БАБОЧКИ В МОЕМ ЖИВОТЕ

↓…↓…↓

— Хочешь? — спрашивает Тео спустя несколько дней, когда они сидят на диване в части общей комнаты, отведенной Слизерину. В его руке початая бутылка магловского скотча. Драко качает головой и лениво поправляет складки на мантии. — МакГонагалл разъебет тебя за это, если кто-нибудь ей настучит. Нотт усмехается и делает глоток прямо из горла. — Знаешь, может мне это и нужно, а? Заебало быть «правильным мальчиком», — говорит Тео и смотрит на ребят, окружающих их, почти с вызовом. Но до них никому нет дела. У Нотта собственные послевоенные травмы. Он никогда не говорит об этом, но Малфой нутром чувствует, что с ним случилось какое-то дерьмо: здесь, в школе, в период директорства Кэрроу. И одна догадка хуже другой. Драко тоже разглядывает сокурсников. Комната огромная, и поделена на четыре равные части по количеству факультетов, но в ней не слишком много жильцов-старшеклассников. Кто-то не захотел доучиваться. А кто-то разлагается в могиле. Гриффиндор слева от Слизерина. И он снова находит ЕЕ. Грейнджер там, среди своих красно-желтых; листает очередные страницы, погруженная в себя, пока остальные играют в настолку. У нее под глазами темные круги, почти черные, и Драко вдруг злится из-за того, что ей даже не хватает ума применить чары гламура. Словно это лишнее доказательство того, как ей херово. Ее вопли на полу в гостиной поместья периодически вклиниваются в его сны. И это даже несмотря на то, что Малфой уверен — он ничего не мог изменить. Уговор ведь был конкретный: какая бы херня не творилась, он не должен выдать своей связи с Орденом. Иначе, понятно же, что его бы прикончили тут же: или лорд, или тетка, а, может, и отец, самолично. Грейнджер об этом знала. Но все равно, когда корчилась под Беллой, то бросала на него взгляды, полные мольбы. Ей бы полегчало что ли, если бы их пытали вместе? — А, хотя, давай! — передумывает Драко и тянется за бутылкой. Наколдовывает стакан и плескает в него золотую жидкость. Скотч обжигает гортань, и, если это прикончит хоть пару бабочек, щекочущих его изнутри, — он будет счастлив. Малфой снова глядит на Грейнджер. Вот она поднимает голову, когда к ней обращается Парвати Патил, хмурит брови, отвечает что-то, вызывая смешки остальных, и снова утыкается в фолиант. Патил, похоже, огрызается, и лицо Грейнджер вспыхивает, к нему приливает кровь, делая щеки непривычно розовыми. — Не твое дело! — говорит она достаточно громко, чтобы Драко мог разобрать, а потом встает, зажимая книгу под мышкой, и пробирается к выходу. Стук ее каблуков по каменному полу — раздраженный и отрывистый, — был бы хорошо слышен, если бы в комнате была тишина. Пока Грейнджер шагает мимо Слизерина, то бросает настороженный взгляд в сторону их факультетских диванов, и на короткий миг их с Драко взгляды скрещиваются. А потом она резко опускает глаза к его рукам — подрагивающим, несмотря на то, что они просто лежат на коленях. Грейнджер тормозит, словно врезается в невидимую стену, и продолжает смотреть на его руки. — Блять. — Поняв, что происходит, он быстро прячет кисти в карманы. Снова глаза в глаза. Лишь не меньше минуты спустя, тряхнув соломой на своей голове и скидывая оцепенение, Грейнджер, наконец, уходит. А Драко в это время дышит уже рвано; какая-то из тварей подбирается совсем близко, царапает гортань. Лишь бы не при всех! После чего он бросается в сторону туалетов. — С ним что-то хуевое… — подает голос Пэнси, до этого тихо сидящая на другом конце его дивана, и теперь провожающая Малфоя взглядом. — Ставлю десять галлеонов, что это как-то связано с Грейнджер, — негромко соглашается Нотт. Паркинсон задумывается. — Он же не может… интересоваться ей? — Хрен знает. У его величественной задницы постоянно какие-то секреты. — Но… он и Грейнджер?! — Я не утверждаю! — Нотт поднимает руки, капитулируя. — Мне хватает собственного дерьма, чтобы еще копаться в малфоевском, тем более, когда он сам не хочет про это говорить. Пэнси кивает. Но шестеренки в ее голове, начинают крутиться с удвоенной силой.

↓…↓…↓

На уроках Драко старается особо не пялиться на Грейнджер. Хотя блядски хочется глядеть на нее постоянно… Ее парта прямо перед ним, и она сидит чуть левее его, так что, когда Малфой вытягивает шею, то сквозь массу каштановых кудрей, закрывающих часть обзора, он видит, что ее конспект заполнен одновременно аккуратными надписями и беспорядочными набросками «на полях» — будто тетрадь принадлежит двум разным людям. А потом он чуть поднимает взгляд и замечает, как она прикусывает нижнюю губу — от этого жеста кровь приливает к его лицу. Драко не уверен, может, он издает какой-то звук, но голова Грейнджер поворачивается, и в следующее мгновение они уже сталкиваются взглядами. — ЧТО, Малфой? — Однако, в карих глазах нет раздражения, которое обычно будто припасено у нее для него в избытке. Он мотает головой. Ничего. Она не отворачивается. Почему-то продолжает смотреть на него. Или сквозь него… И вдруг Драко понимает, что Грейнджер того и гляди заплачет: в ее глазах на самом деле уже стоит влага, а губы подрагивают — она вновь кусает сама себя, на этот раз движение не кажется соблазнительным. — Эй, ты чего? И от его вопроса какая-то пружина в ней разжимается: она вскакивает из-за стола и убегает. Прежде чем Грейнджер скрывается за дверью, Малфой успевает заметить то, как ее пальцы крепко сжимают какое-то письмо. Ради своей или ее репутации ему стоит дважды подумать, прежде чем вставать и идти за ней. Но он этого не делает. Драко торопливо следует по коридору, минуя разветвления и классы, пока не замечает край ее юбки, выглядывающий из ниши большого окна. Он останавливается совсем близко и прислоняется к стене. Камни холодят спину. Она всхлипывает совсем рядом. — Грейнджер, если ты перестанешь хотя бы делать вид, что с тобой все в порядке, то тебя отправят к Помфри, чтобы выяснить, что, блять, не так с подружкой Святого Поттера. — И он морщится от того, что в его голосе проскальзывает забота, которой Драко не предполагал. — Если тебе не ясно, Малфой, — отвечает она, отбросив притворные формальности, которых обычно придерживается, — то когда человек уходит, чтобы спрятаться, его — черт возьми! — стоит оставить в покое. — Не хочешь рассказать, почему ты ноешь? — На самом деле, он почти не ожидает ответа. Ну, кроме того, в котором Грейнджер посылает его нахер. Вместо этого она спрашивает: — А почему тебя это вдруг волнует? — С новым всхлипом. Его по привычке подмывает сказать ей, что-то колкое, но он не хочет провоцировать ссору. Ее расстроило то, что было в письме, и, блять, ему нужно знать из-за чего она плачет. Нахуя-то, но нужно. — Так что, Грейнджер? Скажешь? На мгновение воцаряется тишина, прежде чем Драко чувствует, как что-то толкается в его руку, и смотрит вниз, чтобы увидеть измятый лист. Он экспериментально тянет за уголок, поднимая брови, когда тот легко поддается. В правом верхнем углу страницы скрещенные палочка и кость — эмблема больницы Святого Мунго, — и Малфой быстро пробегается глазами по тексту. У него сердце подпрыгивает к самому горлу при мысли о том, что с Грейнджер СМЕРТЕЛЬНО что-то не так. Как блять так получилось, что он желал ей смерти не более пяти лет назад, а теперь одна только мысль о том, что ее не станет, вызывает у него приступ паники? Он дочитывает извещение до конца, и там нет ничего про то, что она умирает. Вместо этого Драко говорит: — Твои родители-магглы обследуются в Мунго… Из-за угла доносится раздраженное фырканье. — Ты человек-очевидность, что ли? Да, там так написано, Малфой! Он складывает письмо вдвое, делая ровный вдох и скользя еще ближе к нише. Так, что боковым зрением может видеть ее. Слезы текут по лицу Грейнджер, отражая свет, струящийся из окна. Драко облизывает губы, не зная, что сказать. Его молчание, по-видимому, длится слишком долго, потому что ее рука появляется в поле зрения. — Отдай письмо, — говорит она глухо. — Что случилось с твоими родителями? Грейнджер шмыгает носом и вдруг шагает к нему, вставая перед ним, глядя в упор. — Они потеряли все свои воспоминания обо мне. — Грейнджер, я умею читать. — Драко потряхивает письмом. — Но как? Зачем Пожирателям смерти?.. Она качает головой. — Это сделала я сама. Его брови приподнимаются, и он на секунду пытается понять. — Зачем, блять? — Тон Малфоя удивленно-обвинительный. — Чтобы защитить их! — Грейнджер злится и переходит на крик. — Я не знала, станут ли их искать, чтобы навредить, понятно тебе?! Их же могли пытать! Так что, я спасла их, как сумела! И теперь они… Ее голос понижается до бормотания, которое, как ему кажется, он не должен слышать. Оно слишком… уязвимое. И сама Грейнджер слишком уязвимая в этот момент. — …Живут безо всяких воспоминаний о том, что я вообще существовала… — Выражение ее лица — сплошная боль, которая разъедает, и из карих глаз по новой брызгают слезы. Что-то в груди Драко сжимается. Когда-то он жаждал довести ее до слез, но не представлял, что все-таки увидит их. И что они будут откликаться в нем. — Мне жаль, Грейнджер, — говорит он, не зная, как еще ее утешить. Что можно сделать, если даже целитель из Мунго уже написал, что излечения от подобной формы Забвения не существует? А она вдруг делает невероятное — крохотный шажок к нему, следом еще один, и ее голова касается его плеча. Совсем слегка, будто хрупкое тело ищет опору, а сама Грейнджер даже не осознает этого. И в первую секунду Малфоя почти парализует. Он не ошибся — с Грейнджер многое НЕ ТАК. Но, пока до него доходит весь масштаб ее трагедии, он делает тот шаг навстречу, который вынуждает ее лоб уткнуться в изгиб его шеи. Почти сразу Драко чувствует, как слезы пропитывают рубашку, но не отстраняется. Ее дыхание ощущается на коже даже через ткань, и, добивая, Грейнджер поднимает правую руку, чтобы положить ее ему на грудь, в область сердца, — все-таки он становится опорой, хотя собственные руки Малфоя висят вдоль тела, как плети. На него что, наложили Ступефай? Он пытается дышать ровнее, хотя сердце колотится, как птица, пытающаяся головой пробить стеклянный купол. Малфой никогда никого не утешал. Он, конечно, знает, что обычно требуются объятия и обнадеживающие слова. Но… ЭТО. ЖЕ. ГРЕЙНДЖЕР. А она, забывшись, уже даже стискивает в пальцах ткань рубашки. Он нервно сглатывает. Его рука — сама себе хозяйка, — касается ее лопаток. Чуть проезжается вниз, поглаживая. И, когда Грейнджер снова всхлипывает, то Драко повторяет свой жест. Так и стоят. Лишь после того, как в коридоре слышится топот, становится понятно, что прошло достаточно много времени; урок, который они покинули, уже окончен. Он аккуратно берет Грейнджер за запястье и ему кажется, что его рука дрожит больше, чем обычно. Касаться ее: и страшно, и странно, и желанно одновременно. — Ты в порядке? — Малфой осторожно отстраняет ее от себя. Она выглядит так, будто хочет протестовать, но слишком истощена, чтобы сопротивляться, и все-таки покорно отступает, вызывая его шумный выдох облегчения. И что ему следует делать СЕЙЧАС? После ее такого яркого эмоционального всплеска. Второй рукой Драко вытаскивает свою палочку и направляет ее на Грейнджер. Она резко отшатывается, но он успевает плотнее сжать пальцы на девичьем запястье, удерживая. — Эй! Я не сделаю больно! Просто чары гламура, чтобы… снять красноту с лица… — К концу он говорит совсем тихо. Глядя ему в глаза, оставаясь настороженной, она медленно кивает. Произнося заклинание, Малфой думает, что их взаимодействие почти интимно; стоять так близко, угадывать ее дыхание, долетающее до него, видеть, что темные ресницы по-прежнему влажные от пролитых слез. И еще у нее на щеке есть крохотные родинки — три мелкие точки, которых он никогда не замечал… — Спасибо… После того, как она уходит, Драко замирает, растерянно глядя в пол: физически он чувствует себя практически здоровым; нет даже першения в горле, ставшего неотъемлемой составляющей дыхания. Нервный смешок кривит его губы; магия прикосновения к Грейнджер работает ровно так, как и надеялась Нарцисса, — когда она рядом, боль притупляется. «Как же ты попал, Драко, как же, блять, ты попал…»

↓…↓…↓

Когда на следующее утро Гермиона идет на завтрак, ей хочется побыть в одиночестве, подальше от вечно озабоченного взгляда Джинни и пылкого шепота сплетен Парвати. Оглядев стол, она садится с того края, где меньше всего народа, и сегодня даже планирует запихнуть в себя что-то еще, кроме сока и ломтика сыра. Выбрав тосты, небольшую порцию омлета и две сосиски с ближайшего серебряного подноса, она отправляет в рот первый кусок. Именно в это время обстановка вокруг нее необъяснимым образом меняется, наэлектризовывается, а Гермиона так и остается сидеть, не прожевав, когда Малфой опускается на лавку с противоположной стороны ее стола. Она на полном серьезе допускает мысль, что у нее галлюцинация. Но нет, вот он. Прямо напротив нее. Сверкает слизеринским значком на лацкане черной мантии. Гермиона не уверена, притворяется ли Малфой или искренне не осознает, что почти все пары глаз в Большом зале устремляются на них. Как студентов, так и преподавателей. Она-таки проталкивает кусок тоста в горло и облизывает губы, прежде чем наклонить голову и зашипеть: — Ты что ли промахнулся столом? Вместо ответа Малфой сперва заваливает свою тарелку едой. Уголки его глаз напряжены, хотя губы подергиваются в улыбке, пока он тыкает вилкой в сосиску и нагло смотрит на Гермиону. — И тебе доброе утро, Грейнджер! — Половина сосиски уверенно исчезает у него во рту. И змееныш даже не давится. Ошеломленная его наглым жестом, она может только кивнуть, а потом, нахмурившись, опустить взгляд. — Что не так? — спрашивает он ровным тоном, реагируя на ее молчаливое беспокойство. Будто, и правда, не понимает! Гермиона больше не ест. В течение целых пяти минут она разрывает хлеб на мелкие куски и бросает их в яйца на своей тарелке. Это дает ей что-то, на чем можно сосредоточиться вместо гулкого шепота в зале или сверлящего взгляда Малфоя. Ее мысли крутятся по спирали, пока она ме-е-едленно нарезает сосиски на куски и перекладывает их в кучу к тостам и яйцам. — На. Нас. Все. Смотрят, — говорит, наконец, она, зажмурившись и прижав ладони к щекам. Голос Малфоя, когда он отвечает, так близко, что ее тело вздрагивает, — Гермиона не открывает глаз, но он что, наклонился к ней? — Если память меня не подводит, то в какой-то из вечеров, когда мы торчали на Гриммо, именно меня ты назвала трусом, Грейнджер. — Он говорит вкрадчиво, но с ощутимой порцией яда. — Что-то поменялось с тех пор? Трус… Да, она помнит. Как была жутко зла, встревожена из-за Гарри и вообще — на грани. И, наплевав на инстинкт самосохранения, швырнула ему это слово прямо в лицо. Трус… Она в тот момент совершенно точно нарывалась на драку. И была готова к ней! Но Малфой… обозвал ее тупой и просто ушел. Это был один из первых разов, когда он отказался быть предсказуемым. Гермиона отрывает руки от лица и поворачивает голову. Их лица настолько близко, что она может разглядеть голубые пятна в его серых глазах. Она проводит ладонями по ткани юбки; они влажные и дрожащие. — Ты издеваешься? — Гермиона не отводит глаз. — Нисколько, просто припоминаю забавный факт, — отвечает Малфой, будто бы уже совершенно беззлобно. Он пожимает плечами и засовывает в рот еще один кусок сосиски, пережевывает и проглатывает. — Кстати, даже если они сейчас до мозолей сотрут себе языки, мне насрать. — Кивком головы он указывает в сторону их соседей по столу. Гермиона отваживается посмотреть. Джинни косится с явным возмущением. Парвати что-то взволнованно шепчет на ухо соседке. Взгляды всех ее сокурсников приклеены к ним с Малфоем. Как и всего зала! Ее сердце колотится, будто ненормальное. Внимание к ней — приводящее к оцепенению. Удушающее. Почему, почему, почему? Ей ведь всего-то и хочется в последнее время, так это забиться в дальний угол, и чтобы все про нее забыли! Это что, теперь, противозаконно? Она сглатывает, хотя во рту скрипит от сухости, и прочищает горло, отводя взгляд от ребят. — Ты не должен ставить меня в неловкое положение, — бормочет Гермиона и смотрит туда, где ее руки сжимают ткань юбки. Малфой цокает, и, не подумав, она вскидывает глаза, сразу же немея от интенсивности встречного взгляда. Его шея напряжена, а ноздри раздулись. Он делает несколько глубоких вдохов, чтобы успокоиться, и, в конце концов, качает головой, отчего его челка слегка шевелится. — Грейнджер, ты — Героиня. И, если захочешь, то можешь себе позволить ВСЕ. Даже общество бывшего Пожирателя смерти. — Малфой бросает ей сардоническую ухмылку, а затем засовывает в рот еще одну порцию еды. Пока она глядит на то, как шевелятся его губы, у нее в животе что-то болезненно перекатывается, и Гермиона больше не может притворяться, что с ней все в порядке. Она перекидывает ногу через скамейку, хватает сумку и выбегает из зала. Неизвестно, провожает ли Малфой ее взглядом, но остальные — точно да, с интересом наблюдают, как она уносится в коридор. За дверью ее скручивает. Гермиона замирает, нагибается и упирается руками в колени. Дышит шумно и рвано. Зал за ее спиной возбужденно гудит. Она ПРЕЖНЯЯ бы не сбежала. Она НОВАЯ не в силах совладать с тем, что чувствует. Гермиона пытается контролировать дыхание. Как это делал Малфой. И только через несколько повторений, — когда, наконец, чувствует, что сможет идти, не грохнувшись в обморок, — то распрямляется и ищет ближайший выход из замка. Размазывая слезы, она не знает, куда направляется, и, наугад выбрав тропинку вдоль склона, ей почти удается закончить спуск, когда, вдруг поскользнувшись на траве все еще влажной от росы, Гермиона с визгом падает и болезненно врезается пятой точкой в землю. Это становится той самой каплей, от которой плотину внутри нее сносит к чертям: Гермиона заходится криком, полным ярости и страха. Он режет ей горло и смешивается с рыданиями. Раненный вой эхом разносится по округе. Ее ум — то, что она ценит в себе превыше всего остального, — подводит Гермиону; застряв в оцепенении войны, он снова и снова заставляет ее переживать то, что другие, кажется, уже отпустили. Гарри и Рон двигаются дальше; ребята с факультета двигаются дальше; даже Малфой двигается дальше! Все — но не она! Вцепившись пальцами во влажную землю, Гермиона рвет, копает и царапает ее; дергает траву вместе с кусками корней и рыдает, задыхается. Образы войны застилают мысленный взор: черные тени, парализующий страх и постоянная потребность двигаться — бежать, спасаться, быть хотя бы на полшага впереди. Наперегонки с врагом, могущество которого кажется почти безграничным. Она в засаде, окружена темными фигурами, и правая из них нападает на нее — врезается, хватает за руки, кидает вниз и ударяет между лопатками, — а Гермиона может только выкрикивать магловские проклятия, смутно осознавая, что у нее нет волшебной палочки. Атакует руками, бьет, царапается и кое-как уворачивается от нового захвата, а потом вдруг остается одна — испуганная, вся в крови и грязи. Одна в густой темноте. Только чей-то крик прямо в лицо, и чужое дыхание, ощутимое на коже. Ее вытаскивает из кошмара взявшееся из ниоткуда давление в плече; постоянное и настойчивое. Кто-то встряхивает ее, словно куклу. И Гермиона разлепляет веки — напротив пара огромных серых глаз, которые пялятся на нее. Она моргает. Малфой. Он на корточках возле нее, и Гермиона не может понять, в чем дело. Где она находится? Что-то мягкое и холодное касается ее лба, затем переносицы, щек и перемещается вниз к точке пульса у горла. — Грейнджер. Голос не более, чем напряженный шепот. Только когда он отдергивает руку, она понимает, что мягкость была его пальцами. — Грейнджер, нужно, чтобы ты дышала. Давай со мной: вдох, выдох, вдох, выдох. Она повторяет за ним, пока более или менее не приходит в себя. — Уже лучше, правда ведь? Требуется время, чтобы ее пульс замедлился до нормального темпа, и она добивается этого, глядя в глаза Малфоя и прислушиваясь к звуку его дыхания. Когда ей кажется, что она может говорить, Гермиона прикусывает губу — неприятная и нервная привычка, которая появилась у нее во время войны, — и отводит взгляд. — Я не понимаю, зачем ты со мной возишься, Малфой. — Если бы я оставил тебя здесь на съедение существам из Запретного леса, который совсем близко, это было бы большой потерей для магического сообщества. — Он фыркает, и она снова поднимает на него глаза; он выглядит скорее понимающим, и к ее полному удивлению не раздраженным. — К тому же, что бы я делал, если бы… скажем, какие-нибудь мерзкие бабочки сожрали меня в качестве мести за это, а? Она знает, что он шутит, но не может не быть зубрилой. — Бабочки не опасны для человека, если только это не редкие виды, которые не водятся в Британии. Уголки его губ слабо приподнимаются, хотя на лицо ложится тень печали. Такое противоречие… — Бабочки бывают разные. Не ответив, она рассматривает последствия приступа — ей под ногти плотно до боли набилась земля. Малфой вздыхает, поднимается и неожиданно протягивает ей руку, вынуждая Гермиону уставиться на нее — совершенно чистую, с явно мягкой и ухоженной кожей. — Ну? Так и будешь просто пялиться на нее? — Он встряхивает рукой в нетерпеливом жесте. Но выражение лица вновь не то, которое ожидает Гермиона: Малфой действительно сомневается возьмет ли она его за руку. Оливковую ветвь. И у нее примерно ноль версий, почему его не волнует, что она перепачканная. Грязная — сейчас в самом прямом смысле. Малфой не логичен. Она сдается и кивает, после чего он сам крепко сжимает ее ладонь и тянет все тело вверх. Гермиона отстраняется, как только встает на ноги. Отряхнув самую очевидную грязь с одежды, она косится на него, видя, что он уже вытащил из кармана носовой платок и трет свои белоснежные холеные руки. «Вот сейчас, сейчас черты его лица исказит знакомое подергивание носа и брезгливая кривая полуулыбка…». Но ничего. И он добивает Гермиону, когда снимает мантию и протягивает ей. Она лишь смотрит на черное одеяние, не двигаясь. Может при падении она повредила голову и бредит? Малфой закатывает глаза. — Не будь, блять, такой упрямой, Грейнджер. У тебя уже зубы стучат от холода. — Он фыркает, когда она так и не двигается. А потом берет на себя смелость и сам заворачивает ее в толстую, мгновенно согревающую ткань. «…Слишком плотную для ранней осени… Такие обычно носят в сильные морозы…» Но эта мысль ускользает. — Зачем ты! Я же грязная и… — Ее восклицание затыкается — на том особом между ними словом, — а Гермиона вскидывает растерянный взгляд. Рот Малфоя сжат в тонкую острую линию. Серые глаза сверлят ее. — Я… я не это имела в виду… то есть… это, но буквально… Он поднимает руку, призывая оборвать бессвязный словесный поток. — Я понял, Грейнджер. Малфой вздыхает и, дотянувшись до кармана своей мантии, надетой на Гермиону, достает волшебную палочку. Наложив на нее очищающее заклинание, он отворачивается. Смотрит в сторону замка. — И для справки: я не обзывал тебя из-за твоей крови, кажется, с шестого курса. Она поджимает губы. — Наверное. — Задумавшись, ей приходится согласиться. — Хотя «тупая» и «дура» были не позднее этой весны. — Это не относится к твоей крови. — Верно. — И ты действительно часто вела себя, как «тупая дура», несмотря на мегамозг, заключенный в твою черепушку, — серьезно говорит Малфой и глядит с прищуром. А потом, сразившись взглядами, они оба вдруг несмело улыбаются — нервное напряжение трескается, рассыпается, и дышать становится легче. — Акцио сумка! — Он призывает вещи, которые Гермиона потеряла при падении, и протягивает ей. — Ты как, в порядке? — Ей кажется, что в его голосе есть оттенок заботы. — Лучше. Спасибо… Но ты не обязан был… пожалуй, ты — в последнюю очередь. Малфой склоняет голову и так странно смотрит на нее, что ей становится неуютно. Хочется развернуться и уйти. — Может… Это больше для меня самого, чем для тебя, Грейнджер, — говорит он, наконец, с интонацией, которую она не в силах распознать. И Гермиона поджимает губы. Ничего не отвечает. Что ей сказать в продолжение их странного диалога? Они и так уже разговаривают сейчас дольше, чем, наверное, за все предыдущие годы. РАНЬШЕ она бы непременно зубами вцепилась в загадку произошедшей в нем перемены. Но ТЕПЕРЬ, молча, разворачивается и, даже не подумав вернуть Малфою мантию, начинает путь по тропе обратно к школе. Он, помедлив, шагает за ней.

↓…↓…↓

Вечером, развалившись на факультетском диване, Драко старается не сверлить ЕЕ затылок взглядом. Хотя бы потому, что каждый раз, как только поднимает глаза, то сразу же чувствует гадкую усмешку, появляющуюся на губах Пэнси, сидящей по правую руку от него. — Ты и Грейнджер, м? — Отвали, Нотт. — И давно, Драко? — Пэнс, и ты туда же что ли? — В целом, в нынешние времена Грейнджер — нормальный выбор, — усмехается Тео. — Даже твой отец мог бы смириться с этим. Паркинсон добавляет: — И давно она тебе нравится? Малфой закатывает глаза, нагоняя на себя пренебрежительно раздраженный вид. Лишь бы отстали. Он решает не признаваться. И в чем, собственно? Что болен бабочками, которые рождаются от неразделенной любви к Грейнджер, и он сдохнет, если не придумает, как добиться взаимности? Уф! Да, Драко даже наедине с самим собой все еще делает вид, что та херня, которая с ним творится, это проклятие, и его можно отменить, если найти нужное заклинание, и малодушно отказывается анализировать истинные причины. У него также нет какого-то сносного плана, что делать, ЕСЛИ Грейнджер-таки проявит встречную заинтересованность в нем. То тогда ЧТО? До сих пор его выбор прост: между тем, чтобы с каждым днем болезненно приближаться к концу, или получать облегчение, которое приносит взаимодействие с ней. Однако, как долго он готов быть настолько малодушным, чтобы отрицать: бабочки — следствие, причина — в нем самом? Если бы Драко мог, то точкой отсчета выбрал бы день, когда он вместе со своей семьей стоял и смотрел, как на полу в их гостиной девочка-школьница истекает кровью. Она знала, что не должна была выдать его причастность к Ордену, но ее глаза искали его помимо всякой воли, а потом ее тело снова и снова содрогалось… Она упрямо оставалась жива, несмотря на то, что более сильные мужчины умирали от меньшего. В ее храбрости и в ее живучести было то, что заставляло его забывать дышать, и Драко был уверен, что становился свидетелем чего-то священного — распятая перед представителями древнего чистокровного магического рода, маглорожденная Гермиона Грейнджер была переполнена волшебством больше, чем кто-либо в комнате… В тот день, наверное, все и стало неизбежным… Хотя — видит Мерлин! — Драко боролся с этим месяцами! Списывал давление в груди на гнев, а покалывание под кожей — на отвращение. И теперь, все что ему остается, это задаваться вопросом, кто он больше — трус или дурак? Он был не искушен в общении с противоположным полом. Его подвиги на этом поприще начались на пятом курсе, но там же и закончились, когда Малфой зажимался с Пэнси в нишах на вечерних патрулях и изучал разные виды поцелуев… После был шестой курс, на котором Драко не мог даже нормально общаться с друзьями, тем более, думать о поцелуях или о чем-то большем. Последовавший за ним еще один год был отдан тому, чтобы просто не быть убитым какой-то из двух враждующих сторон; ему даже перестали сниться влажные сны, и тем более он не искал ничего такого в реальности. А, когда закончилась война, то в овальную раму сиденья унитаза Малфой выблевал первую бабочку… «И давно она тебе нравится?» Судя по тому, что он сумел выяснить про блядскую болезнь, то да, достаточно давно, чтобы подавленные чувства превратились, фактически, в яд… — Серьезно, вы оба! Нам больше не о чем поговорить, кроме как о золотой подружке Поттера что ли? Не сразу, но от него все-таки отстают.

↓…↓…↓

Гермиону изводит желание поговорить с кем-то. Хотя бы потому, что думать вслух проще, а она уверена, что упускает нечто важное… «Он изменился», — хочется сказать, например, Джинни. Но какие аргументы она сможет привести, не рассказав о письме из Мунго или о том, как Малфой успокаивал ее, подавляя паническую атаку? Когда обличаешь это в слова, то кажется, будто у тебя бредовая горячка. «Я не обзывал тебя из-за твоей крови, кажется, с шестого курса…» Гермиона роется в памяти… Тогда они с мальчиками весь день обсуждали, что предпринять в качестве следующего шага, и усталость брала свое. Спустившись на первый этаж дома на Гриммо и пройдя на кухню, она ткнула кнопку на чайнике, а, обернувшись, вздрогнула: за столом сидел Малфой. И хмурым взглядом исподлобья сверлил в ней дыру. — Думаешь, ты лучше меня, а? — спросил он; его взгляд даже не мигал. — Умница-отличница, блядская золотая девочка! Считаешь, что можешь обливать презрением всех, кто не такой как ты, в жопу, благородный? Она поджала губы и скрестила руки на груди. — Малфой, ты не в себе что ли? Их стычки были регулярными — едва ли не каждый раз, когда он оказывался в штаб-квартире, — но агрессия, которая теперь сочилась из него, была все же отличающейся. — Ты задолбала всем своим видом показывать, что мне здесь не место! Но не тебе, блять, оценивать мои поступки! Она сердито зыркнула на него и отвернулась. — Отвали. Скрип отодвигающегося за ее спиной стула прозвучал необычайно громко в комнате, где звук издавал лишь урчащий чайник, и ей вдруг стало страшно: ее палочка осталась на втором этаже, а Малфой стремительно оказался прямо у нее за спиной — стоило сделать полшажочка назад, и она бы коснулась его. — Ну, давай, вся-из-себя-правильная гриффиндорская принцесса! Скажи, мне в лицо, что я гадкий и отвратительный! Что я впустил Пожирателей Смерти в школу, и теперь мне не отмыться от этого, а? От его голоса прямо ей в затылок ее пробило до мурашек. — Ты спятил? Ты… Малфой схватил ее за руку, дернул, разворачивая, и следом же толкнул назад, так что она больно впечаталась в столешницу. Ее дыхание замерло. Вблизи его глаза казались дикими и следили за малейшими изменениями на ее лице; жесткие пальцы впивались в запястье — скорее всего до будущих синяков. — Почему я не заслуживаю прощения? — Малфой, отпусти меня. — Ответь на вопрос, грязнокровка! — Малфой! — Почему ВЫ ВСЕ имеете право на ошибку, — на, блять, хуеву тучу ошибок, — а я нет?! Она попыталась быть смелой: — Потому что ты — это ты, Малфой! Потому что ты… приходишь сюда и говоришь Кингсли, Гарри, мне, — нам всем! — что сражаешься на моей стороне, но все равно обзываешь меня этим гадким словом! Он собирался ее ударить — Гермиона читала это в его глазах, — и от расправы ее спасло только вмешательство Гарри. — Эй! Не смей прикасаться к ней, Малфой! Она услышала, как скрипнули его зубы от злости. Но он отступил. И с тех пор они, конечно, ругались, еще множество раз, а Малфой, совершенно точно, временами был доведен до предела, но то самое слово больше не повторял. Гермиона даже не задумывалась об этом, пока он на днях не сказал это сам. «Он изменился». Какие бы вещи не были катализатором этого, похоже, все начало зарождаться еще там — на шестом курсе. Хотя совсем незадолго до этого Малфой едва не погубил весь Хогвартс и косвенно убил профессора Дамблдора… Именно об этом думает Гермиона, когда проводит бОльшую часть дня в библиотеке, но в какой-то момент ловит себя на том, что стучит по столу пером, постоянно отвлекаясь. «Что стало отправной точкой?» С начала учебного года он несколько раз уже привлекал ее внимание — своей отчужденностью и замкнутостью. Не то чтобы раньше кто-то мог назвать Малфоя душой компании, но за ним постоянно, словно тени следовали Гойл и Крэбб, которые… Гермиона успевает поймать разгоняющееся сердцебиение. Несколько глубоких вдохов… И только тогда она позволяет себе закончить мысль: «…которые теперь мертвы». В этом году его можно заметить с Теодором Ноттом и Пэнси Паркинсон, но в основном Малфой все-таки один. И, кажется, будто он утратил часть своей высокомерной эгоцентричности, которая была его визитной карточкой… Повлияло ли на это то, что он провел несколько недель в Азкабане, ожидая суда? Или изменения начались раньше? Малфой ведь даже в Ордене уже был другим — хватило же ему духу в принципе рискнуть стать двойным агентом. Тот самый мальчишка, который травил ее в детстве, не стал бы так рисковать. — Юноша дал клятву, что не предаст Орден, — сообщил им Кингсли, когда в первый раз привел Малфоя в дом на площади Гриммо. И Гермиона была первой, кто вслух высказал сомнение: — Какой из его клятв можно верить?! Волдеморту он тоже поклялся в верности — Гарри сам видел метку на его предплечье! Малфой вышел тогда вперед и ткнул в ее сторону указательным пальцем. — Не смей говорить о том, чего не знаешь, Грейнджер! Ты не была в моей шкуре! Тогда она ему до конца так и не поверила. Но в Битве за школу Малфой остался на стороне обороняющихся, хотя напротив него были родители, — Гермиона сразу заметила их в первом ряду Пожирателей смерти, когда те вломились во двор замка. И с тех пор изменилось ЧТО-ТО ЕЩЕ… Ее мозг никак не может перестать размышлять о странностях поведения Малфоя… Это приятно отвлекает от собственных трудностей. Прежде чем Гермиона захлопывает книгу и встает, до нее доходит, что она уже третий раз перечитывает одно и то же предложение. Так что она оставляет библиотеку, чтобы отправиться на ужин. Гермиона сидит на своем обычном месте, и это все еще неловко, хотя сегодня на нее почти не пялятся — эффект от выходки Малфоя постепенно спадает. Зато она сама исподтишка поглядывает на слизеринский стол: ЕГО там нет, а вот Пэнси Паркинсон пару раз, кажется, перехватывает ее взгляд, и Гермионе до жути хочется спрятаться под мантией-невидимкой. — Ты в порядке? — спрашивает Джинни участливо. — Да, — она накладывает себе пару ложек картофеля, — конечно. Не бери в голову. Вопреки соблазну, она так и не рассказывает о странном преображении Малфоя — сперва ей нужно разобраться в этом самой.

↓…↓…↓

Гермиона отвлекается от размышлений, когда директор МакГонагалл — и за неимением другой кандидатуры также преподаватель Зельеварения для старшеклассников, — прочищает горло, призывая собравшихся к вниманию. На Продвинутый курс в этом году, нарушая традиции предыдущих лет, пригласили всех учеников, изъявивших желание, — присоединились, к слову, почти все; те, кто не хотел учиться и так уже не вернулись в школу, а остальные собирались получить любые знания, которые Хогвартс мог им дать. Поблагодарив учеников за тягу к образованию, МакГонагалл сообщает, что они будут работать парами. Это предсказуемо, однако вместо привычного назначения, им предлагается разбиться на пары самим, с единственным условием — чтобы партнер принадлежал к другому факультету. Гермионе не сложно догадаться, что это вынужденная мера, — чтобы как-то вовлечь слизеринцев: война закончилась, но змеям по-прежнему не доверяют, многие из них открыто поддерживали противоположную сторону. Она наблюдает, как Луна подходит к Теодору Нотту, и тот снисходительно кивает, соглашаясь. Невилл, следуя ее примеру, приближается к Пэнси Паркинсон, — та вздыхает, но не против. Один за другим почти все образуют пары. Все, за исключением Драко Малфоя. Он сидит, неуместно внимательно уставившись на книгу, лежащую на парте, а его плечи опущены, словно Малфой пытается стать меньше. Это совсем не похоже на высокомерного мальчишку, который в одиннадцать лет расхаживал по коридорам замка, словно был его хозяином, или на нахального юношу, который буквально пару дней назад заставил всю школу обратить на себя внимание выходкой в столовой. Когда нужно сделать выбор, никто не хочет вставать рядом с ним. И, очевидно, что он это тоже знает. Ее сердце вдруг сжимается от осознания того, насколько он сломлен. Как и она. И Гермиона заталкивает яркие воспоминания о пытках в поместье в дальние уголки своего сознания и, подходя к его парте, держит голову высоко и уверенно. — Малфой, — говорит она, и он резко поднимает голову; его глаза расширяются от удивления, когда он видит, кто к нему обращается. — У тебя уже есть партнер? Гермиона прекрасно знает о взглядах, которые направлены на них, и о шепоте, расползающемся среди окружающих. Она не беспокоилась о них всего секунду назад, однако, ее уверенность стремительно расшатывается — потому, что Малфой уставился на нее. И молчит. Проходит как минимум минута, но он только смотрит. Гермиона понимает, что это — отказ, и лишь то, что Малфой действительно изменился, спасает ее от потока оскорблений, выражающих нежелание быть с ней в каком-либо партнерстве. — Э-э-э, ладно, забудь, что я спрашивала. Она уже собирается повернуться и уйти, когда его глубокий голос почти пугает ее. — Так ТЫ хочешь быть моим партнером, Грейнджер? — Да, я бы хотела. — Она выдавливает улыбку, и, хотя чувствует напряжение в уголках рта, делает над собой усилие. Малфой, кажется, замечает это и ценит, так как возвращает ей собственную — такую же кривую, как была в библиотеке. Мерлин, он что, действительно, так редко это делает, что почти не умеет улыбаться? — На нас все смотрят, — очень тихо говорит Малфой. — Я знаю, — также отвечает она. — И пусть. .