heavydirtysoul

Квартира детектива Д. Гордона – самое тихое место в доме, поэтому мисс Ричардс сначала не может поверить, что именно из нее доносятся звуки борьбы. Она стоит, замерев в дверном проеме, и прижимает к груди шелковую розовую сумочку с тоненьким ремешком. Сумочка подходит в тон шляпке, шляпка – платью, а в петлице пальто у мисс Ричардс ярко-алый цветок, живой, еще не тронутый увяданием; она стоит на этаже, в самом начале коридора, и думает, что если ее туфли испачкаются кровью – будет очень досадно. Что за люди эти детективы, сказала бы она своей подруге Пэтси, если бы Пэтси была жива; постоянно влезают в какие-то опасные дела, особенно этот Гордон. А ведь как хорошо и тихо было раньше, когда комиссаром была милая Сара Эссен, улыбка у нее была мягкая и искренняя, а Гордон был по горло занят делами, торчал на работе и приходил к себе раз в неделю, не чаще. Пэтси наверняка бы согласилась, и добавила бы, что новый комиссар, этот верзила Коннор – худшее, что могло случиться с Готэмом. И с Джимом Гордоном, пожалуй, тоже. Мисс Ричардс уже немолода, она сочувствует Джиму. Она достает телефон, чтобы вызвать полицию, ее руки дрожат, узловатые пальцы со старческими темными пятнами не попадают по кнопкам, и мисс Ричардс сама не замечает, как начинает плакать, настолько ей жалко Джима. – Он был хорошим парнем, господи помилуй, правда хорошим, – бормочет она. Едва слышный голос в телефоне отзывается: «Я вас слушаю, мэм, говорите». – Вам помочь? Мисс Ричардс поднимает глаза. – У вас есть с собой пистолет? * – Ты сказал ему что? Харви не замечает, как сладкая начинка из пончика капает ему на колено; он встает – как обычно встрепанный, рыжий и воинственный, – и тыкает Джима липким от джема пальцем прямиком в грудь. – Ты в своем уме, приятель? Я ожидал от тебя, конечно, чего угодно, потому что ты у нас, без обид, на всю катушку двинутый, но открыто угрожать Коннору… Ты хоть знаешь, кто прикрывает его огромную задницу? – Не огромную, такую… – Джим уворачивается от праведного ирландского гнева и садится за свой рабочий стол, – … обычную. Человеческую. Я бы побил его, кстати. – Ты бы…– Харви почти захлебывается возмущением, убирает пончик в салфетке в карман и капитулирует, поднимая обе ладони вверх, – знаешь, что Джим? Я сдаюсь. Ты непроходимый тупица. Джим поджимает губы. Он знает, что погорячился и был не прав; к тому же, спорить с кем-то, кто столько раз выручал его из самых трудных ситуаций – гиблое дело. – Я не прошу у тебя помощи, если ты не заметил. – Заметил, – кивает Харви, – ты в любом случае ее не получишь, потому что ты болван. Джим почти улыбается. Он думает, что Харви уходит, но на его плечо ложится теплая тяжелая (и все еще липкая) ладонь. – После того, как ты остался один, Джимбо, у меня сложилось такое ощущение, что ты хочешь умереть. Подумай трижды, приятель, кто кроме тебя спасет этот город? – Ты же говорил, что Готэм уже не спасти? Харви кивает. – Конечно, это же Готэм, здесь ты можешь найти киллера в телефонной книге. Но ты не будешь собой, если перестанешь пытаться. Джим не смотрит на него, и Харви уходит. До самого конца смены Джим может думать только о том, что было бы, если бы Сара была жива. Он не вспоминает о Барбаре, которая смогла сбежать, о Ли, которая испугалась под натиском угроз и оставила и его, и работу в департаменте, нет; он думает только о Саре. Сара была хорошим начальником. Она разбиралась в том, как все работает в этом городе – где нужно надавить, а где нужно остановиться. Сам Джим всегда пер напролом, и теперь, оставшись без тормозов, успел натворить дел. Новый комиссар, Кристофер Коннор (Джим знал, что в определенных кругах его зовут мистер Кей), оказался самым худшим вариантом, который только мог прийти на место Лобба. Коннор даже не скрывал своей принадлежности к темной стороне города – в их первую встречу он ухмылялся так, будто у него в заложниках был кто-то невероятно дорогой Джиму. (Таких людей практически не осталось.) Джим не думал уйти из полиции – обещание, данное молодому Уэйну, крепко держало его. Крепче, чем он мог себе представить, и – странно, но ощутимо, – куда крепче его собственных идеалов. В его квартире никогда ничем не пахло. Он не успевал даже купить достаточно еды, чтобы она испортилась в холодильнике. В шкафу стояли кофе, сахар и немного виски в бутылке, на столе – пустая пепельница, которую Джим ставил для отца по привычке даже спустя много лет; постель всегда едва уловимо пахла стиральным порошком, так же, как и его рубашки. Пожалуй, свежий запах чистоты был единственным человеческим запахом в этой квартире. Остальные – холодная сталь дверных ручек и оконных рам, терпкое дерево шкафов, мятная зубная паста в ванной, – никак не давали тому, кто приходил в квартиру Гордона, ощущение, что она жилая. Даже самому Джиму. Он открыл дверь, ключи звякнули о дверную ручку и заглохли; тишина ударила по ушам. Джим потянулся, чтобы включить телевизор и послушать новости (разочарование-разочарование-разочарование), но замер, прислушиваясь к шорохам снаружи. Он живет на седьмом этаже, и если кто-то и пытается сейчас взломать его окно с наружной стороны, то это точно не птица. Одна секунда – привычным движением достать пистолет, еще три – отступить в тень коридора и вжаться плечом в стену. Неудобно, а еще – по-страшному привычно стоять вот так, в засаде, чувствуя, как пол холодит голые ступни. Джим медленно выдыхает через нос и щурится, пытаясь в полутьме за окном разглядеть силуэт. Хотя бы понять, сколько их пришло по его душу. То, что это люди комиссара, сомневаться не приходиться. Слишком все просто складывается – ты говоришь, что доберешься до преступника, который каким-то чудом (это же Готэм, черт возьми) заполучил себе место комиссара полиции, и теперь его головорезы заявились в твою квартиру, и даже не дали выпить вечерний кофе и съесть разогретый готовый обед из ресторанчика на углу. Джим замечает его: тонкая фигура у самого подоконника, и не успевает прицелиться, как гость выбивает окно. Осколки летят по всему полу, звон стоит в ушах; Джим чувствует, как тонкое, словно лезвие, стекло, впивается в его лодыжку. Кровь теплая, он оставляет на паркете следы, а нападающий скрывается за дверцами шкафа, в котором висит чистая полицейская форма. Теперь все рубашки точно пропахнут дымом от выстрела пистолета. Стрельбу слышно по всей округе, и Джим краем уха слышит визги этажом ниже. Он сжимает зубы – не задеть гражданских, – и отшатывается в сторону коридора. – Джимми-Джимми, выходи, поиграем, – хриплый высокий голос, как будто его противник совсем молод, звучит у Джима почти над ухом. Пистолет в ладони нагревается, и Джим приподнимает его выше, он надеется на один выстрел – и все; весь дом замирает. – Передай Коннору, что со мной так просто не справиться, – Джим мог бы держать язык за зубами, пожалуй, но не в этой жизни. Глубина его собственной квартиры не отвечает. – Опусти пистолет. Джим медленно, шаг за шагом выходит из тени. С каждым движением он чувствует, как кровь от порезов пропитывает его мягкие домашние брюки. – Самонадеянный крошка Джимми. Выстрел отдается в ушах, Джим не успевает уклониться в сторону и пуля задевает его плечо – навылет, быстро и больно. Рана тут же вспыхивает огнем, теплая кровь струится по руке вниз, и Джиму приходится придержать руку с пистолетом второй, еще целой. Он стреляет в ответ – мимо, и снова прячется за стеной. – Детектив Гордон, – этот голос настолько знакомый, что сердце Джима ухает куда-то на дно желудка. Он оборачивается, – «Брюс, нет», – и видит, как Брюс стреляет и попадает. Фигура наемника на миг замирает в оконном проеме и тут же валится вниз; где-то внизу срабатывает сигнализация. – Вы ранены? Детектив Гордон? Он не отвечает. Брюс настолько крепко и уверенно держит пистолет, что его голос, еще по-детски мягкий и неуверенный, кажется Джиму ненастоящим. Он поднимает глаза и с трудом фокусируется на чужом лице. Брюс выглядит осунувшимся и обеспокоенным. Он почти одного роста с Джимом – хотя недавно казался тому совсем ребенком. – Нужно уходить отсюда. Брюс действует быстро и четко, и Джим предпочитает не замечать его подрагивающие ладони. «Взвалил заботу о себе на ребенка?» – Прижмите к ране что-нибудь, нам нужно в больницу. – Нет, – Джим встряхивается и разом скидывает с себя оцепенение, – блядь, нет, какого черта, Брюс? Что ты вообще здесь делаешь? Тебя могли убить, какого черта ты полез… Он выдыхается и не успевает закончить, потому что лицо Брюса, совсем взрослое и крайне сердитое, оказывается слишком близко от его лица. – Посмотрите на себя, детектив, – он тоже почти кричит, его голос срывается, становится выше, – вы оказались в очередной перестрелке в собственной квартире, и не говорите, что это ваша работа. В участке – ваша работа. В городе – ваша работа, – Брюс облизывает пересохшие губы и заканчивает гневную тираду охрипшим голосом, – а здесь – ваш дом. Ваше безопасное место. Джим открывает рот, чтобы сказать, что поместье Уэйнов тоже было безопасным местом, но не говорит ни слова – появление наемников, и то, что случилось с Альфредом – его вина. Между ними повисает тишина. Плечо жжет, а кровь, все еще медленно вытекающая из раны, стягивает кожу. Брюс сурово сдвигает брови и осматривает Джима с головы до ног. Он все еще злится, грудь тяжело вздымается от недавнего крика, но он быстро берет себя в руки. Дальше – Джим помнит плохо. Кажется, Брюс подбирает с комода мятую рубашку, от которой все еще пахнет одеколоном и полицейским участком, отрывает от нее полоску ткани и касается кончиками пальцев локтя Джима, заставляя того поднять руку. Он накладывает повязку так, чтобы остановить кровь, немного неумело, но в целом довольно неплохо; подставляет остатки рубашки под холодную воду на кухне, а потом разворачивается к Джиму и с сосредоточенным лицом принимается вытирать кровь. Джима знобит. Он чувствует, как начинает кружиться голова, и опирается бедром о кухонный стол; у Брюса неожиданно сильные руки, он делает все аккуратно и быстро (видимо, сказываются тренировки Альфреда). – Вам нужно отдохнуть, детектив, я отвезу вас в поместье. Джим улыбается. Он опирается о плечо Брюса – тепло, – и качает головой. – Опустим то, что у тебя нет прав. Еще не понял, что звать тех, за кем охотятся наемники, в твое безопасное место – плохая идея? Брюс почему-то тоже улыбается. Он говорит: – Они все равно не смогут вас найти. И эта фраза звучит так, будто у Брюса есть какая-то тайна. * Мисс Ричардс не может сдвинуться с места. Она стоит и считает собственные удары сердца, прерываемые только короткими выстрелами. Потом стрельба заканчивается, и в тишине коридора звучит только ее сдавленное дыхание. Мальчик выходит, и Гордон крепко держится за его плечо. Живой Джим Гордон, не просто живой – почти в порядке. Он улыбается ей, будто говоря: ничего, бывало и хуже. О, она знает, в конце концов, они соседи уже очень долго. – Я была права, мальчик, – она улыбается и дрожащей рукой поправляет прядь темных волос Брюса, – у тебя был с собой пистолет. Брюс улыбается; он прекрасно помнит, как пожилые леди любят вежливых мальчиков вроде него. – С вами все будет в порядке? Мисс Ричардс кивает. Она поджимает губы, глядя на Джима, и отступает к стене. Как бы она не переживала, желание, чтобы они убрались отсюда и унесли запах пороха и крови, гораздо сильнее. – Не сомневайтесь, мэм. В этот вечер мисс Ричардс еще сильнее скучает по своей мертвой подруге Пэтси: в кои-то веки у нее есть хорошая история про мальчика, который спасает детектива, и теперь ее некому рассказать.