БАБОЧКИ В МОЕМ ЖИВОТЕ

↓…↓…↓

Для Драко Малфоя победа — это не ошеломительное облегчение, готовое обрушиться, когда запал битвы спадает. У него во рту пепел, а уши болят от густой смеси стонов, плача, поскуливаний и возгласов. Школа в руинах. Несколько башен разрушены почти до основания. Стены пробиты. Одна из створок огромных главных ворот сорвана с петель и покореженная валяется в стороне. Он стоит, оглушенный, и смотрит одновременно на все и в никуда. Медленно моргает. А потом едва остается на ногах от толчка слева — это мать добирается до него и сгребает в объятия. Драко, как на замедленном колдо, поворачивает голову и рассматривает ее лицо. Мокрое. Глаза красные, воспаленные. Нарцисса выглядит жутко, он никогда ее такой не видел. Она не плакала, когда острыми ногтями впивалась в его мясо, удерживая тогда еще чистую руку, подставляя ее Волдеморту. А теперь, рыдает. — У тебя кровь… — говорят ее губы. И Малфой опускает глаза ниже: там где она касается его, в районе живота, ее руки все в красном. Ему требуется еще несколько мгновений, чтобы осознать — в его бочине дырка размером со вселенную. И как он до сих пор не отправился на тот свет? Боль обрушивается следом, и у Драко подгибаются колени, так что он сохраняет вертикальное положение только последним усилием воли. На периферии зрения возникает отец. В его глазах почти детская растерянность — Люциус еще не понимает до конца, что Волдеморт мертв, — лежит, накрытый саваном, как неуместной последней милостью, — и ничего «как прежде» никогда не будет. — Нужно промыть и залечить. — Нарцисса настаивает. Но Драко отворачивается от родителей. Выжившие вокруг почти все такие же, как он сам, — в саже, крови и оцепенении. Его взгляд цепляется за Троицу, приютившуюся на выщербленных ступенях. Поттер уткнулся лицом в колени; склонился так, что видно только черную макушку. По правую руку от него, обнимая Грейнджер, сидит Уизли. Ее пальцы в определенном ритме поглаживают его по голове; губы что-то шепчут, успокаивают. Рыжий оплакивает кого-то. От боли у Малфоя плывет перед глазами. Рана пульсирует; похоже, он словил что-то серьезное. Поверх головы Уизли Грейнджер встречается с ним глазами. Глядит как-то пронзительно… И ее губы шевелятся — Драко не может слышать слов, но догадывается. «Спасибо, что бросил Гарри палочку». Он прикрывает глаза. Малфой это сделал не ради нее. И одновременно с этим появляется вспышка случайного воспоминания: как Грейнджер убивает нескольких Пожирателей. Его губы кривятся, и ему по-настоящему ЖАЛЬ, что ей не удалось избежать этого. — Драко… — зовет отец, пытаясь обратить на себя внимание. Но он не реагирует. «Малфоям конец». Мысль простая и очевидная. Помилование со стороны Ордена всегда казалось Драко пустым обещанием; по правде сказать, он особо-то и не рассчитывал дожить до конца войны… Но вот. Случилось. А что теперь? Он чувствует, как кровь стремительно вытекает из тела. И снова встречается с Грейнджер взглядом. У нее лицо перепачкано, одежда порвана, а каштановые патлы растрепались из косы. Они глядят друг на друга, и Драко от этого неуютно. Хочется отвернуться. Но он продолжает. А потом Уизли отвлекая ее, что-то говорит и вдруг целует прямо в губы. На миг Грейнджер кажется удивленной, но потом прикрывает веки и обнимает его за шею. Зрачки Малфоя расширяются. Кто-то будто перекрывает ему кислород; перестает хватать воздуха для дыхания. Он принуждает себя отвести взгляд. «Похер. Похер. Похер». Но в горле першит. И странное чувство: будто больно не только физически. Мать тянет его к себе и утыкается головой ему в плечо. Что дальше?

↓…↓…↓

Свой восемнадцатый день рождения Драко встречает в Азкабане. Он сидит в каменной клетке, поджав под себя ноги, и никак не может согреться. Блядская тюрьма, словно морозилка. Официально он ждет суда. Но на самом деле, ясно же, чем все закончится. Орден не станет рвать за него задницу, и единственное, что будет иметь значение в глазах Визенгамота, — метка, которая выжжена у него на руке. И то, что он — Малфой, как последний гвоздь в крышку гроба. — Какая, сука, ирония, — бормочет он, ударяясь затылком о стену. Всю жизнь гордиться своей фамилией и многовековым чистокровным родом, чтобы из-за них же и сдохнуть. Теперь Драко на собственной шкуре понимает, что абсурдно ненавидеть кого-то за что-то столь неконтролируемое, как кровь, текущая в жилах. Конечно, он давно засомневался в этом, еще на шестом курсе, но ничто было не способно так глубоко вбить в него эту истину, как угроза расправы над ним за то, что он — чистокровный. Малфой сотрудничает с аврорами, которые приходят допрашивать его. И впервые сам рассказывает кому-то о том, как примкнул к Ордену и стал двойным агентом. Сперва ему не верят, но после, похоже, перепроверяют информацию, и отношение к нему немного меняется. Ему даже вызывают целителя, который должен излечить кашель, изводящий его буквально с первого же дня заключения. Но к общему удивлению заклинание исцеления не срабатывает, даже повторенное трижды. Малфой заболел еще до Битвы, и это была обычная простуда. Которая почему-то не прошла ни спустя неделю, ни через три. Наоборот, к першению в горле добавился кашель и нечто жуткое — щекотание, похожее на то, будто внутри тебя движется что-то живое. Целителя заменяют, но второй такой же бесполезный, и с каждым днем Драко чувствует себя все хуже. За неделю до суда вместе с кровью он отхаркивает маленький комочек непонятной формы. У него постоянная температура и головные боли, к которым время от времени присоединяется резь в грудине и животе. Если это проклятие, то он никогда о таком не слышал…

↓…↓…↓

Малфой корчится на четвереньках. Его горло — сплошная боль, словно в пищевод запихали колючую проволоку, а теперь тянут ее наружу. И он, кажется, плачет. По крайней мере, что-то влажное стекает по щекам. Может, пот. Сопли текут из носа, и он склоняется над унитазом. Выблевывает свои легкие. Вероятно, в буквальном смысле. Драко предполагает, что умирает. Медленно и болезненно. Дверная ручка дергается вновь. Аврор с той стороны угрожает, что выбьет ее, если он сию же секунду не откроет. А Малфой не может. Его рвет. Кое-как отдышавшись, он заглядывает в унитаз и с немым ужасом глядит на то, как в воде плавает тварь со слипшимися красно-кровавыми крыльями. Бабочка, которая дохнет прямо у него на глазах. Когда аврор распахивает дверь, Драко занят тем, что выплевывает скопившуюся кровь, продолжая пялиться на бабочку: то, что неделями ползало в нем и не давало дышать, наконец, вырвалось. Но Малфой не может в это поверить: уцелеть в одном доме с Волдемортом и выкарабкаться после серьезного ранения в сражении при Хогвартсе, чтобы потом вот так бесславно сдохнуть, будучи сожранным изнутри не пойми откуда взявшимися тварями? Что за херня с ним творится? Блядская бабочка. Блядская, блядь, бабочка… Так не бывает! Что за?.. А потом его вдруг осеняет. Равносильно аваде, пущенной прямо в лицо. И он падает задом на пол, переводя взгляд на растерянного аврора. Ты, сука, ТОЖЕ ее видишь, да? И как подтверждение — насыщенный металлический вкус у него во рту: ранки, оставленные крыльями бабочки, обильно кровоточат. Малфой до сих пор думал, что такого не бывает; что ЭТО — одна из сказок, вроде тех, что записывал Бидль… Но бабочка существует…

↓…↓…↓

Когда Драко под конвоем ведут в зал суда, магические путы на его запястьях и лодыжках затрудняют движение. Он почти спотыкается, но один из мужчин резко хватает его за локоть и тащит за собой, прежде чем бросить на сиденье. Малфой никак не реагирует, просто смотрит на пол прямо перед собой. Он знает, что зачитываются обвинения и делаются вступительные заявления, но на самом деле не слышит произносимых слов. Судебный процесс идет, как в тумане: кроме очевидной предсказуемости вердикта, Малфою еще и до охуения плохо. У него жар. И постоянная нехватка воздуха — бабочки в нем расплодились и, кажется, вот-вот начнут прогрызать себе путь на свободу прямо через живот. Когда начинают вызывать свидетелей, Драко все-таки реагирует — чувствует, как на него накатывает волна тошноты, пока его уставший разум перебирает варианты, кто мог бы быть на его стороне. Выходит примерно ноль человек, потому что все мало-мальски ему близкие по правилам победившей стороны тоже подсудимые. Собрав всю имеющуюся у него энергию, он начинает лихорадочно возводить ментальную стену, и вскоре на него обрушивается холодная, знакомая отчужденность Окклюменции. Но его тело лишь сильнее вжимается в сиденье — словно Малфой может уменьшить себя до невидимости. Даже после всего — он трус. Разумеется, усилия бесплодны: его долговязая фигура занимает слишком много места, а белобрысые волосы сразу же бросаются в глаза, как маяк, привлекающий внимание всех, кто находится поблизости. Первый свидетель — Поттер, и он продолжает играть в героя, пересказывая события так, что скорее защищает Драко. Все знают о враждебности, которую они двое испытывают друг к другу с одиннадцати лет, так что принимают слова Шрамоголового на веру, даже не пробуя использовать Омут памяти. Пока Поттер выступает, а потом уходит, Малфой не отрывает взгляда от одной из отколотых плиток всего в метре или около того перед собой. После вызывают второго свидетеля, и, как только Грейнджер приближается к нему в зале достаточно близко, он смутно осознает, что его кожа перестает плавиться. Драко делает несколько глубоких вдохов, и ему почти не больно — не больше, чем было в первые недели после заражения. Реальность, какая же ты бессердечная сука. Он моргает один раз, потом два, зажмуривает глаза и делает судорожный вздох. На этот раз ему снова тяжело дышать, но уже по другой причине: истина, которую он гнал от себя, расплющивает его; Драко чувствует себя настолько плохо, что удивляется, как его не тошнит или он не теряет сознание. Догадываться — не то же самое, что знать наверняка. Тем не менее, он сосредотачивается на своем дыхании, латая стены Окклюменции и отчаянно цепляясь за онемение, которое она приносит. Он так сосредоточен на сохранении самообладания, что почти пропускает показания Грейнджер, и, только когда ей уже задают уточняющие вопросы, понимает, что она тоже выступает в его защиту. Хотя Малфой отлично помнит, как она беспомощно смотрела на него, распластанная у ног, за секунду до того, как Белла погрузила ее в череду Круциатусов… Она же не могла отомстить ему, отравив безответной любовью? Ведь нет? Это так не работает, он знает. Но как тогда?.. Когда Грейнджер уходит, становится понятно, что она меняет его жизнь еще раз: хотя показания Поттера, безусловно, помогают, именно его Золотая подруга убеждает Визенгамот, что Драко Малфой достоин реабилитации. Его приговаривают к трем годам испытательного срока и позже в тот же день отпускают, вернув палочку и личные вещи. Спустя две недели, он выблевывает очередную бабочку. На этот раз, она подыхает лишь спустя долгую минуту — твари, которых порождает его тело, становятся все более жизнеспособными, запуская для него обратный отсчет.

↓…↓…↓

Август девяносто восьмого по-настоящему теплый, но Малфой не ощущает его таким. Он сидит в беседке поместья, укутанный в зимнюю мантию, и бесцельно щелкает Люмосом. Полдень. Но ему нет до этого дела; для него теперь время течет иначе. Сколько ему еще осталось? — Драко. Голос матери напоминает о ее присутствии и вынуждает повернуться к ней. Они снова ведут бессмысленный спор — в который уже раз? — но Нарцисса не намерена отступать. Она внимательно смотрит на него и ждет. Голова Малфоя раскалывается, и он бы многое отдал, чтобы сейчас оказаться взаперти своей комнаты — в оглушающей тишине. — Тебе нужно вернуться в школу. Это для твоего же блага. Он вздыхает: — Зачем? — Драко… — Мама, я не хочу… — Он стискивает палочку так сильно, что белеют костяшки. И они обмениваются упрямыми взглядами. Малфой не видит выхода из своей ситуации. Ему хочется лишь орать до хрипоты. Или разбить что-то. Или удавиться. Не дожидаясь, пока его прикончат блядские крылатые. Он достаточно эгоистичен, чтобы помнить, что прежде всего — херово ему, а уже потом — всем остальным. Драко удивлен, что его вообще пригласили в школу. Удивлен этим не меньше, чем тем, что они с матерью избежали заключения в Азкабан. В отличии от Люциуса. «Решение Визенгамота исключает право мистера Малфоя на подачу прошения об условно-досрочном освобождении в ближайшие десять лет. Это закреплено документально». В переводе на человеческий: «Смирись, парень, твой отец сдохнет в тюрьме». Драко первым разрывает зрительный контакт с матерью. Вздыхает. Иногда он позволяет себе мысль о том, что ей, наверное, хуже, чем ему: все, кого она любит, обречены на смерть, каждый по-своему. Но Нарцисса — солдат, каким сам Малфой так и не стал: даже с ним она держит щиты Окклюменции так высоко, что не подберешься. Лишь однажды ночью Драко случайно услышал, как мать рыдала в голос… Больше — ничего. Он не смотрит, когда она берет его за руку, но от ее слов у него неприятно щиплет глаза. — Я не могу потерять еще и тебя, Драко. Вернись в школу — это твой шанс… — Мать не произносит вслух, но они оба уже знают, что Грейнджер вернется на восьмой год. И Драко кажется, что он застрял в каком-то сне, потому что не могут же они всерьез размышлять над тем, чтобы наследник многовекового рода чистокровных пытался влюбить в себя обыкновенную маглорожденную волшебницу? Даже ради спасения своей шкуры. — Есть и другой вариант, при котором я могу выжить… — глухо говорит он. И отваживается посмотреть на Нарциссу. Она бледнеет. Но через мгновение ее взгляд становится жестким. — И чем это отличается от поцелуя дементора, Драко? — говорит отрывисто, почти обиженно. И Малфою нечем крыть. Его магический диагноз смертелен, и существуют только два способа исцелиться: добиться взаимности или лишиться ВСЕХ чувств с помощью особой формы заклинания забвения. И, хотя Драко сам упоминает о втором способе, но он пугает его едва ли больше настоящей смерти. — Мам, я — это я, понимаешь? — произносит совсем тихо. — А она… Малфой утыкается взглядом в небо. — …Она, наверное, и не заметит, если я умру. Нарцисса сжимает пальцами его руку, в которой по-прежнему стиснута волшебная палочка. Ее кожа, по сравнению с его, обжигает. — Драко, ты действительно предпочитаешь умереть вместо того, чтобы хотя бы попробовать? Ее слова ранят. А чего ты ожидала, мам, а? Твой сын — трус, и всегда им был. С чего бы этому измениться? — Я не знаю… — отвечает он, обреченно заходясь в приступе очередного кашля. Но правда в том, что Малфой не хочет умирать. Никогда не хотел. И почему ОНА, Мерлин? Почему именно она?

↓…↓…↓

Должность директора теперь принадлежит МакГонагалл, и по отношению к ней в Малфое ничего не изменилось — он всегда терпеть ее не мог. Старуха глядит на него со смесью привычного недовольства и отвратительного сочувствия. — Вы уверены? — спрашивает она. «Ну, блядский же сюр! Неужели в ее башку может закрасться мысль, что О ТАКОМ можно насочинять?» — Да, профессор, — отвечает вместо него Нарцисса. Мать сидит в соседнем кресле, и, если бы не она, то Драко бы точно сбежал; ее рука, как магический наручник. Старуха продолжает сверлить его взглядом, — ждет подтверждения лично, — и он кивает за секунду до того, как сгорбиться в приступе. От стыда хочется провалиться сквозь землю. Когда Малфой справляется с тем, чтобы восстановить дыхание, то вытирает рот рукавом. Его взгляд непроизвольно поднимается выше головы директрисы, на Дамблдора, который глядит на него из толстой резной рамы так снисходительно, что аж противно. МакГонагалл поджимает тонкие бесцветные губы. — Заболевание, о котором вы говорите, серьезное. Смертельное, если быть откровенной. И крайне редкое — за свою жизнь я встречала лишь одного человека, страдающего им. То, что вы настаиваете на продолжении обучения, означает, что девушка — ученица школы? Драко слабо кивает. Старуха размышляет вслух: — Близость девушки, мистер Малфой, может лишь облегчить симптомы вашей болезни, но, если чувства окажутся не взаимными, вы, в конечном итоге, все равно погибнете от яда, который выделяют бабочки внутри вас. — Я в курсе. Мэм, — он добавляет после короткой паузы. Она переводит взгляд на мать. — Миссис Малфой, если ваш сын останется в школе, вы должны понимать, что я снимаю с себя всякую ответственность. И, конечно, юная мисс — кем бы она ни была, — также не должна пострадать; принуждение или любая форма насилия не спасет вашего сына. — Да, директор, я осознаю риски. Но это буквально наш единственный шанс. Драко улавливает дрожащие ноты в голосе матери, и это все еще удивляет его. — Хорошо, молодой человек, вы можете остаться в Хогвартсе. — Все трое поднимаются со своих мест. — И вот еще что: не могу обещать, но, возможно, смогу предложить зелье, которое снизит болевые ощущения, хотя бы на первое время. Мне нужно несколько дней, чтобы отыскать рецептуру, последний раз его готовили, кажется, лет восемнадцать назад… Однако, это не исцеление, а эффект будет длиться не слишком долго. Через неделю МакГонагалл вновь вызывает Малфоя к себе в кабинет, чтобы передать ему флакон с жидкостью голубого цвета. — Мне… действительно жаль, молодой человек, — говорит старуха внезапно. И это выбивает его из хрупкого равновесия, которого он достиг в последние дни. Похоже на вступление к его эпитафии. «Блять. Блять. Блять…» За что ему это все, а?

↓…↓…↓

В начале октября Малфой сидит в Большом зале школы чародейства и волшебства. Кажется, здесь все как обычно. Будто бы и не было войны. Но присмотревшись, он снова подмечает в поведении школьников отголоски пережитого: они вздрагивают от слишком громких звуков и торопятся схватиться за волшебные палочки. Официально объявлено, что добро победило. Теперь живем долго и счастливо. Но Драко не понимает, как можно быть такими тупыми, чтобы верить, будто подростки, вовлеченные в убийства, смогут проснуться спустя всего несколько месяцев, не помня едкого запаха крови, терзающего нос, или не видя, стоит только зажмуриться, перед глазами яркие вспышки смертоносных проклятий? Потому что он сам их прекрасно помнит. И Грейнджер тоже помнит. Он уверен, потому что с первого же дня в школе, следит за ней, хотя они и не общаются; пара вынужденных осторожных сухих приветов не в счет. Как и ожидалось, от ее присутствия хотя бы в радиусе его взгляда, ему немного легче. Хотя, может, это и всецело заслуга зелья, созданного МакГонагалл. Драко по-прежнему пару раз в неделю блюет бабочками, но они выходят почти безболезненно — в его случае это отличная новость. Сделав глоток чая, он бросает почти привычный взгляд на гриффиндорский стол. Грейнджер сидит, молча. Пялится на свои пальцы, которые уничтожают очередной ломоть хлеба, кромсая его на мелкие-мелкие куски. Малфой не знает, в какой точно момент понял, что с ней что-то не так. Не в смысле, что Грейнджер мелодраматично тоскует по Шрамоголовому и Уизли, которые не вернулись в школу, а с ней ГЛОБАЛЬНО творится какая-то фигня. Он переводит взгляд на собственные руки. У него тоже теперь едва ли не постоянный блядский тремор — последствия повреждения нервов от Круциатусов, которые щедро отсыпались ему за недостаточную лояльность. Драко отчетливо помнит войну, для него она началась даже раньше других: просто однажды дом детства распахнул свои двери для ползучей склизкой твари и ее владельца Тома Рэддла — он теперь даже мысленно называет сгинувшего волшебника только так. Темный лорд — давно ему не лорд; Волдеморт — слишком много чести; а Том, сука, Рэддл — самое то, чтобы помнить, что тот был всего лишь человеком. Достаточно чокнутым, чтобы утопить в крови сразу два поколения. Су-у-у-ка. — Ты пялишься, — сообщает ему Нотт, сидящий по правую руку. И Драко переводит взгляд, вдруг осознав, что он, и правда, сидел, уставившись на Грейнджер. Снова. — Отстань, — огрызается. Нотт жмет плечами. Слизеринцы их года тоже вернулись не все. И даже из них Малфой общается только с Тео и Пэнси. Ему хватает. Большую часть времени он чувствует себя слишком погано, чтобы тратить энергию на налаживание социальных контактов. — Подойди к ней, если хочется. — Не хочется. Нотт не знает о болезни. Вернее, не понимает в чем суть. А Драко не собирается просвещать его — слишком… неловко оказаться безответно влюбленным в «грязнокровку», хотя он уже и не вспомнит, когда последний раз называл ее так. — Ладно. — Тео соглашается, но глядит на Малфоя внимательно. Долго. А потом добавляет: — Уже решил с кем будешь в паре на Продвинутых зельях? — Драко мотает головой. — Предложи ЕЙ, если хочется. У него сводит челюсть. «Тебя что, заклинило, а?» Он резко встает со своего места. — НЕ ХОЧЕТСЯ, — повторяет, а потом, не оглядываясь, уходит. Его бесят подъебы Тео, и он уже говорил ему об этом, но Нотт непробиваемый. Малфой покидает замок и направляется к озеру, где у него подальше вдоль берега есть любимое место. Почти укромное. И ему там спокойно, — если он вообще еще помнит, что это за ощущение такое. Спустя время, сидя на наколдованной лавочке и разглядывая горизонт, Драко медленно замерзает из-за пронизывающего ветра и почему-то вспоминает вечер, когда он без предупреждения аппарировал в дом на площади Гриммо и застал Троицу, дремлющую в гостиной. Поттер и Грейнджер тогда спали на диванах, а Уизли — на полу между ними. И первое, за что зацепился взгляд Малфоя, была рука рыжего, приподнятая и засунутая под одеяло Грейнджер, словно они держались за руки, а потом так и уснули. Второе — голая девичья пятка, из-за которой у него в животе появилось странное чувство, от того, что он вдруг выяснил, что у Золотой девочки обычные человеческие ступни и пальцы ног. Ебануться, а чего он ожидал? Драко вздыхает. Нащупывает пальцами камушек и перекатывает его в ладони. Он больше месяца в школе. И до сих пор ничего не предпринял. Некоторые вещи в мире не меняются. Например, его трусость. Ему нужно попробовать подкатить к ней. Хотя бы, чтобы просто выяснить… может она пошлет его не сразу? Когда это он перешел на стадию принятия?

↓…↓…↓

Гермиона возвращается в школу, чтобы выжить. В какой-то момент ей кажется, что это единственный шанс. Со смертью Волдеморта мир изменился, да. Но совершенно не так, как она ожидала. Они с Гарри отдалились друг от друга. А Рон… После того, как он поцеловал ее в день финальной битвы, то по общему мнению они стали парой, и Рональд вел себя так, будто это не было достойно даже обсуждения, — само собой разумеющееся. Гермиона не отталкивала его, но ненавидела давление, которое исходило от «ты-моя-девушка» объятий. И почти каждую ночь у нее были кошмары. Это было истощающе. Она не могла нормально спать и хотела вернуться к учебе, в знакомые коридоры Хогвартса, надеясь, что уют любимой библиотеки исцелит ее. Когда наступили последние дни августа, попрощавшись с Роном и его семьей через записку, Гермиона покинула Нору и отправилась на платформу 9 ¾. Теперь она ведет внешне «приемлемую» жизнь: ходит на уроки и посещает столовую, даже проводит часть вечеров с другими ребятами — МакГонагалл решила, что будет хорошей идеей поселить всех вернувшихся старшеклассников в объединенную гостиную. Но призраки преследуют ее. Она обходит стороной место, где был убит Фред. Избегает появляться в зале, где сделали свой последний вздох Тонкс и Люпин… И лишь крайняя нужда может заставить ее появиться на заднем дворе замка — там, где Гермиона убила двух Пожирателей, которые подобрались к ней слишком близко. Она до сих пор чувствует, как их проклятия разрезают воздух рядом с ней… БЕЗОПАСНОЙ ей кажется только библиотека. В ней спасительно тихо. И благодатно одиноко. Однако сегодня ее одиночество нарушают. Когда Гермиона поднимает глаза, то видит Драко Малфоя. Он полностью в черном, отчего его кожа кажется совсем белой, даже по сравнению с платиновыми волосами. Отросшая челка падает на лоб — в прошлые годы Малфой никогда бы не позволил ей такую вольность. Он не выглядит особенно взволнованным, и ведет себя так тихо, что Гермиона не знает, как долго слизеринец стоит там. И наблюдает за ней. Ее глаза встречаются с его, — цвета стали, — и она поджимает губы, а затем, молча, возвращается к книге, зажатой в руках. Малфой прочищает горло. Однако Гермиона лишь ерзает, усаживаясь удобнее, и делает вид, что не слышит его. Проходит несколько минут, в которые они замирают в этих позах, но он не уходит, а ей становится все труднее игнорировать его настойчивое присутствие. Наконец, она вздыхает, откладывает фолиант на стол и проходится по Малфою взглядом: от его бедер к глазам. После долгого рассматривания друг друга, когда становится очевидно, что ни один из них не собирается нарушать молчание, Гермиона приподнимает бровь, жестом приглашая его все-таки начать. Это единственная любезность, которую она готова ему оказать, да и то, почти по принуждению. Он шагает вперед, приближаясь к ее личному пространству, глубоко вздыхает и усаживается напротив нее. Гермиона готова поклясться, что он выглядит так, будто ему хочется уйти. Но он остается. — Извини. — Его голос низкий и замаскирован хриплым шепотом, который почти исчезает в пространстве между ними. Она приподнимает бровь. — Похоже, тебе придется пояснить. Гермиона видит, как в нем происходит борьба. Наблюдает, как его ноздри раздуваются, а губы сжимаются, почти исчезают, прежде чем снова расслабиться. Он поднимает руку к волосам, взъерошивает их, а затем уделяет внимание пятну на своей мантии. — Извини, — повторяет Малфой, — за все: начиная с гадостей, которые я говорил тебе, и заканчивая тем, что моя тетка сделала с тобой в поместье. Ее плечи напрягаются. Гермиона ждет развязки — того, что кто-нибудь выскочит из-за стеллажей и назовет ее дурой. Но ничего не происходит. Несколько минут между ними царит молчание. — Перестань смотреть на меня так, будто я собираюсь атаковать тебя, — шипит он, а затем глубоко вдыхает. Так глубоко, что его плечи приподнимаются. — Мне жаль. Серьезно. Если уж на то пошло, Грейнджер, то я был бы очень признателен, если бы мы начали с чистого листа. — С какой стати? — Она скрещивает руки на груди. Он наклоняется вперед, к столу, и улыбается ей. Она никогда раньше не видела, чтобы он улыбался без угрозы. И, к слову, это выглядит скорее неестественно. — Очевидно, я понял, что некоторые мои решения были губительны как для меня, так и для других. — Малфой протягивает к ней через стол руку, чтобы она ее пожала, но Гермиона смотрит на нее скептически. — Я не набиваюсь к тебе в друзья. Просто предлагаю попробовать заново. — Может быть. Я подумаю об этом на досуге. Лет через сто, — сообщает она, все еще наблюдая за его рукой и не предпринимая попытки принять ее. — Верно. — Малфой отдергивает конечность и прячет ее под столом. Гермионе достаточно хорошо знакомо это движение, чтобы распознать попытки вытереть скользкие ладони. — Я должен был знать, что ты не будешь готова так скоро. — Стул шаркает по полу, когда он отталкивается и поднимается. Гермиона закусывает губу, наблюдая за ним. Малфой предложил оливковую ветвь, но теперь закрывается; искренность исчезает с его лица. И ей приходит на ум, что он выглядит сейчас таким же растерянным, как в первые дни, когда появился в Ордене. На миг ей даже становится неловко. — Подожди. Он встает неподвижно, лишь глаза встречаются с ее глазами. Она пытается приподнять губы в приветливой улыбке, но и сама понимает — выходит скверно. «Нужно маленькими шажками…» — Не хочешь ли ты… позаниматься со мной? Места мне не жалко. Его плечи заметно расслабляются, и Малфой отвечает на ее предложение, скривив губы. Но не издеваясь, а, может быть, даже благодарно. Усевшись, он вытаскивает из сумки, до этого висевшей на его плече, учебник по рунам. — А что там у тебя? Арифмантика? — Я предпочитаю заниматься молча, — сообщает она, открывая книгу, которую читала ранее. Его ответное фырканье заполняет пространство между ними, но Гермиона чувствует облегчение, когда он не пытается втянуть ее в разговор об их домашнем задании. Когда она достает свиток и начинает писать, то ощущает на себе прямой взгляд, однако упорно отказывается общаться. Хватит уже и той уступки, на которую она пошла. «Хотя молчащий Малфой — терпимый Малфой», — заключает Гермиона между делом. Когда она заканчивает учебу, то, молча, собирается и выходит из библиотеки. Без слова, обращенного к слизеринцу или взгляда в его сторону.

↓…↓…↓

Направляясь в общую факультетскую комнату, Гермиона почти не задумывается о поворотах, когда вдруг в одном из коридоров… буквально видит тело Лаванды, лежащее посредине; ее глаза словно стеклянные, а из уголка приоткрытого рта змеится красная дорожка… Гермиона вдруг чувствует, что потолок начинает опускаться на нее. Свет факелов мерцает, а зрение расплывается. Ее рука вцепляется в галстук, и она дергает за узел, пока тот, наконец, не ослабевает под ее паническими движениями. Но этого недостаточно. Она торопливо расстегивает две верхние пуговицы рубашки, но ей все равно кажется, будто что-то вцепилось в горло и пытается задушить. Дрожащие руки взлетают к волосам, а пальцы сжимаются у корней, словно отчаянное движение может помочь ей вспомнить, как дышать; лопатки врезаются в стену, к которой она отступает. — Ее здесь нет, ее здесь нет… — С бешено колотящимся сердцем в грудине, Гермиона оседает. Она не знает сколько времени проводит на полу, пока паника не отступает, а потом, чувствуя, что ее рубашка неприлично влажная от пота, Гермиона добирается до комнаты факультетов и, игнорируя оклик друзей, бросается в спальню. Благо из-за небольшого количества учеников восьмого курса, каждому выделили по крохотному, но отдельному помещению. Она плачет в подушку до тех пор, пока не засыпает. Гермиона Грейнджер медленно рассыпается на части. . .