом, простонал Илья. - Каково это - поиметь "звезду"? - Илья? - недоумение в трубке, тут же сменилось тревожным криком. - Илья! Сбросив вызов, оставив папку лежать на столе, Иль быстро прошел в комнату и не раздумывая, покидал свои немногочисленные пожитки в чемодан. Не складывая, не разбирая. Последними на груду тряпок упали зубная щетка и бритвенный станок. Уже на самом выходе, Илья остановился, достал что-то из сумки и прошел в кабинет, к столу Славы. Через минуту он покинул квартиру, аккуратно закрыв за собой дверь. На столе, поверх злополучной папки остались лежать, сваленные в неопрятную кучу, медали. Свет. Холодный, яркий свет заливал каток. Трибуны полные возбужденных, крикливых зрителей, переливались разноцветьем в свете, блуждающих по рядам, прожекторов. Шум, гам, смех и толчея предшествующая началу соревнований, охватывала трибуны и подсобки, бурлила в холле и подтрибунном пространстве. И только в одной раздевалке тишину можно было не то чтобы ощущать, ее можно было резать наточенным лезвием конька. Сидя на стуле возле небольшого стола с подсвеченным зеркалом, Светлана Петровна, с затаенной тревогой, смотрела как точечными похлопывающими движениями Илья наносил тональный крем на темные круги под глазами. Криво усмехнувшись, молодой человек вгляделся в отражение - картинка на экране телевизора должна быть безупречной. В слепящих лучах софитов должен быть виден только талант и профессионализм, а никак не усталость и сомнения, ... или боль. Это понимали все, хоть мало-мальски связанные с любым видом представлений и шоу. И заслуженный тренер знала это едва ли не лучше всех. Следя взглядом за отточенными движениям ученика с сожалением понимала, что никакой крем, никакой грим не скроет горькую складку в уголке губ, больной, страдающий взгляд и глубокий рваный шрам в сердце. — Илюш, может расскажешь что произошло? Выговоришься… Уже вторую неделю ты сам не свой... Я всегда тебя выслушаю, ты же знаешь, - осторожно предложила она. — Светлана Петровна, все хорошо, — лучезарно и насквозь фальшиво улыбнулся Илья. — Немного переволновался, не очень хорошо спал, но сейчас все в норме, правда. — И сколько ночей ты «не очень хорошо спал»? — как всегда проницательно поинтересовалась женщина. Отложив тюбик с кремом, вздохнув, Илья отвернулся. — Не надо, мам Свет, не сейчас… — напряженный голос и застывшая, со скорбно опущенными плечами фигура ничем не напоминала жизнерадостного, озорного мальчишку, прибегающего к ней на тренировки. Поток воздуха от открытой двери, мягко коснулся морщинистой щеки. Оглянувшись, на тихо вошедшего в раздевалку мужчину, Светлана Петровна кивнула и ни слова не говоря, вышла в коридор. Что-то случилось у этих двоих, что-то произошло и им просто жизненно необходимо встретиться и поговорить. И свидетели здесь не нужны. Погрузившийся в свои мысли Илья и не заметил появление постороннего, пока сильные руки не обхватили его за плечи, прижимая спиной к груди мужчины. — Я звонил, и звонил, и звонил тебе, но ты не берешь трубку. Приезжал к тебе домой, но там сказали, что ты не проживаешь по указанному адресу. Выслеживаю тебя у катка… — Ну, в этом Вы профессионал, господин Горин. Выследить, собрать информацию… — вырвавшись из кольца обнимающих рук, Илья встал перед мужчиной, с вызовом глядя в такое знакомое незнакомое лицо. Те же следы, что совсем недавно маскировал спортсмен, явно наличествовали и у Славы: темные круги, явственнее проступившие морщинки и скулы на осунувшемся лице. — Илья, зачем ты так? Все совершенно не так, как ты думаешь. Дай мне только все рассказать! Понимаю, насколько жалко и неубедительно все это звучит, но я и правда могу все объяснить. — Но как достучаться до того кто не хочет ничего слышать? — Рассказать? Объяснить? — вскричал Илья, еле сдерживая, рвущуюся наружу боль и злость. — У Вас было почти полгода, чтобы ВСЕ рассказать и ВСЕ объяснить! Полгода! А до меня только недавно дошло, что я по сути ничего о Вас и не знаю. Я знаю Ваши вкусы в еде, в одежде, даже знаю в каких позах Вы предпочитаете трахать меня, но я ничего не знаю о Вас. Кто Вы? Откуда? Зачем все это? И что означает эта чертова папка?! А теперь Вам лучше уйти, господин Горин. Мне нужно готовиться к выходу, сосредоточиться. Вы же не хотите повторения травмы из-за моей рассеянности? — Илья! — протянув руку, Слава шагнул к Илье, но тот неуловимым текучим движением ушел в сторону, избегая касания. Лишь в неярком свете блеснули на спине костюма темные камни. Костюм, тот самый костюм... — Илья, прошу… — Нет, это я прошу — уйдите! Сейчас! Немедленно! — Процедил сквозь стиснутые зубы Илья, не оборачиваясь, не смотря в такие все еще родные и любимые глаза. Отчего грудь разрывала невыносимая боль. — Не уйду! Нам надо поговорить! — подойдя к нему, Слава встряхнул за плечи невыносимо упрямца. — Не сейчас! Пожалуйста! — уже шепотом пробормотал тот, закрывая глаза. — Прошу, уйди! Молча глядя на застывшего в руках парня, Слава из последних сил сдерживался, чтобы как следует не встряхнуть и не привести в чувство любимого упрямца. — Я сейчас уйду, как ты просишь, но не навсегда! Я, все равно, не оставлю тебя, Илья! — подойдя к двери, Слава обернулся на застывшую спину Ильи. — Я уйду, но потом мы встретимся и ты меня выслушаешь! Негромко хлопнув напоследок дверью, Слава вышел, а Илья опустился на скамью. Было ощущение, что программа уже откатана и остались только усталость и притупление чувств после раскаленных до предела эмоций. Там, на катке. Опустив голову на руки, закрыл ладонями лицо он попытался отрешиться от всего, но перед глазами все еще стоял образ ушедшего мужчины и на плечах еще ощущались горячие ладони его рук. — Илья, сынок! Прости, что так поздно! — никак не могла пробраться на такси до стадиона! — ворвавшаяся в раздевалку мама была тем самым лучиком, что развеял, начавшие сгущаться в душе, тучи. — А ты чего такой смурной? Со Святом что ли поругался? Ну, что же Вы как дети малые! Я и смотрю, прошел мимо меня, даже не взглянул, а тут ты весь из себя поникший. Ох, мальчишки, мальчишки… — Что? — вмиг побледневший Илья, пошатываясь поднялся и уставился на мать, как на приведение. — КТО? — Ты что это, сынок? — положив мягкую теплую ладонь на его щеку, женщина обеспокоенно всмотрелась в лицо сына. — Илюш? — Как ты сказала, мам? Кого ты встретила? — непослушными, почти белыми, бескровными губами проговорил он. — Свята. Он же только что от тебя вышел, я видела. — Какого Свята, мама?!!! — вскричал Илья. — Ну, как какого? — недоумевала мама. — Твоего Свята, ты еще жил у него после пожара. А помнишь, как ты в детстве за ним хвостиком бегал? Пошатнувшись, Илья прислонился к прохладной, крашеной стене. — Что с тобой, Илюш? Тебе плохо? В ответ, застонав, он медленно сполз по стене вниз, ощущая всем телом, как летит в бездну, в пустоту. Где-то глубоко в груди зарождался истерический смех, больше напоминающий всхлип, но тут перед глазами вновь возникло такое знакомое, такое до боли родное лицо, которое незаметно, постепенно сливалось с другим, так долго и бережно хранимом в самом дальнем уголке сердца. — Мам, я такой дурак! Я же его совершенно, абсолютно не узнал!!! Абсолютно!!! — Не узнал?! Сынок, но как же так?! Он мне еще при первом телефонном разговоре сказал кто он. Ну, тогда, сразу после пожара. Я была уверена, что ты знаешь… — Я столько лет ждал встречи с ним… Мечтал о том, что скажу, что сделаю… И не узнал, — снова застонав, Илья вновь спрятал лицо в ладонях. Замерев в растерянности над сыном, не решаясь даже тронуть его сейчас, женщина беспомощно огляделась, будто ища поддержки у молчаливых стен. И словно в ответ на ее беззвучную мольбу, дверь распахнулась и в раздевалку ворвался маленький торнадо в лице Светланы Петровны. — Так, у нас осталось десять минут до выхода. Скоро разминка. Выдвигаемся! — заметив сидящего у стены ученика, тренер осеклась. - Илья? Что случилось? Тебе плохо? Врача? — Все в порядке, не надо никого звать, - поднимаясь с пола, остановил поток вопросов Илья. - Сынок? - Все хорошо, мам. Все в порядке, - повторил он, выходя в коридор. Уверено шагая по проходу под прицелом фото- и видеокамер, взглядов соперников и зрителей, Илья смотрел прямо перед собой. Как когда-то советовал Свят. И ступив на лед под шквал аплодисментов, улыбнулся так, что на последних рядах было видно. Как когда-то советовал Свят. И откатал программу так, что под лезвием конька плавился лед и у судий даже сомнений не осталось в том, кому присудить победу. Как когда-то советовал Свят. И все это время занозой в голове засело только одно - Свят. Воспоминание далекого детства, первый и единственный, кому он позволил забраться так глубоко в душу и сердце. Едва выдержав церемонию награждения, в четвертый раз получив звание чемпиона страны, и последующее фотографирование Илья, с несвойственной ему поспешностью, собрался, простился со всеми, договорился встретиться с мамой чуть позже в своей старой квартире, выбежал через служебный выход и поймав первое встречное такси, назвал адрес, который вот уже полгода считал своим. Автомобиль Славы стоял припаркованный на своем обычном месте и в знакомых окнах третьего этажа горел приглушенный свет. Проходя мимо машины, Илья уже привычным жестом провел рукой по капоту, еще хранившему тепло работающего недавно двигателя и проворно взбежав по ступенькам, поднялся на нужный этаж. Немного замявшись перед дверью, он все же нажал на клавишу звонка, хотя другая рука, в кармане, сжимала его личный дубликат ключа. Вернувшись с ледовой арены, Слава не раздеваясь прошёл в кабинет и тяжело опустился на диван, в углу которого сиротливо лежала подушка, накрытая сложенным пледом: ночевать в спальне, где все дышало и напоминало о возможном, но упущенном счастье, было невыносимо. Не спать, а именно ночевать, час за часом глядя в пустой потолок. Перевел взгляд на стол, на котором до сих пор лежала, злополучная папка, придавленная небольшим курганом из медалей различного достоинства. Отвернувшись, Слава уронил голову на спинку дивана, закрывая глаза и предаваясь воспоминаниям, от которых его оторвал резкий звонок. Удивление, возникшее при мысли о том, кто это может быть, в столь поздний час, перешло все границы, когда открыв дверь он увидел, стоящего на пороге Илью. Несколько томительных минут, они молча разглядывали друг друга, с затаенной грустью отмечая на лице другого признаки усталости и бессонных ночей. И, словно прочтя что-то в голубых глазах, Слава шагнул в сторону, шире распахивая дверь. Также не говоря ни слова, Илья вошел в прихожую и прислонился спиной к стене, ожидая, когда мужчина закроет квартиру. - Рассказывай! - приказал тихий, но твердый голос, прежде звеневший смехом в этом доме. - Даже не знаю с чего... - Начни с начала, - перебил его Илья. - С начала... Может пройдешь, - предложил Слава, по-прежнему не отрывая взгляда от Ильи. Тот на несколько секунд задумавшись, кивнул и, разувшись, прошел на кухню, не зажигая света. Устроившись на стуле, поднял глаза на вошедшего следом мужчину. - Рассказывай! - повторил он. - Что ты хочешь услышать? - Все, - бросил кратко Илья и тут же горько усмехнувшись добавил: - Для начала неплохо было бы познакомиться. Твое имя действительно - Слава? - Сокращенный его вариант. - А полный? - Святослав. Святослав Андреевич Горин. В воцарившейся на кухне тишине было слышно лишь тиканье настенных цасов и их дыхание. - Почему фамилия другая? Зачем все это? - Длинная история, - поморщившись ответил Слава. - Ничего, у меня есть время, - скидывая пальто на пустой диванчик в углу, ответил Илья, всем своим видом давая понять, что не уйдёт, пока не узнает действительно всё. Развернувшись боком к столу, мужчина оперся о стену спиной и, тяжело вздохнув, заговорил. - Уж не знаю как получилось, но я с рождения носил фамилию матери. Дёмина. Соответственно и я был Дёмин. После ее смерти первое что я сделал, это сменил фамилию на отцовскую. Не хотел, чтобы хоть что-то напоминало о ней. - Почему? - невольно вырвалось у Ильи. Для него мама была почти всем в этой жизни и такого отношения он пока не понимал. - Почему?... Когда мне только исполнилось семь, умер мой отец. Пришел с работы, сел на диван и умер. Мгновенно. Мать тогда, чуть рядом с ним не легла в могилу. Было несколько попыток самоубийства, но неудачных. Пришла в себя она только тогда, когда я загремел в больницу. Пытался приготовить себе поесть из того, что было в холодильнике и отравился. На пару месяцев ее хватило. Она вернулась на работу, стала следить за собой. А потом стала выпивать. Сперва редко и понемногу, затем все чаще и больше. Начались запои, пошли собутыльники. Однажды она пришла позже обычного, под ручку с каким-то мужиком, и сказала, что это мой новый папа. Мне только исполнилось десять. С изменившимся семейным положением матери, ничего не изменилось в доме. Стало только хуже. Пили теперь двое. Вдвое больше собутыльников, вдвое чаще пьянки, драки, скандалы, ругань и грязь. В квартире не осталось ничего мало-мальски ценного, все шло на выпивку. И все это при том, что раньше, при отце, дома никто даже матом не смел ругаться. Я отрастил волосы, перекрасился в черный цвет, стал носить только темные закрытые вещи, чтобы скрыть синяки, после очередного "урока" отчима. Как я потом выяснил, они даже не расписывались, просто сожительствовали. Стал драться. Недели не проходило, чтобы я не влез в очереднуюю разборку. Сухой был, жилистый, но дрался, как сам дьявол. За что и получил прозвище Демон. Позже были другие - Ворон, Вампир, Черт... Не очень то весело. Незаметно сам для себя, годам к пятнадцати, стал кем-то вроде авторитета для местной шпаны. Закон мне был не писан. Управы на меня не было. Повлиять на меня тоже никак не могли. А я все свое время проводил на улице. Даже уроки делал сидя под грибком на детской площадке, лишь бы не идти домой. Уроки это единственное, что меня по-настоящему волновало в то время. Шпана шпаной, но уже тогда я понимал, что образование необходимо, если хочу вырваться из этого ада. Все мои мечты сводились к тому, чтобы уехать, сбежать из дома и поступить. Хоть куда-нибудь. Достало все, ничего не радовало. Безнадега и безысходность одним словом. Притихший на стуле Илья, не отрываясь смотрел на знакомые черты, сейчас больше напоминающие восковую маску из скрытой боли и защитной язвительности. Когда же на этом лице появилась тёплая, мягкая, едва различимая улыбка, он закрыл глаза уже догадываясь, что последует дальше. И Слава продолжил. - А в шестнадцать лет все изменилось. В соседний дом переехала семья. Обычная такая, среднестатистическая семья: мама, папа и ребенок. Мальчишка лет четырех. Этакий одуван, пушистая голова на тонких ножках. Как же он бесил меня поначалу. Для меня даже снег казался черным, а он как маленькое солнце, ходил и улыбался всем. Дождь, слякоть, грязь, а он идет и улыбается. Всем и всему. Даже мне. Однажды, подошел и угостил меня конфетой. Самой вкусной конфетой в моей жизни. Обычной карамелькой. Меня, к которому боялись подходить ровесники и ребята постарше, а он подошел и угостил. Просто так. И опять улыбнулся. И я позавидовал. Его счастью, его способности улыбаться, радоваться. А через неделю я испугался. Возвращаясь с ночной смены в одной забегаловке, я увидел его. Заплаканный, со стиснутыми зубами и кулаками, он прижимался к матери, рыдающей над гробом. Я испугался, что это я сглазил их счастье своей завистью. И ещё, глядя на его плачущую мать, я боялся, что он повторит мою судьбу. Очень боялся... Как-то раз войдя во двор увидел свару: мелкота собиралась избить какую-то "фигуристку" , а разогнав их с удивлением узнал в скрюченной на земле фигурке своего мелкого. Оказалось, что уже почти два года он ходит в ледовый дворец на фигурное катание, они поэтому и переехали сюда, что быть поближе к нему, чтобы недалеко было ходить. Вот так вот. С тех пор я стал ненавязчиво присматривать за ним, а он познакомил меня со своей мамой. Просто привел к себе домой и сказал, что я его друг. Друг! А она не прогнала. Посадила за стол и накормила. Странная мы были парочка: высокий и угрюмый, худющий подросток, весь в черном, и маленький мальчишка с вечной улыбкой на лице. Когда я учил уроки, он тихо сидел рядом, сперва на улице, а потом и у них дома. Я практически поселился у них. Не каждый день, конечно, я там бывал, но точно знал, что у меня всегда есть место, куда я могу прийти и меня накормят и отогреют. Место, где мне улыбаются... И тем тяжелее было возвращаться в ту помойку, что была моим домом. Одинаковые ситуации, но какой разительный контраст. Поступил в институт. Спасибо тёте Марине, маме мальчишки, помогла подготовиться. Переехал в общагу. В последний день перед учёбой пришёл попрощаться, вот тут он и выдал свое "люблю". А я ответил, что он ещё мелкий для таких чувств, для меня. И ушёл. Ушёл, хотя слышал, как он плакал за дверью. И больше не приходил. Только издалека иногда наблюдал, как он бежит на тренировку или с неё, с сумкой наперевес. Он называл меня Свят, когда все вокруг звали Демоном. Я звал его Илькой. Я не бывал больше в том дворе. После смерти матери, случившейся через два года, сменил имя, обменял квартиру на менее престижный район, но с теми же тремя комнатами. Учился, работал. И собирал все, что попадалось на глаза о нем. О тебе. Ты этого не знаешь, но я был почти на всех твоих выступлениях. Видел как ты растешь, как все выше и выше взлетаешь к успеху. Всегда гордился тобой и боялся твоего успеха, понимая, что он все дальше и дальше отдаляет тебя от меня. Кто ты и кто я? А когда случилась эта травма, когда поползли слухи о твоем падении, о твоих пьянках, я не выдержал и нашёл тебя. Обошёл несколько баров, но нашёл. Дальше ты знаешь. - Почему ты мне раньше не сказал, не признался сразу, кто ты есть, - еле слышный в сгустившихся сумерках голос нарушил затянувшееся молчание. - Помнишь, ты как-то спросил, что я делаю со своим страхом? Так вот, я от него бегу. Больше всего я боялся увидеть презрение и обиду в твоих глазах, после того, как ты узнаешь, кто я есть. Вот и молчал. А чем дальше, тем труднее было признаться. Покачав головой, Илья усмехнулся, но смех вышел не весёлый. Да и в глазах накапливалась непрошенная влага. - Все эти годы... Все годы я хотел достичь таких успехов, чтобы уже никто не мог сказать, что я мелкий, что я мал... для любви. Что бы меня больше не отталкивали те, кого я люблю... Все эти годы я мечтал стать достойным тебя... Встав со стула, Илья включил свет на кухне и налив чайник, поставил его на плиту. - Теперь все это в прошлом, - не оборачиваясь произнёс он. - Теперь МНЕ не нужна любовь Свята. Закрыв глаза, Слава сидел на стуле и медленно умирал. Вот сейчас, вот здесь рушилось все к чему он стремился, о чем мечтал. "Теперь мне не нужна любовь Свята" - как больно и как правильно. Он бросил, сбежал от единственного человечка, который его любил. "Все правильно." А Илья, тем временем, насыпая чай в заварочный чайник, продолжал: - Около полугода назад я встретил чудесного человека, который оказался рядом в очень сложный и трудный для меня момент. Человек, который поддерживал, помогал и ничего не требовал взамен. Человека, который любил меня. Я это знал, чувствовал в каждом его поступке, в каждом слове, - открыв в изумлении глаза, Слава впился взглядом в спину, хозяйничающего у плиты Ильи. - Некоторое время назад я бросил его, по незнанию, по недоразумению... И сейчас я очень надеюсь, что он простит мою выходку и, как и раньше, будет рядом со мной. Потому что любит. И потому что я тоже люблю его. Развернувшись к мужчине лицом, Илья прямо и открыто встретил взгляд серых глаз. - Мне не нужна больше любовь Свята. Я хочу, чтобы меня Слава любил. - Он любит тебя, Иль! Всем сердцем любит! - Только секретов больше не надо. Хорошо Слав? - Хорошо...

Эпилог

Под одеяло пробрались холодные от мороза руки и легкой щекоткой прошлись по своду стопы. Вслед дернувшейся ноге, спрятавшейся дальше под одеяло, раздался тихий смешок. — Если ты сейчас не проснешься, я развернусь и уеду обратно, — прохладные губы коснулись теплой щеки. В ответ на это, руки мужчины перехватили, закутанное в пальто тело и, как есть одетым, повалили на кровать. — Кто тебя отпустит, чудовище! — совсем уже проснувшийся Слава со счастливой улыбкой вглядывался в уставшее, но довольное лицо Ильи. — Ты же только вечером должен был прилететь? — Ты разве против? — со смешком поинтересовался Илья, наблюдая как руки мужчины заботливо и осторожно, словно драгоценность, освобождают его от верхней одежды. — Я собирался тебя встретить, — ответил Слава. — А я хотел сделать тебе сюрприз и поменял билет на более ранний рейс…- признался Илья, потянувшись к мужчине. — Тебе это удалось, — встречая его губы на полпути, согласился Слава. И далее слова уже были не нужны, как не нужны стали разбросанные по полу предметы одежды. Имели значение только руки, что так жадно обнимали, только губы, что так сладко целовали и два сердца, что так скучали в непродолжительной, но такой долгой для них разлуке. Теперь они снова были вместе. Они были дома. На дне объемной сумки с ярлыками аэропортов осталась лежать, на время забытая, золотая олимпийская медаль.