По твоим следам

Чем больше узнаешь человека, тем становишься ближе. Или наоборот. С момента, когда они доковыляли до машины, Хосок устало завалился на заднее сиденье, а Кихён устроился за рулем и, мельком глянув в зеркало заднего вида, запустил мотор, что-то изменилось. Именно в этот момент. Взгляд Кихёна был таким отстраненным, что Хосок закрыл глаза и сделал вид, что ничего не заметил. Он был слишком вымотан, чтобы думать об этом. — Ты купил машину? — спросил он, когда они оказались в квартире Хосока, и Кихён уже обрабатывал раненое плечо. Спросил только чтобы разорвать натянутую между ними тишину. — Взял напрокат, — ответил тот, продолжая сосредоточенно наносить мазь вокруг глубоких царапин. — Надо было вызвать такси? Хосок отвернулся, поморщившись и закусив губу — было больно, несмотря на то, что Кихён делал все очень аккуратно. — Черт, почему именно эта рука, — тихо выругался он. — Прости. Я почти закончил, но надо наложить повязку. — Ты здесь ни при чем. — Старое ранение? — Пуля. Забей. Просто делай, что нужно, не привыкать. — Мне жаль… — Не надо, — прервал его Хосок. — Уверен, что сможешь работать? Может, лучше взять отгул на пару дней… — И как я это объясню, ушел в запой посреди расследования? Нет, это плохая идея, мне нужно знать обо всем, что там происходит. — А как ты объяснишь это? — Кихён кивком указал на плечо. — Моя раздробленная кость как нельзя кстати. Скажу — обострение. Кихён невесомо обвел пальцами затянувшийся след от выстрела и, словно спохватившись, поспешно отдернул руку. Взяв бинт, он приложил пропитанный мазью марлевый спонж и забинтовал плечо, стараясь не слишком давить на раны. Хосок поймал себя на мысли, что это доставляет какое-то мазохисткое удовольствие — то, как Кихён заботится о нем. Это как разделять боль на двоих. Слишком интимно. Хотелось наклониться, зарыться носом в чужие волосы, пропахшие пылью и дымом. Верх идиотизма чувствовать возбуждение в такой момент, но Хосок не мог избавиться от желания стянуть с Кихёна джемпер и прижаться к нему кожа к коже, губами к губам. Не об этом ли говорил Чжухон? Неконтролируемое влечение, стремление овладеть, присвоить себе, заключив Кихёна в личную клетку из прикосновений и поцелуев, заставить принадлежать только ему. Чувствовал ли Чангюн то же самое и почему решился на измену — не потому ли, что подобная одержимость тоже пугала его? — Вести сможешь или подбросить тебя до участка? — спросил Кихён, убирая аптечку в сторону. Он неловко переминался с ноги на ногу, стоя перед ним, словно не зная, что делать дальше. Честно говоря, Хосок и сам не знал, что дальше. Его чувства были чрезмерно обострены для того, чтобы принять верное решение. Он знал, чего хочет, но какая-то его часть противилась той безоговорочной капитуляции, на которую его вынудили подписаться. Дальнейшее расследование уже потеряло всякий смысл, и Хосок был уверен, что Чжухон сдержит свое обещание. Осознание того, что он единственный узнал правду и при этом выжил, стало проклятьем. Кажется, Кихён понимал это так же хорошо. — Справлюсь, — неловко улыбнулся Хосок, не поднимая на него взгляд. — Тогда мне лучше уйти, — кивнул Кихён, в его голосе слышалось явное облегчение. Наверняка он тоже устал. Возможно, боялся, что Хосок теперь будет терзать вопросами о родителях и брате, о нем самом. И не то чтобы ему не было любопытно. Он хотел верить в то, что у них еще будет время. Кихён развернулся и сделал шаг к выходу. — Тебе надо будет менять повязку. Хосок вздрогнул и перевел взгляд на его напряженную спину и сжатые кулаки. — Я позвоню, — хриплым, словно не своим, голосом. Кихён вышел из комнаты, и Хосок прислушивался к его тихим шагам, пока не захлопнулась входная дверь. А ведь он даже не поблагодарил Кихёна за спасение. Его уход заставил Хосока почувствовать себя вновь одиноким. Он понимал, что Кихён хотел как лучше. Хотел дать ему шанс все обдумать, взвесить. Нельзя вот так просто вываливать на кого-то свои проблемы и требовать понимания. Разве не этого хотел сам Хосок — правды. Но знание часто не решает проблемы, а лишь добавляет их. У Хосока больше нет проблем ни с расследованием, ни с поимкой Сердцееда, ни с Кихёном. Только с самим собой. Он так и не позвонил, хотя каждый вечер брал в руки мобильный и бездумно пялился на имя Кихёна, отчаянно желая, чтобы тот позвонил сам, и вместе с тем страшась его звонка. Он обязательно почувствует нерешительность Хосока. Не видеть его, не слышать его голос, не касаться его казалось хорошим лекарством от собственной зависимости, но Хосок бы соврал, если бы сказал, что не хотел его рядом. Что не нуждался в Кихёне. Он всегда был трусом в отношении собственной привязанности.

***

Время на удивление шло быстро, и Хосоку было некогда предаваться унынию и скуке. Он сам оградил себя от одиноких тоскливых вечеров, стараясь заполнить свободное время, которого у него и так было не много, потому что из участка он обычно уходил самым последним. Чем-то, что отвлечет его от меланхоличного самокопания и неминуемой депрессии. Чаще навещал маму, ходил с Хёнвоном и Минхёком, который наконец-то приобрел статус его постоянного бойфренда, в бильярдную, чем вызвал неподдельное удивление друга. В участке перестали смотреть на него косо, радостно хлопали по плечу, радуясь возвращению прежнего Хосока. По этой же причине не отказывался от посиделок в баре после работы, хотя старался не позволять себе лишнего. Опасения обнаружить себя перед дверью кихеновой квартиры были куда сильнее. Хосок серьезно занялся своей рукой и в перспективе подумывал о тренировках в спортзале. Жизнь постепенно возвращалась к тому, какой она была до смерти Хёнсу. Мог ли Ким гордиться им теперь? Хёнсу всегда было плевать на чей-то образ жизни. Хосок давно понял, что ему никогда не стать похожим на него, но важно ли это теперь... Гораздо важнее решить, что ему делать со своими чувствами, потому что прошло уже больше месяца, но Хосок до сих пор не мог определиться. Никогда не задумывался о том, что будет, встреть он человека, чувства к которому окажутся сильнее собственной гордости и долга. Нет, Кихён не тот, кто будет пользоваться чужой слабостью, скорее, он сам позволил себе проявить слабость, как и сказал Чжухон. И Хосок понимал это отчетливо. Кихён давал ему выбор, но если для него равнозначно быть с Хосоком или нет, то все это не имеет смысла. Доверие не значит любовь, быть может, излишняя искренность мешает ей. А если они потом расстанутся? А если Кихёну надоест глупый Хосок с его тараканами, сомнениями и склонностью все драматизировать? Он не может не думать об этом, ведь так? Или Хосок вновь все преувеличивает. — Ты пялишься на него уже вечность, — заметил Хёнвон, слегка толкнув его локтем, чтобы привлечь внимание. — Или сделай уже что-нибудь, или прекращай. — Черт, — буркнул тот, поспешно уставившись в свой стакан. — Тебе показалось, я просто задумался. — Конечно, показалось, — согласно кивнул Хёнвон. — Не показалось только то, что этот парень очень напоминает мне кое-кого. Тебе не надоело страдать? Так пойди и трахни эту милашку, если хочешь распрощаться с этим. Если тебе нужен Кихён, то просто позвони ему. Или ты думаешь, он будет ждать тебя до старости? Хосок хотел бы сказать ему, что до старости Кихёна сам Хосок вряд ли доживет в любом случае — век полукровки намного дольше его собственного. Но лишь усмехнулся, представив себе выражение лица Хёнвона. — С чего ты взял, что он вообще ждет моего звонка? — Ни с чего. В том-то и дело, чем дольше ты тянешь, тем меньше шансов, что он его ждет. — Мог бы позвонить сам, — обиженно засопел Хосок и глотнул виски. — Господи, ну и дрянь. — С каких это пор виски стал дрянью? А насчет Кихёна, когда он последний раз приходил в участок… — Он приходил? — изумленно спросил Хосок. — Ага, на прошлой неделе вызывали. И мне показалось, что он искал тебя. Не в смысле, что спрашивал, а как будто, ну… искал взглядом, не знаю. По-моему, был разочарован. — И ты мне не сказал. — Зачем? Я так понял, до окончания дела ты решил не контактировать с ним. Хотя, зная тебя, ты просто его игнорируешь. Ждешь, пока отпустит. Но по ходу это бесполезно, поэтому позвони уже. — Прямо сейчас? — Нет, блять, подожди еще неделю. Или год. Это что-нибудь изменит? — Нет, — ляпнул Хосок и, спохватившись, уставился на Хёнвона. — И какие ответы тебе еще нужны? Наверное, в тот момент Хосок понял, что время действительно ничего не изменит. Сколько бы он не бегал — от Кихёна или от самого себя, — его желания вызваны не какими-то мистическими чарами. Он не видел Кихёна так долго, хотя прошел всего лишь месяц, что за это время магия его сверхъестественного обаяния должна уже развеяться. Ведь оно действует только рядом с Кихёном, если он понял Чжухона правильно. Руки дрожали, когда он в очередной раз искал среди списка контактов знакомое имя. Хосок вылетел из бара, прислонившись спиной к холодной стене, и, затаив дыхание, вслушивался в тишину динамика. «Телефон абонента выключен или находится вне зоны действия сети», — сообщил ему равнодушный металлический голос, и Хосок недоверчиво взглянул на телефон, словно тот его предал. Он вернулся в бар и на вопросительный взгляд Хёнвона лишь махнул рукой. — Недоступен. — Бывает, — абсолютно не утешающим тоном констатировал тот и заказал выпивку обоим. Хосок взглянул на парня в дальнем конце стойки, который чем-то неуловимо был похож на Кихёна, и представил, как он подходит знакомиться, вот они разговаривают о какой-то херне, а потом, оказавшись уже в квартире, Хосок стягивает с него футболку и джинсы, и… Боже, нет. Это выглядело даже в его фантазиях настолько смешно и нелепо, что он тут же отвернулся обратно и раздраженно закурил, досадуя на себя за то, что такая мысль вообще пришла ему в голову. Это не Кихён. И дело не в том, что Хосок хранит какую-то гипотетическую верность несуществующим между ними отношениям. Хосок не хочет этого парня, он хочет Кихёна. На следующий день он звонил еще несколько раз, но абонент по-прежнему был недоступен, и Хосок в бессильном разочаровании готов раздолбать гребаный мобильник об стену. Возможно, Хёнвон прав в том, что Кихён уже не ждет никаких звонков. Просто Хосок полный идиот. Никому не нужны парни, которые обещают позвонить и не звонят месяцами. Никому не нужны такие как Хосок — нерешительные, сомневающиеся во всем, депрессивные инвалиды-неудачники. Особенно Кихёну, которому даже делать ничего не надо для того, чтобы любой упал в его постель. На третий день Хосок даже пришел вечером к его дому, но в окнах кихеновой квартиры до глубокой ночи так не зажегся свет, и он уехал ни с чем. Хосок чувствует себя чертовым сталкером, потерявшим из виду объект преследования. Это мучает и раздражает, а еще заставляет волноваться. Десятки что если роятся в его голове. Если с Кихёном что-то случилось, он не сможет простить себе. Хосок, наконец-то, вспоминает, что он полицейский, и обладает возможностями куда шире гражданского лица. Если Кихён еще полторы недели назад был в городе, то у него уже есть точка отсчета. Паника оказывается, впрочем, напрасной, потому что достаточно одного звонка на работу Кихёна, чтобы выяснить, что тот уехал в командировку. На Чеджудо закончилось строительство частного отеля, и его фирма занималась внутренней отделкой здания. Сколько продлится командировка неизвестно, это зависит от объема работ, сроков изготовления и доставки материалов, и многих других факторов, о которых Хосоку ничего не известно. Разумным было бы дождаться возвращения Кихёна в Сеул, но… Да к черту все это

***

Остров встретил его сильным ветром и, как назло, моросящим дождем. К тому моменту, как Хосок добрался до города, дождь усилился не на шутку, и он мрачно обвел взглядом улицу, на которой вышел из курсирующего между аэропортом и городом автобуса. Сверившись с сообщением Хёнвона, которое тот прислал ему перед самым вылетом, о маленьком отеле, в котором по его словам всегда есть свободные места, — Хосок же не позаботился о бронировании заранее, — он направился вниз по улице. Нельзя при встрече с Кихёном выглядеть таким жалким. Многое изменилось с тех пор, как Хосок был здесь в последний раз — еще в старшей школе, с родителями. Он с любопытством разглядывал окрестности, пока такси везло его по нужному адресу после того, как он принял душ, побрился и переоделся. Небо за несколько часов прояснилось, и Хосок наблюдал тускло-кровавый закат где-то на горизонте, предвещающий завтра прохладную и ветреную погоду. Новый отель, которых и так было множество на курортном острове, затерялся среди похожих друг на друга, и Хосок понятия не имел, как можно выжить в такой конкурирующей среде. Чем нужно завлекать туристов, чтобы из десятка почти одинаковых они выбрали один единственный. Он поблагодарил таксиста, оставив ему сдачу, и оглядел большие кованые ворота, перед которыми не было ни души. Строительство явно велось с размахом. Судя по всему, отель был построен не для среднего класса и уж точно не для простых смертных. У Хосока временами случались приступы ревностной зависти к тем, кому посчастливилось родиться богатым и иметь высокий социальный статус, но они быстро проходили, как только он представлял себя наглым мудаком и снобом, которому доставляет удовольствие унижать людей и тратить деньги на ненужную херню в то время, как многие едва сводят концы с концами. За исключением единиц они были именно такими, даже те, кому удалось выбиться своим собственным трудом — деньги и власть портят людей. Прекратив пялиться на отель сквозь ворота, Хосок решил, что все-таки стоит поискать вход, но тут заметил рабочего с тачкой, полной молодых саженцев. — Эй! Аджосси, добрый вечер! — отчаянно замахал рукой Хосок, привлекая его внимание. — Не подскажите, как попасть внутрь? — Вечер добрый, — откликнулся мужчина, остановившись. — Это закрытая территория. — Я догадался, — улыбнулся Хосок. — Но мне необходимо поговорить с человеком, который здесь работает. Я полицейский из Сеула. Видите? Он достал удостоверение и подозвал рабочего подойти поближе, чтобы тот убедился сам. С подозрением взглянув на удостоверение мужчина нахмурился. — Что-то произошло? — Нет-нет, я больше по личному делу. И был бы благодарен, если бы вы меня впустили, — стараясь быть как можно более вежливым и доброжелательным, проговорил Хосок. — Идите по левой стороне вдоль забора, — решив, что помощь полицейскому лучше, чем возможные неприятности, посоветовал работник, — через метров пятьсот будет поворот, и вы увидите еще одни ворота, въезд для грузовых машин. Там всегда есть охрана. — Большое спасибо, — протягивая ему пару мелких купюр в знак признательности, сказал Хосок и направился в указанном направлении. Необходимость идти дальше охраны отпала сама собой, когда он назвал имя Кихёна — одинаковые на вид широкоплечие коренастые мордовороты, больше похожие на бандитов, чем на охранников, синхронно указали в сторону пляжа. — Кихён-ним всегда выходит после работы, — пояснили они. — Говорит, что не может постоянно здесь находиться, чувствует себя запертым. Ну, оно и понятно, он человек тонкий, творческий, сразу видно. А что у вас к нему за дело? Хосок проигнорировал подозрительные взгляды. Одно неверное слово и эти молодчики скрутят его в бараний рог, на удостоверение даже не посмотрят. Хозяин для них страшнее полиции. Хосок заверил их, что дело у него к Кихёну сугубо личное, и никакие неприятности с законом не грозят. — А, так вы знакомы. — Охранники расслабились и вновь уселись на пластиковые кресла между воротами и маленькой охранной будкой. — На пляже он обычно гуляет. Машина его здесь, так что в город вряд ли. Светло-серый песок мелкой крошкой захрустел под ногами, когда Хосок спустился по длинной деревянной лестнице вниз, к морю. Солнце уже погрузилось опалено-багровым краем в клокочущую пену, все быстрее опускались на остров сумерки. Хосок оглядел пустой, безжизненный пляж, силясь высмотреть хоть одну фигуру, и двинулся к каменной гряде в нескольких сотнях метрах правее, сбегавшей с берега практически к самой воде. Почему-то казалось, что Кихён может быть именно там, среди валунов, которые немного спасали от сильного промозглого ветра и любопытных глаз. Одинокую фигурку, съежившуюся на большом, покатом камне, Хосок заметил не сразу — Кихён сидел, подтянув колени к себе, обняв их руками. Стараясь ступать как можно тише, Хосок поднялся к нему и остановился в нескольких шагах, жадно пожирая взглядом осунувшееся, бледное лицо с острыми скулами, изящным прямым носом и сжатыми в тонкую нитку губами. Ветер трепал темную челку, отбрасывая назад, — так Кихён выглядел взрослее и строже. Он казался отрешенным и каким-то… чужим, недостижимым. Настолько, что Хосок на секунду вообще засомневался в целесообразности своего приезда сюда. Все, что он хотел сказать Кихёну, вдруг забилось в легкие вместе с холодным морским воздухом, застряло там. Любой сценарий встречи, который он представлял в своей голове, оказался непригодным. Хосок мог смотреть на него, но не мог даже приблизиться, оглушенный пониманием, что Кихён уже не ждет его. Хёнвон был прав. — Ты ходишь как беременный носорог, — вдруг сказал Кихён, приоткрыв глаза и безошибочно найдя Хосока. — Хреновый из тебя ниндзя. — Я и не прячусь, — сконфуженно пробормотал тот, пойманный в ловушку его взгляда. — Зачем это мне... — Не знаю, ты мне скажи, — улыбнулся краешком губ. — Слушай… — Хосок споткнулся на словах и замолчал. Не знал, что сказать, с чего начать. С извинений за то, что так и не позвонил? За собственные сомнения и страхи? Или с вопроса как у Кихёна дела, как Чжухон? — И тебе привет, — сказал Кихён, поднимаясь на ноги, потянулся, подышал на замерзшие пальцы. — Как твоя рука, в порядке? — Да, — быстро кивнул Хосок, возбужденно следя за каждым его движением. — В полном. Лучше, чем была. — Лжец, — усмехнулся Кихён. — Ты не голоден? В соседнем отеле есть чудесный ресторанчик, предлагаю перенестись туда, где тепло и вкусно кормят. Хосок с готовностью кивнул и сделал приглашающий жест рукой — мол, веди. Кто он такой, чтобы отказываться от вкусной еды, в конце концов? До отеля пешком было порядком двух километров, и Хосок бодро вышагивал рядом с Кихёном, поминутно косясь на него, но тут же отводил взгляд. Не слишком ли заметно, насколько он волнуется? Кихён не отталкивал, даже улыбался ему, разговаривал. Позволял быть рядом несмотря на то, каким мудаком был Хосок все это время. Привычно спокоен и собран — хрен его знает, что скрывается там, за кривой ухмылкой и лисьим прищуром. Что на самом деле Кихён думал о нем. О них. И думал ли вообще? Уютный зал в теплом дереве и национальном колорите макнул носом в сногсшибательный запах готовящейся еды, и желудок Хосока предательски сжался — последний раз он ел по приезду в город. Заметно повеселевший и как будто оттаявший Кихён повел его к столику в углу, махнув крутящемуся в зале официанту. Тот приветливо улыбнулся, кивнул. Очевидно, Кихёна тут запомнили. Хосок ревниво сверкнул глазами, когда официант подошел к столику, разложив перед ними меню. Кихён перебросился с ним парой слов о погоде, отпустил какую-то шутку про повара, который в подметки не годится здешнему, и тот негромко засмеялся, понимающе подмигнув. Сжав кожаную оплетку меню так, что она скрипнула под пальцами, Хосок уставился в названия блюд, напоминая себе, что Кихён именно такой — обаятельный, притягивающий к себе, словно мотыльков огонь. Вспомнил снова их первую встречу в электричке и то, с какой готовностью Кихён поделился с ним водой. Подарок случайному незнакомцу, с которым даже не думал вновь увидеться. Но ревность все равно жгла раскаленным прутом насквозь, и он не мог ничего с этим поделать. Хосок тоже был таким вот мотыльком, не в силах противиться огню, горевшему во взгляде Кихёна, внутри него. Только разница в том, что Хосок видел этот огонь в живую, собственными глазами. Жаркий, пугающе манящий, опасный. И даже разлука, притупившая тугую, непреодолимую тягу, так и не смогла заглушить жажду окунуться в него снова. Кихён был необходим ему не потому, что Хосок не мог без него — он бы смог. Кихён ему необходим, чтобы Хосок чувствовал эту чертову жизнь, пусть такую вот дерьмовую, пропитанную болью и смертью. Ведь кроме этого у Хосока почти и не осталось ничего. Чтобы он ощущал, что в нем тоже горит ее пламя, осязал на кончиках пальцев, когда он касается Кихёна, на губах поцелуями, кожей, всем собой, до мозга костей. Если у него будет Кихён, он сможет. — Выбрал? — Кихён спрашивал о еде, но обваренный своими эмоциями Хосок уловил в простом вопросе скрытый подтекст. — Да, — он захлопнул меню и посмотрел ему в глаза, — выбрал. Я буду то же, что и ты. Кихён наклонил голову к плечу, сощурился, будто что-то прикидывая про себя, но потом удовлетворенно кивнул и улыбнулся. — Хорошо, — подозвал официанта, поминутно бросающего взгляд на их столик. — Мы готовы сделать заказ.

***

Наружу вывалились через пару часов, разомлевшие от хорошей еды и домашнего, сваренного тут же пива. Хосок с наслаждением закурил, выдыхая белесый дым в ясное антрацитовое небо, усеянное редкими звездами. — В городе остановился? — спросил Кихён, тоже выбивая сигарету из пачки, взявшейся неизвестно откуда. — Куришь? — с неодобрением спросил Хосок. Хотелось вырвать ее, раскрошить в пыль, растоптать. — Вернее было бы: снова куришь, — без улыбки произнес тот, щелкая язычком зажигалки. — Да, что-то нервы тут… Погода, наверное. Неважно… Зябко повел плечами, капюшон на самые глаза натянул и пошел вниз по дороге, в сторону своего отеля, не оборачиваясь. А Хосок остался стоять, словно пришпиленный к месту — точь-в-точь глупый мотылек на булавке, еще трепыхающий крыльями в надежде взлететь снова. Это ведь из-за него, понял Хосок. Из-за его молчания. Из-за того, что бросил, не сдержал обещания. А теперь приехал сюда — за каким хреном, к кому? — и опять молчит. Будто не было ничего. Месяца этого не было проклятого, пока Хосок боролся со своими ветряными мельницами и тупел, тупел, тупел… Занимал себя всем подряд, только чтобы не скучать, не звонить. Думал, возвращается к прошлой жизни, да так оно и было. К той, что без Кихёна была, раньше. А потом все, приплыли. Носом в стену — а дальше что? Куда дальше-то? Кихён. Хотел позвать, но вышло только рот открыть, имя наждачной бумагой по горлу царапнуло и застряло на языке. Не имеет права. — Прости, — он отбросил окурок и бегом, догнал Кихёна, обнял со спины, ткнулся в шею, в жесткие волосы на загривке. Забормотал торопливо, скомкано. — Я идиот, мудак конченый. Знаешь, я ведь не боюсь, что ты меня этими чарами непонятными держишь, боюсь, что я тебе не нужен. Потому что… Что я? Бесполезный, глупый, никого уберечь не могу, удержать тем более. Боюсь тебя потерять. До ужаса боюсь. Прости меня, прости… Шептал ему куда-то в воротник, прижимая к себе, словно если отпустит, то Кихён исчезнет, растворится в вечернем мареве и все, навсегда. Не будет больше Кихёна, и Хосок кончится. Кихён, наверное, никогда не был рад этому огню внутри, на который мотыльки всякие слетаются. Кружат вокруг, обжигаются, но не улетают глупые, несмышленые. С пятнадцати лет в страхе — не сорваться бы, не выпустить зверя. Он, наверное, хотел обычным быть, как все. Человеком хотел. Чтобы его за него самого любили. Не за чары эти. А Хосок раньше мечтал гореть так, чтобы люди к нему тянулись — за помощью, за теплом, — заботиться хотел, защищать, согревать. А вышло... Не так все вышло. — Я не злюсь, — тихо проговорил Кихён, пытаясь ослабить его хватку, чтобы повернуться, мазнул взглядом по обветренным губам и в глаза. — Я не злюсь, правда. Я ведь тоже… Зачем я? У меня кроме брата никого и ничего, да и тот непутевый. Думаешь, я не пытался его отговорить? — Я знаю. Не надо... — пробормотал Хосок, обхватив его лицо ладонями. — Они, люди эти все, может и заслужили, только я не хотел, чтобы Хон все это на себе. А я трус малодушный, рука не поднимается человека… Бесполезный, да? Так ты сказал. Я все думаю, — он сглотнул, перевел дыхание, — должен ли я был.. ну, вместе с ним? — Нет, Кихён, не должен. Чжухон сам себе путь выбрал, и ты не обязан следовать его вендетте. Ты не такой. Не хуже и не лучше, просто другой. И... — Хосок вздохнул поглубже, как перед прыжком. — Я. У тебя есть я, если захочешь. Потому что я — хочу. Ты мне нужен весь, целиком и полностью. Я тебя… Люблю тебя. Так понятно? Кихён моргнул, блеснув так и не упавшими слезами, удивленно глядя на Хосока. — А ты что думал, я так просто приехал? Или внеочередной допрос тебе устраивать? — Я не… — Не думал ты ничего, ясно, — мрачно усмехнулся он. — Вот и не думай. Так что? — Что? — непонимающе спросил Кихён. — Как в город мне попасть в такое время, говорю. Или у тебя ночевать придется, в отеле. Я, конечно, согласен. Романтика и все такое… Кихён оттолкнул его от себя, засмеялся, вытирая глаза тыльной стороной кисти, и у Хосока с души отлегло сразу. Оба дураки, значит. Боялись одного и того же, только напрасно время потеряли. Через всю страну к Кихёну летел, а сейчас чувствовал словно дома оказался. Все-таки ждал он Хосока. Ждал. Дождался. — Про отель забудь — не пустят, — вновь стал серьезным Кихён. Помолчал, пожевал в раздумье нижнюю губу. — Я машину купил. — Воу, — искренне удивился Хосок. — И чувствую, что придется самому тебя везти. Снова. Деньги что ли с тебя брать? — Натурой возьмешь? — хитро сощурившись, хмыкнул Хосок. — Твоя самоуверенность… просто поражает. А еще минуту назад кто-то плакался тут. На жалость давил? — совсем беззлобно поддел его Кихён. — У ворот подождешь, пойду ключи возьму. — Да ладно, прям секретный объект национальной значимости этот отель ваш. Вот спущу проверку, узнаем, кто здесь деньги-то отмывает. — Не мое дело, — пожал плечами Кихён, уже шагающий по дороге, не дожидаясь его. — Тебе скидки потом будут на отдых? — Хосок догнал и пошел рядом, нога в ногу. — Может, в отпуск приедем, красиво тут. — Я смотрю, планы у тебя просто грандиозные. — На тебя — да, — радостно подтвердил он и закинул руку Кихёну на плечо. — Про хвост ты мне, кстати, так и не ответил. Ой, все, прости, обещаю, больше никогда! — Ловлю на слове, — буркнул Кихён, пытаясь стряхнуть тяжелую длань с плеча. — Нет у меня хвоста, доволен? — Ну, если так подумать… На кой черт он нужен, да? Волочится только, пыль собирает. Хотя, если с другой стороны, может с ним это самое… — Заткнись, а? — взмолился Кихён. — Будь добр. — Помечтать уже нельзя. — Про себя мечтай. — А я про тебя хочу, — наклонился к чужому уху, дыхнул жарко, так что Кихён вздрогнул, сбился с шага. — Знаешь, сколько я про тебя мечтал? — Мгм… — неопределенно промычал тот, краснея от смущения, хотя в темноте это было и не заметно. — Так что я теперь все свои мечты в реальность воплощать буду, так и знай. — Буду иметь в виду. — Вон ворота уже. Не хочу здесь отсвечивать, вниз пойду, до поворота. Если через десять… — Через двадцать, — перебил его Кихён. — Ладно, через двадцать минут тебя не будет, беру эту крепость штурмом. — Ага, дерзай, тоже мне Рэмбо. Кихён свернул уже к воротам, но Хосок дернул его обратно, развернул на себя и впечатался скорым поцелуем. Скользнул по языку, прикусил нижнюю губу и отпустил. Подтолкнул к калитке, не обращая внимания на его поплывший взгляд — на минуту нельзя оторваться, что уж говорить о двадцати. Поэтому когда Кихён наконец-то подъехал к условленному повороту, Хосок запрыгнул в машину и тут же поцеловал его снова. — Это входит у тебя в привычку, — неразборчиво пробормотал Кихён, когда он наконец-то перестал терзать его губы и сел нормально, захлопав по карманам в поисках сигарет. — У тебя тоже войдет, обещаю, — вполне серьезно ответил Хосок. — Слушай, а ты не хочешь задержаться в городе на пару дней? Все равно выходные. — Я уже, — хитро улыбнулся Кихён. — Что уже? — Предупредил, что до понедельника меня не будет. — Останови. — В смысле? — Останови, мне срочно нужно тебя… — Нет! — прервал его Кихён, втапливая педаль газа глубже в пол. — До города никаких остановок. Сиди кури.

***

Татуировка на взмокшей от пота спине переливалась узорчатой паутиной, когда Кихён прогибался под ним, хватаясь за простыни, и Хосок завороженно чертил пальцами переплетения линий. Надавил ладонью на поясницу, скользнул языком по лисьему хвосту снизу вверх. Кихён опустился на подушку, заглушая рвавшиеся наружу стоны, поерзал, вжимаясь в Хосока бедрами. Каждый раз он погружался в Кихёна как в адское пекло, думал, что больше этого ничего быть не может. Ни большей боли, ни большей любви. Его перестала тяготить зависимость, жажда и непреодолимость. Он не понимал, как можно отказаться от этого. Отказаться от Кихёна. Хо… сок… Его имя на выдохе, стоны, от которых вот только не сейчас, еще немного, еще, пожалуйста, продлить этот миг, замариновать его во времени, потому что всегда кажется, что недостаточно. Зубами в шею, чтобы не закричать самому, не заглушить его голос, который плещется и вибрирует вокруг. Хосок вздрогнул на самой высокой ноте, изливаясь лавой, текущей по его венам, на свободу. Будто к небу, к солнцу. Сердце стучало в горле — безумное, давно сошедшее с ума, со своего ритма в бешеный галоп. Тоже рвалось наружу, в кихеновы ладони. Все это было позже, после бесконечного ожидания, когда Кихён вернется из командировки, после ночных разговоров, недокуренных, брошенных тлеть сигарет и полупустых бутылок вина. После осознания, что вот оно, наконец-то, счастье? Или избавление от самого себя, от своих сомнений и неуверенности. Неважно. Это была та жизнь, которую он хотел ощущать. Жизнь, которая струилась в его крови, въедалась в кожу, наполняла Хосока тем, чего он был лишен. Верой в то, что он не зря. Не бесполезный. Что он тоже может что-то создавать. Не жалеть о прошлом, не бояться за будущее. Жить настоящим, потому что вот оно, его настоящее — в растянутой футболке босиком на его кухне мурлычет что-то себе под нос, готовит завтрак. Ворчит, что Хосок снова не выкинул мусор и скоро крысы заведутся или если не они, так тараканы. Потому что заботится. И ругается, что бронежилет снова не надел вчера, когда наркопритон брали. Потому что боится за него, за Хосока. И Хосок счастлив. Не в завтраках, конечно, дело. Кажется, что всю жизнь он по чьим-то следам ходил. Все ходят на самом деле. По следам родителей, учителей, любимых... Думают, что свою дорогу прокладывают, независимые. Не повторяют ошибки других, на своих учатся. Только единицам это удается. Вот Чжухон, к примеру, по меткам, которые прошлое на нем оставило, шел. Избавиться хотел от них, чтобы дальше своим путем. А Кихён за ним — как ангел-хранитель, чтобы ни дай бог что. Хосок вот тоже. Сначала след в след за Хёнсу, который чуть ли не героем казался, почти бездумно, пока не стало ни героя, ни следа. А потом как слепой щенок тыкался по углам, не зная куда дальше. И никто не знал, как все обернется. Что все следы в одном месте сойдутся, перепутаются, затопчут половину. Некоторые так вообще оборвутся... — Шин Хосок! — раздался звонкий голос Кихёна с кухни. — Если ты сейчас же не поднимешь свою задницу, я принесу тебе кофе в постель. Причем в буквальном смысле. Из-за тебя я опоздаю! — Это так заманчиво! — пытаясь придать своему голосу томность и сексуальную хрипотцу протянул Хосок. — А свою задницу мне принесешь? Ладно, не заводись с утра, хотя мне очень нравится, когда ты заво… Он не успел договорить, потому что ему в лицо прилетела подушка с дивана в гостиной. — …дишься. В другом смысле. — Считаю до трех. Раз. Чашка дымящегося кофе в руке Кихёна была неоспоримым доказательством того, что он выполнит угрозу. — Может, ну его, а? Давай опоздаем вместе? — Два. — Ты безумно сексуальный даже когда злишься. А это гневный взгляд… — Три. Хосок слетел с кровати, оказавшись перед готовящимся вылить на нее кофе Кихёном еще до того, как произойдет непоправимое. — Спасибо, ты просто чудо, — он ловко вынул чашку из его рук и быстро сделал глоток. — Я уже говорил, что люблю тебя? — Я сбился после тысяча триста с чем-то, — язвительно произнес Кихён. Хосок демонстративно залез вместе с кофе в кровать. — Да ты издеваешься... — Нет. — Хосок. — Нет. — Хён... — Нет. — Ну что за детский сад?! Хосок спокойно потягивал кофе и для полного счастья не хватало еще закурить, но Кихён запретил ему курить в спальне. Сам забыл о сигаретах и Хосоку намекал, чтобы тоже заканчивал травиться. Тот пока держал оборону, оправдываясь, что работа у него нервная. Можно было, конечно, сейчас взбунтоваться, но для этого пришлось бы с кровати встать да еще дефилировать с голым задом мимо Кихёна до кухни — не слишком солидно получается. Кихён, прислонившись к косяку, глядел на него исподлобья осуждающе, но вдруг улыбнулся так, что Хосок чуть кофе обратно в чашку не выплюнул. — Я тебя тоже люблю. И пошел обратно, голыми пятками сверкая. В одной растянутой футболке — Хосок ее сто лет не носил, а выбросить жалко, любимая была,— и труселях. Под футболкой их и не видно, как будто Кихён без белья совсем. Зараза. Жалко все-таки, что хвоста нет, было бы за что схватить. Хосок так подорвался, чуть кофе не расплескал, вприпрыжку в душ и собираться. Потому что любит. Кихён. Его. Любит.