БАБОЧКИ В МОЕМ ЖИВОТЕ

       ↓…↓…↓

Мерлин! Как она могла быть такой глупой?        ЭТО все время было у нее перед глазами, но она не обращала внимания на очевидные факты.        Теперь все встает на свои места.        Малфой снова прав — она одновременно и по-настоящему умная, и идиотка. И осознание этого, вместо того чтобы смягчить ее по отношению к Драко, злит Гермиону — потому что теперь она чувствует себя виноватой, но меньше всего хочет быть ею.        У нее и без того достаточно проблем! — И что мне с этим делать? — раздраженно громко говорит Гермиона. Джинни, сидящая неподалеку, думает, что вопрос обращен к ней, так что поднимает голову от письма, которое пишет какому-то парню. — Ты о чем? Гермиона вздыхает. — Малфой. Его болезнь беспокоит меня, — признается она. Уизли прищуривается. Ее рот кривится. — Я никогда не видела, чтобы ты так тосковала по кому-то, как по Малфою все прошедшие дни. Мне даже немного грустно за моего брата. — Это не тоска, просто… знаешь, все сложно. А насчет нас с Роном… Но Джинни поднимает руку, останавливая ее. — Не нужно объяснять. Я всегда думала, что вы двое не подходите друг другу. Тебе нужен кто-то, кто может бросить тебе вызов; кто-то, способный увлечь тебя настолько, чтобы отключить твой перегруженный поисками рациональных решений мозг. Гермиона хмурится, услышав оценку подруги, и ей невыносимо признаться, что та ошибается — из-за Малфоя ее мозг прямо сейчас не то что не отключен, а буквально подвисает от перегрузки, связанной с каталогизацией каждой мелочи, касающейся его. — Ты влюблена в него? — в лоб спрашивает Уизли. — Нет, — честно отвечает Гермиона. — Уверена? Она едва сдерживает желание закатить глаза. — Думаю, я бы знала. Спустя мгновение Джинни деликатно говорит: — Ты проводишь с ним времени не меньше, чем раньше отдавала Рону и Гарри. Гермиона знает, что не должна раздражаться, потому что подруга всего лишь озвучивает факты, но эмоции, подталкиваемые ситуацией, сильнее логики: — Даже если я увлечена им «как другом», это совершенно не означает, что я могу заставить себя влюбиться в него! — резко говорит она, чем удивляет Уизли. — И хотя мне от всего сердца жаль, что он оказался в ЭТОЙ ситуации, я все равно не обязана ему собственной жизнью! — добавляет Гермиона сгоряча. — Эм… вероятно, ты не обо всем мне рассказала… Но я на твоей стороне, ладно? Просто знай это, — кротко говорит Джинни. Когда уже ночью Гермиона ворочается и никак не может уснуть, то занимается тем, что изводит себя жалобами на столь несправедливое положение вещей и размышляет над такими вопросами, как: — «Могу ли я полюбить Драко настолько, чтобы спасти ему жизнь?»

↓…↓…↓

Она не встречается с ним целых четыре дня. Потому что у нее нет к нему чувств, и она не может заставить себя их испытывать. Но несмотря на все это, Гермиона не перестает думать о вине, с которой ей придется жить из-за того, что она ничего не сделала, чтобы спасти его. В конце концов, именно страх будущих мук совести побуждает ее решиться навестить Малфоя — это и тот факт, что она хочет доказать и ему и самой себе, что не может приказать своему сердцу любить. Тогда в будущем она сможет сказать: «Видишь? Я пыталась, и ничего не вышло». Мысленно считая в круг до десяти, чтобы успокоить нервы, Гермиона быстро направляется к знакомой двери и стучит. — Привет! — произносит она, когда он открывает. Это неловко. — Как ты? Малфой смотрит на нее еще несколько долгих секунд, слишком пораженный явлением перед собой и забыв спрятать эмоции, а потом быстро меняет выражения лица. — Чего ты хочешь, Грейнджер? — Как ей кажется, с интонацией, слишком похожей на того мальчишку, который отравлял ей жизнь. Гермиона морщится. — Я пришла, чтобы поговорить. Драко осматривает ее с ног до головы. Вздыхает от безысходности. — Входи, — хрипло говорит он, пропуская Гермиону и после захлопывая дверь. На нем, как УЖЕ всегда, теплые вещи. — И о чем будем говорить? — Малфой поворачивается к ней лицом, взъерошив волосы одной рукой. Она сглатывает. Ее взгляд непроизвольно мечется к ведру возле его кровати — даже с нынешней точки обзора она видит, что оно изрядно перепачкано кровью. Это почти парализует… но… если ОН может терпимо относиться к ее присутствию, то нет никаких причин, чтобы и она не могла себе этого позволить, верно? В конце концов, из них двоих именно он — тот, кто умирает от неразделенной любви. — Я могу помочь. Драко невесело усмехается. — Я не просил твоей помощи, и тебе не следует изводить себя; никто не будет тыкать пальцем после того как… — он качает головой, — ну, после всего. Гермиона вздыхает. На самом деле, проблема не только в этом. Ей еще и… очень не хватает его: у нее не так много друзей — фактически самые-самые это Гарри и… должно быть Рон, но они далеко. А из тех, кто находятся рядом, — только Джинни, но то, что между ними, сложно назвать настоящей близостью. На этом фоне особенно удивительным является то, как глубоко она срослась с Малфоем. — Поскольку ты чувствуешь себя лучше рядом со мной, то, может быть, будешь не против, если я останусь? — Выражение его лица прямо намекает, что Драко ей откажет, поэтому Гермиона пускает в ход еще один аргумент — надуманный, они оба это понимают, но, скорее всего, именно это дает ей шанс. — Кроме того, нам нужно обсудить задания — в конце концов, ты все еще мой партнер по зельеварению. ЖАБА не за горами. Малфой приподнимает бровь. Но молчит. Поэтому она осторожно садится на кровать и смотрит себе под ноги до тех пор, пока он не говорит: — Из-за всего ЭТОГО ты чувствуешь себя в ловушке? Она вскидывает на него глаза и отвечает не сразу. — Не знаю. — Еще одна пауза. — Думаю, это похоже на то, как ты ощущал себя на шестом курсе. — Дерьмовое было время, — тихо говорит Драко. Ей приходит в голову, что, может быть, вся его жизнь это одна бесконечная ловушка: сперва подчинение отцу, потом покорность перед Волдемортом и вынужденное сотрудничество с Орденом, далее чувства к ней, а теперь ожидание смерти. От такого можно и с ума сойти. Однако вместе с тем, к своему стыду, Гермиона находит, что есть нечто странно комфортное в знании, ЧТО ОН ЕЕ ЛЮБИТ. Что вопреки всем предрассудкам, воспитанным в нем, всем их стычкам и двум их сложным характерам Драко считает ее той, кем стоит восхищаться; ей не нужно пытаться произвести на него впечатление или что-то ему доказывать — именно эта дарованная уверенность побуждает ее проявить инициативу. Малфой опускается рядом с ней на кровать, и они долго сидят в тишине. А потом Гермиона обнаруживает, что открывает рот и рассказывает ему о своей жизни: о самом сокровенном; обо всех сомнениях и переживаниях, которые только может вспомнить, в том числе и относящихся к тому времени, когда она еще не доверяла ему после присоединения к Ордену. А также делится, как ужасны были панические атаки, преследовавшие ее в послевоенное время, до тех пор пока он, Драко, не подтолкнул ее к исцелению. Затем она смотрит на него, ошеломленная тем, как много сказала, и бормочет: — Извини, ты, наверное, не хотел всего этого слушать…. Малфой колеблется, а потом протягивает руку, чтобы сжать ее ладонь. — Не извиняйся. Я не против, и, честно говоря, это приятно отвлекает от того, что происходит в моей собственной жизни. Слово за слово, время течет незаметно; они засиживаются допоздна, и только тогда Гермиона решается озвучить самую рискованную часть своего плана. — Я бы хотела остаться. Спать с тобой. Я имею в виду просто здесь, в комнате, — поспешно добавляет она. — Я лягу на полу и даже принесла вещи, если ты меня не прогонишь. Она вытаскивает из сумки пижаму, которую приготовила заранее, и показывает ему. — Грейнджер, ты не обязана… — Гермиона. Мне больше нравится, когда ты используешь мое имя. — Гер…миона, зачем все это? — Его брови сходятся на переносице. Уставший, страдающий и недоумевающий, он на мгновение напоминает ей старика. — Ты помог мне, когда я нуждалась в этом, Драко, и я бы хотела быть рядом, если смогу ЭТИМ хоть как-то помочь тебе… — Однако вместе с тем она не может позволить ему возлагать на нее слишком большие надежды. — Но я не хочу, чтобы ты думал, что… мне жаль, но я не люблю тебя… — заканчивает Гермиона на одном дыхании. — Знаю, — говорит Малфой тихо, — я ведь всегда в общем-то знал. Поэтому и не говорил… Смирился с этим. Но, не стану врать, я был бы рад, если бы ты была рядом, пока я… — Я буду, — быстро обещает она. Очевидно борясь с самим собой, он кивает. — Хорошо. Но на полу спать никому не обязательно — мы просто трансфигурируем кровать. Довольная тем компромиссом, к которому они пришли, Гермиона переодевается в его небольшой ванной комнате — еще одна роскошь, доступная лишь их восьмому курсу, — а после забирается в значительно увеличенную кровать, ближе к стене, и из чувства скромности натягивает простыни до самого подбородка. Пока Малфой скрывается, чтобы тоже умыться, она заклинанием гасит свет — ей кажется, что это сделает его возвращение менее неловким, — и в темноте слабый луч зеленоватого свечения, пробивающийся из-под двери коридора, заставляет комнату Драко выглядеть темно-зеленой.

↓…↓…↓

Когда он ополаскивает лицо, то на его ресницах остается влага. Малфой дрожит и надеется, что это не слезы, потому что шанс есть — он достаточно истерзан, чтобы заплакать от безысходности. Дни, пока ее не было, длились бесконечно… и сливались единую череду часов ожидания, кровавой тошноты и боли-боли-боли… А стоило ей появиться на пороге комнаты — и это принесло облегчение. Блядская-сука-нахуй, ну ка-а-а-а-к так, а? Еще пару месяцев назад у него, наверное, хватило бы остатков гордости, чтобы отказаться от жалости-подачки Грейнджер… А теперь он, блять-блять-блять, счастлив даже этому… Его ладони подрагивают — к знакомому тремору добавляется что-то еще… Драко взволнован; так сильно, что в грудине ухает раненное сердце. ОНА там, в его постели, а он запрещал себе даже фантазировать об этом… За дни, с тех пор, когда Грейнджер раскрыла его тайну, Малфой несколько раз представлял, что она вот-вот ворвется в спальню, будет плакать, извиняться и, конечно, признается в любви; потом он поцелует ее, и, может быть даже, открыв друг другу чувства, они зайдут чуть дальше… Он сожмет ее бедро, притянет близко-близко, чтобы Гермиона ощутила то возбуждение, которое поднимает в нем, и тогда Драко скажет ей «те самые» слова уже от сердца, а не под давлением… Но реальность такова, что он стоит здесь, в крохотной ванной комнате, пока боль в его груди усиливается, и Малфой начинает задыхаться. Дрожащей рукой он накладывает Силенцио и несколько минут тяжело кашляет, а потом выплевывает в раковину двух ебучих бабочек. Сколько же их в нем? Из-за яда, который они выделяют, на его шее и груди уже множество мелких язв — словно россыпь укусов-поцелуев грядущей смерти, — воспаленные, сочащиеся и крайне болезненные… Чтобы не пугать Гермиону, он, как может, скрывает раны чарами гламура, после чего выбирает спортивные штаны и футболку — зная, наверняка, что всю ночь ему придется мерзнуть, но заявиться в постель в чем-то теплом, кажется, верхом абсурда. Он выходит в комнату, где царит полумрак, но того, что пробивается из-под двери коридора достаточно, чтобы встретиться с Грейнджер взглядом. Она глядит прямо на него. И от Драко не укрывается ее нервозность. Как далеко они с Уизли заходили до того, как «дело» между ними застопорилось? Малфой никогда не ночевал с кем-то под одним одеялом, а насчет Гермионы он не может знать наверняка. С угрюмым смирением, он подмечает, что чувство, возникающее при мысли о ней рядом с другим парнем, отличается от привычной и знакомой ему ревности, — оно глубже. «Все-таки любить кого-то не означает «обладать»?», — задается вопросом Малфой, и в нем зреет осознание, что, хотя Гермиона не любит ЕГО, но с кем-то другим она ВСЕ РАВНО когда-нибудь будет счастлива. И да, это ноет внутри, но знание, что У НЕЕ все будет хорошо, придает ему столь необходимые силы. Ему хватает освещения и привычки, чтобы добраться до постели, превращенной в двуспальную, и под тяжестью его тела кровать чуть прогибается, после чего Драко укладывается и укрывает их обоих. Гермиона лежит неподвижная, словно остолбеневшая, но вряд ли боится его — он почему-то уверен, — скорее тоже не понимает, как себя вести. — Спокойной ночи, Гермиона, — произносит Малфой после небольшой паузы. — Спокойной ночи, Драко. — И быстрее, чем можно было бы ожидать в сложившихся обстоятельствах, она погружается в сон. Что ж, по крайней мере, Грейнджер достаточно ему доверяет. Сам Малфой плотнее кутается в одеяло, но постепенно тоже отдается Морфею. Утром, еще до того как открыть глаза, он, то что называют, «кожей чувствует» на себе взгляд. Разлепив веки, Драко встречается с Гермионой; она, уже одетая, сидит на стуле рядом с кроватью. Учитывая, что засыпала она возле стены, то, похоже, ей удалось перелезть через него, не разбудив. В комнате тихо, и из коридора не доносится ни звука; за плотно занавешенными шторами не разобрать светло ли на улице, но, видимо, еще-таки раннее утро. — Тебе больно? — спрашивает Грейнджер, и спросонья он не сразу соображает, что ее рука невероятно близко к его шее. Пальцы кажутся обжигающе горячими, когда прикасаются к нескольким язвам левее адамова яблока. За ночь чары спали, и, конечно, язвы оказались на виду. — Почти всегда; я привык и даже не всегда замечаю, — Малфой говорит полуправду. — Понятно. — Гермиона прикусывает нижнюю губу, но не убирает руки. Не боится испачкаться. А он против воли прикрывает глаза и едва не прогибается в спине, чтобы подставиться под неожиданную ласку еще больше. Это выглядело бы слишком жалким… И, по правде говоря, Драко рад, что она ничего не добавляет — не произносит извинений и не говорит о сожалении. В этом ведь нет совершенно никакого смысла. Крупицы гордости в нем благодарны за отсутствие ложной надежды.

↓…↓…↓

После этой ночи Грейнджер становится в его комнате постоянным гостем: она приходит почти каждый день, иногда всего на несколько часов, а порой появляется после обеда и уходит лишь к ужину. Сам Малфой покидает спальню не часто, в том числе и потому, что его внешний вид порядком тревожит других школьников, а то, что от них скрывают диагноз, плодит бесчисленное количество слухов.        В марте в школу приезжает Нарцисса.        Драко встречается с ней в кабинете, который несколько лет назад принадлежал Северусу Снейпу, и, почему МакГонагалл выбирает для их разговора именно этот, является то ли намеком, то ли случайностью.        Мать плачет, обнимая его, и теперь, когда глаза Драко становятся влажными, он не пытается сдержаться или спрятаться; они позволяют себе быть искренними.        Долгий тихий разговор спустя, Малфой задает ей вопрос, который не дает ему покоя уже некоторое время.        — Лили Поттер и Снейп — что их связывало?        Нарцисса молчит почти минуту, а на ее лице читается напряженность.        — Он любил ее, Драко, — коротко отвечает она, вероятно, испытывая нечто среднее между сожалением и недовольством.        Что ж, в это трудно поверить, но тогда теория с зельем, которое изобрел профессор, обретает смысл.        — Это тоже были бабочки. — Во фразе нет вопросительной интонации. Мать кивает. — Как Снейпу удалось выжить?        На этот раз тишина продолжается гораздо дольше.        — Я не знаю подробностей, но… полагаю, к нему применили специальную форму заклинания забвения.        Малфою требуется некоторое время, чтобы переварить услышанное.        Все-таки Снейп и мать Поттера…        И он любил ее НАСТОЛЬКО, что ИЗ-ЗА НЕЕ предпочел лишиться всех чувств…        Но это объясняет ту особую холодность в крестном, глубины которой Драко никогда не мог понять до конца, и от которой у него периодически появлялись мурашки.        К концу встречи во взгляде Нарциссы снова появляется тягучая смесь вины, вызова и безысходности. — Я боюсь, что у тебя осталось совсем мало времени, Драко, — тихо говорит мать, — может быть, месяц или два, прежде чем все станет… Она сглатывает. — Я люблю тебя, сын. — Ее голос глухой. — И я тебя, мам… — Малфой шагает вперед и обнимает ее крепко-крепко, будто… это может быть их последней встречей. Впрочем… …Кто знает?

↓…↓…↓

«Может ли время, проведенное с тем, кто умирает от любви к тебе, быть лучшей частью твоих дней?» Именно об этом размышляет Гермиона и склоняется к мысли, что, даже если это и аморально, она все равно не хочет отказываться от общения с Драко. Если бы только она могла спасти его… Проблема в том, что ему, определенно, становится хуже, — ее присутствие перестает помогать так, как раньше; бОльшую часть времени он относительно в порядке, но Гермиона не может отрицать очевидное — Малфой теряет вес, медленно, но верно, и темные круги под его глазами все больше контрастируют с мертвецки бледным лицом. У него часто случаются приступы кашля, один из которых настолько сильный, что она думает бежать за МакГонагалл или Помфри, а когда все заканчивается, то Гермиона видит, что он выкашлял несколько живых бабочек, и ее сердце болит от этого зрелища. — Что думает твоя мама? — спрашивает она в очередной день. — Очевидно, не хочет, чтобы я умер. — Она винит меня? Малфой хмурится. — А должна? В твоих силах что-то изменить, и ты не делаешь этого просто из вредности? — Драко, я… Что ей ответить на это? — Слушай, — он решительно встает и отходит, словно ему физически необходима дистанция, — давай не будем об этом говорить, ладно? К чему? Только когда Малфой оборачивается и застревает взглядом где-то на ее коленях, Гермиона замечает, что ее пальцы стискивают ткань мантии мертвой хваткой. Она заставляет руки расслабиться, одновременно выдыхая долго и медленно; тремор в руках, пусть и мелкий, все равно остается. — Хорошо, не будем. — Но, если она и не говорит об этом, то не может не думать; особенно, когда меньше чем через час он сообщает, что ему нужно вздремнуть — обычно Драко не требуется сон в середине дня, и, конечно, это совершенно зловещий знак. В конечном итоге, в последующие встречи они говорят обо всем на свете, кроме его болезни; Гермиона понятия не имела, что может быть такой откровенной с кем-то, кто не является Гарри или Роном, не говоря уже о Драко Малфое… Когда она узнала о батохаки и своей непреднамеренной в ней роли, то была буквально в ярости — Гермиона совершенно точно не хотела быть обремененной виной ЕЩЕ И ЗА ЕГО СМЕРТЬ, хватит с нее и тех, что остались позади… И ей потребовалось время, чтобы переварить информацию и успокоиться. Вина все-таки терзает ее, когда она размышляет о том, что у нее ТЕОРЕТИЧЕСКИ есть возможность спасти Малфоя… Но вместе с тем, очевидно, что нельзя заставить себя полюбить кого-то по приказу. Пусть цена и настолько высока. Сам Драко настаивает, что ничего от нее не ждет, — даже если это не до конца правда, Гермиона хватается за нее и пытается поверить ему на слово. Потому что иначе она, не факт, что смогла бы смотреть ему в глаза…

↓…↓…↓

К середине апреля ситуация становится близкой к катастрофе. До такой степени, что ни один из них не может отмахнуться от этого, как раньше. Теперь Драко активен всего несколько часов в день — его энергии хватает только на это; в остальное время он читает, лежа, или дремлет. И каждый раз, когда Гермиона смотрит на него, то задается вопросом видит ли она ВСЕ, или реальность даже хуже. У Малфоя больше нет аппетита, и он так сильно похудел, что вся его одежда болтается на нем; темные круги под глазами — яркий отпечаток страдания на его измученном, ни кровинки, лице. Даже по ночам, когда он не просыпается от приступа кашля, она знает, что его сон едва ли можно назвать полноценным отдыхом, — теперь Гермиона проводит в его комнате большинство ночей. Днем она, на инстинктивном уровне готовя себя к боли от утраты, старается держать физическую дистанцию, но по ночам… забота о его комфорте выходит на первый план, и Гермиона прикасается к нему: сначала просто прижимается, когда они сидят рядом, затем обнимает за плечи, а потом, в дни, когда он действительно изможден, позволяет Драко положить голову ей на колени и запускает пальцы в белоснежные волосы. Настойчивая мысль напоминает ей, что это выглядит скорее, как поощрение его чувств, но: — «…Он же знает, что между нами ничего не может быть, верно?» — А, поскольку это приносит ему утешение, то она продолжает. Очевидно, что они стремительно приближаются к той точке, когда Малфой не сможет больше оставаться в своей комнате и, ему нужно будет вернуться в объятия матери в поместье на последние месяцы — недели? — своей жизни. Второго мая, в годовщину Битвы за Хогвартс, пока в Большом зале звучит музыка и Победители произносят торжественные речи, у него случается приступ хуже, чем все, что она видела до сих пор — он стоит на коленях на полу и содрогается от ужасного, глубокого, мучительного кашля. Одна рука Гермионы мягко лежит на верхней части его спины, а другая вытирает капли пота с его лба. Кашель продолжается так долго, что ей приходится отправить патронуса за помощью… Когда все, наконец, заканчивается, в кровавой луже лежат несколько бабочек, которых Драко расплющивает безжалостными пальцами, и он сам опускается в красное, свернувшись калачиком и положив голову на колени Гермионе. Он беззвучно плачет. Она перебирает пальцами его пряди, и слезы тоже бегут по ее лицу. Гермиона отдала бы многое из того, что у нее осталось, чтобы знать, КАК ЕЙ, БЛЯТЬ, влюбиться в Малфоя, и остановить его гибель. Если бы это была буквально любая другая задача, которая могла бы спасти ему жизнь, то она бы ее выполнила: взобраться на гору, переплыть океан, отдать каждый галлеон, что у нее есть, поцеловать жуткого монстра — да что угодно! Она бы даже вышла за Малфоя замуж, — прямо сейчас! — если бы только брака без любви было бы достаточно, чтобы вылечить эту ужасную болезнь. Но ничего из это не в силах исцелить его. Она это знает. И поэтому все, что Гермиона может делать, это плакать и сожалеть. После того, как приходят МакГонагалл и Помфри и осматривают Драко, она, размазывая мокрые дорожки, отчетливо понимает, что У НИХ остается всего пара дней, после которых Нарцисса Малфой заберет сына, и, скорее всего, они никогда больше не увидятся. «ЕГО У МЕНЯ ЗАБЕРУТ…» — Эта мысль пульсирует, будто сама по себе живая, и ни горячие искренние объятия Гарри, ни неловкое касание Рона, приехавших на праздник, не способно заглушить набат в ее голове. С трудом выполнив самые необходимые привет-как-ты и нормально-как-сам ритуалы, она возвращается к Драко — потому что мальчики, оба, еще будут в ее жизни… А МАЛФОЙ — УЖЕ НЕТ. Когда она пробирается к его комнате, то в коридоре натыкается на долговязую фигуру Теодора Нотта, — тот глядит на нее в упор и… отступает, давая дорогу. От этого простого действия ее рвет на части: лучший друг Драко тоже понимает, что ВСЕ ПОЧТИ КОНЧЕНО… — Я… не… специально… — беззвучно говорит она. Но Тео читает по губам. Качает головой. — Он тоже так сказал, — отвечает Нотт и, кажется, не звучит обвиняюще. Ночью, лежа рядом с ним без сна, — словно стоит ей только прикрыть веки, и Малфой тут же перестанет дышать, — Гермиона решает, что через два дня сама отправит сову его матери — лишь бы не вышло так, что Нарцисса не успеет проститься, — а напоследок, ей хочется увести Драко прочь из комнаты давно пропитавшейся запахом крови и болезни. После некоторых приготовлений, на следующий день после ужина она выводит Драко за стены школы — идя медленно, так как он слишком слаб, — к ближайшему холму, травянистому и мягкому, свободному от деревьев, откуда открывается прекрасный вид вниз на поляну, а вверх на небо. Рядом с ними находится мягко светящий зачарованный фонарь; Гермиона прихватывает с собой одеяло, удобные стулья и корзину с закусками. Когда Малфой понимает, зачем они здесь, то, кажется, тронут; он смущенно улыбается, и они сидят, наблюдая, как сумерки превращаются в ночь. — Это хороший вечер, — говорит Драко, и по удачному стечению обстоятельств в этот день он почти не кашляет, хотя в последнее время, даже в лучшие дни, его дыхание всегда затруднено. Когда над ними зажигаются звезды, они ложатся на волшебное одеяло, бок о бок, глядя на мозаику золотых точек, сверкающих на темно-синем полотне. — Эй, вон падающая звезда! — восклицает он, и Гермиона кивает; она тоже ее видит, и у нее есть желание, так что, поспешно прикрыв глаза, она загадывает, чтобы у Малфоя не было этой болезни. Драко выглядит умиротворенным, и ее беспокойство и чувство вины немного притупляются, так что Гермиона начинает просто искренне наслаждаться вечером; ей хорошо и уютно. Малфой словно островок тепла и света в океане ночи. У нее рождается странная мысль, что если бы вся вселенная рухнула прямо сейчас, то, пока Драко рядом с ней, ей было бы не страшно; ему действительно удается заставлять ее чувствовать себя в безопасности и… целостностной. Не то чтобы без него она думает о себе, как о неполной, это больше похоже на то, что Малфой делает ее самой собой и одновременно чуть больше — поощряет быть лучшей версией себя. Он верит в нее. Он видит в ней что-то стоящее. Невербально говорит ей, что у нее есть, что предложить миру. И, даже когда Драко не станет… она все равно будет лучше, чем была, потому что у нее будет опыт, когда он любил ее… Она счастлива прямо сейчас, — и это безумие, которое отчасти связано с тем, что Малфой рядом с ней, а отчасти от осознания того, что сейчас он тоже счастлив, насколько позволяет ситуация, — в какой-то момент его счастье стало иметь для нее такое же значение, как и собственное. У нее ни с кем никогда не было ТАКОЙ связи, и она рада, что переживает это сейчас, даже если это на короткое время… Внезапно его прерывистое дыхание прекращается. Когда она осознает это, спустя мгновение или пару, то паника и ужас сразу же наполняют ее сердце. Она ведь думала, что у него должны быть еще несколько месяцев, и сейчас это… …СЛИШКОМ РАНО, слишком рано, слишком… И сама позабыв накачивать легкие воздухом, Гермиона поворачивает голову в его сторону, уверенная ЧТО сейчас увидит. Поэтому она озадачена и шокирована, когда вместо этого Драко поднимает руку и прижимает ее к своей груди. Его взгляд все еще прикован к небу. В мягком свете фонаря Гермиона наблюдает, как его ладонь движется вверх и вниз вместе с подъемом и опусканием груди. — Грейнджер… — медленно говорит он, не глядя на нее. — Да? — шепчет она. — Гер-миона… — Осторожно и неуверенно. — Я могу дышать. Ее сердце после, кажется, полной остановки, начинает отсчитывать бешеный пульс. — Как?.. Ты имеешь в виду… КАК ОБЫЧНО? Он кивает, затем осторожно приподнимается на локтях и садится на одеяле. Гермиона тоже быстро принимает сидячее положение и поворачивается к нему лицом; ее левая рука с тревогой зависает возле его плеча, когда она внезапно боится прикоснуться. — У меня болит грудь, как будто я слишком много кашлял, но я больше не чувствую той переполненности, которая мешала мне дышать… словно… бабочек больше нет. Малфой замолкает. А затем застенчиво спрашивает: — Почему так? — И только тогда он переводит на нее свой взгляд, и она может увидеть в его серых глазах НАДЕЖДУ. Ту самую, которую Драко так успешно душил в себе все эти месяцы… «А еще у него, наверное, самые красивые глаза на свете». И кроме этой, ни одна мысль не появляется достаточно надолго. В конце концов, ей приходит в голову, что, похоже, он… он… он выживет? Эта догадка взрывает плотину, которая неделями, месяцами, трещала в ее груди от перенапряжения, и, внезапно, будто после оглушительного по силе взрыва, Гермиону начинает трясти от облегчения. Она не знает, как реагировать; не знает, как справиться с потоком чувств, обрушившихся на нее из-за того, что с Драко все в порядке, и… … Ведь, если он дышит нормально, то это должно означать… — Гермиона? Вместо любого ответа она целует его, потому что поток эмоций, пронизывающий ее в этот момент, не позволяет сделать что-либо еще. Когда она поднимает руки, чтобы обхватить его лицо, то смущается от того, как сильно они трясутся. Но у нее почти нет времени, чтобы подумать об этом, потому что Драко начинает целовать ее в ответ; его губы мягкие, но внезапно отчаянные. Он целует так, будто от этого зависит его жизнь. Что, учитывая все обстоятельства, имеет смысл. И Гермиона чувствует… ЧТО-ТО… что-то… что… шевелится глубоко внутри. Нечто, заставляющее ее хотеть бОльшего; оно распространяется по всему телу, до самых кончиков пальцев. За ее висками гремят СЛОВА, МОЛЬБЫ, ТРЕБОВАНИЯ И ВЗДОХИ. И там же его имя. Драко Малфой. Драко Малфой. Драко Малфой. Мальчик, который ранил ее оскорблениями. Парень, который восстанавливал ее с терпением и заботой. — Драко, — одними губами говорит она, когда воздух в легких окончательно заканчивается. Малфой отстраняется и заглядывает ей в глаза. — Я умер? — спрашивает он дрожащим голосом, и отблески фонаря бликуют в маленьких ручейках, стекающих по его щекам. Вид его слез провоцирует и ее собственные. Если бы Гермиона была кем-то другим, то, возможно, смогла бы выразить то, что чувствует прямо сейчас словами, но ораторство никогда не было ее конкурентным преимуществом, поэтому она, молча, обнимает Драко, уткнувшись лицом в его шею; дрожа и плача, и притягивая его к себе с каждым вдохом. Он обнимает ее в ответ, и одна из его рук поднимается, чтобы погладить Гермиону по волосам. — Грейнджер? Это действительно происходит? — Шепотом. — Или я… УЖЕ?.. Она качает головой. — Это происходит, Малфой, — бормочет Гермиона в ответ. — С тобой все в порядке. — Но как только она это говорит, то впадает в панику. Что все-таки с его болезнью? — Нам срочно нужно показать тебя Помфри! Драко не хочет прекращать объятия, но послушно позволяет ей помочь ему подняться на ноги. — Ты действительно… любишь меня? Ее лицо краснеет, но она заставляет себя ответить честно, внезапно испугавшись, что отрицание этого может привести к рецидиву. — Я думаю, это правда. В конце концов, обмануть магию сложно. Они добираются до больничного крыла довольно быстро — конечно, он все еще медлителен, истощен и слаб, однако, Малфой старается не отставать от нее — едва ли не подпрыгивающей от переполняющего нетерпения. Время позднее, а днем все измотались из-за второго дня праздника, поэтому им приходится ожидать, пока дежурный студент отправляется разбудить медсестру. Когда они присаживаются на кушетку, Гермиона смотрит на Драко — он снова кладет руку на грудь, с немного растерянным выражением лица, наблюдая, как та поднимается и опускается в такт его дыханию. — Я… не ожидал, что смогу снова дышать. Она ничего не говорит, просто протягивает ему руку, чтобы он ее взял. Малфой смотрит на открытую ладонь, потом на миг в глаза Гермионе и улыбается. Они берутся за руки. Мадам Помфри выходит чуть заспанная. — Это насчет Драко, — поспешно говорит Гермиона; ее сердце колотится, — он, кажется, исцелился. Наступает момент шокированной тишины, в который медсестра обращает внимание на то, что Малфой вцепился в ее кисть, и лицо Помфри проясняется. — Проходите, я осмотрю его. Внутри она укладывает Драко и прослушивает его легкие, после чего просит Гермиону подождать в коридоре. С большой неохотой они расцепляют руки, и, до того как Гермиона закрывает за собой дверь, она слышит, как Помфри начинает задавать ему множество вопросов.

↓…↓…↓

Ожидание длится СЛИШКОМ долго, минуты тя-я-янутся в самом прямом смысле слова, и, к тому моменту, как ей разрешают вернуться, она уже вне себя от беспокойства — Гермиона не может успокоиться, пока не узнает наверняка, что С НИМ ВСЕ В ПОРЯДКЕ. Малфой, одетый в больничную рубашку и штаны, сидит, свесив ноги, с края смотрового стола. Улыбки на его лице и лице Помфри дают ей надежду, так что она впервые за долгое время дышит легко — будто и в ее дыхательных путях до этого было нечто, затрудняющее доступ воздуха. — С тобой все в порядке? — требует Гермиона. Улыбка Драко становится шире и застенчивее одновременно. — Насколько я могу судить, болезнь отступила. Полагаю, что это ваша заслуга, мисс Грейнджер? — Помфри многозначительно смотрит на нее, и Гермиона ярко краснеет. — Хорошо, но молодому человеку следует остаться под присмотром на день-два; я хочу убедиться, что его легкие чистые… Медсестра продолжает говорить, что Драко предстоит долгое восстановление: за месяцы вынужденного бездействия он значительно потерял мышечную массу, а его легкие и трахея получили серьезные повреждения. — Это может быть долгий путь, — предупреждает она. Однако Драко не перестает улыбаться. — Я жив, что само по себе больше, чем я мог рассчитывать. — Хорошо, — улыбается ему Помфри. — Теперь давайте выберем вам в постель. А что касается мисс Грейнджер… — Я не уйду, — заявляет Гермиона, и к ее облегчению, это не встречает сопротивления. — Честно говоря, я этого не ожидала, — кивает медсестра. Малфою выделяют койку в самом конце зала с больными, отделенную от остальных плотной шторой; у него даже есть окно и рядом с постелью удобное кресло, в котором Гермиона устраивается, чтобы провести ночь. — Знаешь, мы… нам… стоит поговорить ОБ ЭТОМ, — говорит Драко, смотрит на нее, и в его глазах сквозит неуверенность. Он прав. Им это нужно. Но они прожили долгий день, в течении которого она верила, что потеряет его навсегда, а сейчас уже середина ночи, и они слишком устали. — Обязательно, но позже. Он выглядит сомневающимся, и Гермиона встает, чтобы наклониться над кроватью и нежно поцеловать его в губы. Малфой отвечает сразу же, и его острая потребность в ней даже сейчас, когда его жизни, кажется, ничего не угрожает, заставляет ее сердце петь.

↓…↓…↓

Гермиона просыпается, когда за окном уже светло, чувствуя себя так, будто вообще не спала, а просидела все часы, глядя на Драко. Она раздумывает над тем, чтобы попробовать снова уснуть, но помощница мадам Помфри заглядывает за штору, проверяя как у них дела, и Малфой поворачивает голову. Их взгляды встречаются, и он улыбается Гермионе. Поговорить им не удается: сразу после этого приходит сама Помфри, у которой есть куча вопросов и тестов для Драко. Она поворачивается к Гермионе и говорит, что сейчас самое время для нее сходить на завтрак и посетить совятню, чтобы отправить известие Нарциссе Малфой. — Возможно, директор уже сообщила, но я не уверена. Есть вероятность, что семья еще не знает об исцелении. — О-о-о. — Гермиона чувствует себя дурочкой: ей ведь даже в голову не пришло, что его матери следует рассказать, — происходящее кажется настолько ЛИЧНЫМ, будто это касается только ее и Драко. Она даже не подумала, что его мать все еще ждет, предполагая, что ее сын скоро умрет. — Да, я так и сделаю. — Гермиона кивает, затем ее взгляд падает на Драко. Он смотрит на нее тем же самым полным надежды, недоверчивым взглядом, что и раньше, и волна тепла накрывает ее. Вот что значит быть влюбленной — какой-то импульс движет ею, и она наклоняется, чтобы поцеловать его. — Скоро увидимся, — обещает Гермиона, и его губы растягиваются в улыбку, подобную солнечному свету.

↓…↓…↓

Когда она возвращается, Драко ждет ее. Помфри уже нет рядом. — Она просит меня поторчать здесь еще хотя бы день, но я чувствуя себя вполне здоровым. — Его волосы, подмечает Гермиона, чистые — вероятно, он успел вымыть их, и в целом Малфой выглядит намного — в разы! — лучше, чем раньше. — Ты сообщила моей матери, да? Она кивает. Но колеблется спросить о том, что ее очень тревожит. — Я и ты… как твоя мать отреагирует на то, что мы теперь… ну?.. Он понимает. — Она примет тебя. Гермиона краснеет и смотрит в пол. Драко долго молчит, и, когда Гермиона, наконец, осмеливается взглянуть на него, то он выглядит немного обеспокоенным. — Хочешь прогуляться? — Да, давай. Весь путь, который они проделывают по Хогвартсу, мысли Гермионы несутся в разные стороны. Им нужно поговорить, и ей становится страшно. Что если чувства Малфоя к ней исчезли вместе с болезнью? И это в то самое время, когда ее собственные, наконец, стали так очевидны! Это может быть жестокой шуткой судьбы. — Ты в порядке? — спрашивает он; немного мешкает, а затем протягивает руку, чтобы захватить ее кисть в свою. Взгляд Гермионы падает на их соединенные пальцы — этот маленький романтический жест кажется очень важным, но она не знает, имеет ли право наслаждаться им. Драко замечает ее дискомфорт, поэтому через мгновение убирает руку и хмурится. Он делает глубокий вдох. — Обсудим? Она молча кивает.

↓…↓…↓

На мгновение Малфой замолкает, подыскивая слова. — Я не хотел, чтобы ты знала о болезни, потому что не желал, чтобы ты решила, будто обязана что-то с этим делать. И я до сих пор так думаю — не хочу, чтобы ты оставалась здесь из-за чувства долга. Он беспокоится, потому что не хочет, чтобы Грейнджер переживала о возвращении болезни. — Ну, я не чувствую себя обязанной, — тихо говорит она, и от ее слов Драко ощущает сладкий вкус надежды, хотя и борется с тем, чтобы возликовать раньше времени. — Часть меня немного напугана всем этим…— Гермиона подходит ближе; так близко, что он может нафантазировать, будто чувствует ее запах. — …но я не забираю назад слова вчерашнего вечера… — она заметно нервничает, однако, заставляет себя продолжать, — и я люблю тебя. В уголке его рта появляется улыбка. — Ну, я думаю, ты уже знаешь, что я тебя тоже. Гермиона прикусывает губу. — ВСЕ ЕЩЕ? Даже несмотря на то, что исцелен? — Грейнджер, бабочки ведь никогда не были проклятием, которое я словил. Они — следствие моих собственных чувств. И тогда она, наконец, широко улыбается. — Означает ли это, что мы теперь… встречаемся? Драко мысленно произносит «моя девушка» и ему это очень нравится. — Да, — говорит он, — мы встречаемся. Малфой усмехается и поднимает руку, чтобы обнять ее; и Гермиона сама шагает навстречу, сокращает расстояние между ними и поднимает к нему свое лицо. Вчерашний поцелуй был потрясающим, но у него было так много других эмоций — надежда, облегчение, неверие, страх, замешательство, — что он не мог сосредоточиться на этом настолько, как бы ему хотелось. Так что именно этот поцелуй кажется Драко их первым.

↓…↓…↓

На закате на второй день после того как Помфри отпускает его, они сидят на том же холме, что и в ту ночь, когда он исцелился от батохаки, и разговаривают; их слова — беседа двух людей, которым не нужно придумывать темы, все происходит легко и само собой. Они рассуждают о том, что до экзаменов осталось всего пара недель, а они оба не готовились; учеба ушла на задний план, и только снисхождение МакГонагалл позволило им быть все-таки допущенными до тестов. Гермиона говорит, что не может быть и речи о том, чтобы ей теперь сдать ЖАБА на «превосходно», но, вместе с тем, она и не будет слишком жалеть. Драко же размышляет, что ему придется участвовать в программе Реабилитации, но он и не особо против. Они планируют будущее, в котором играют неотъемлемую роль в жизни друг друга, и Малфою кажется, что это ему снится — он и Грейнджер… Она — бОльше, чем он, по правде говоря, заслужил. Вскоре над ними начинают появляться звезды. Драко крепче сжимает ее руку. — Нам нужно как-нибудь переночевать в моей комнате и проверить, каково это — спать вместе, не беспокоясь, что я вот-вот умру. Она поворачивается, чтобы посмотреть на его лицо, мягко освещенное зачарованным фонарем. — Я рада, что с тобой все в порядке. И мне чертовски жаль, что это заняло у меня так много времени. Он приподнимает уголки губ. — Ну, я не рассчитывал, что ты вообще изменишь свое мнение, поэтому никогда не чувствовал, что это «занимает у тебя» больше или меньше времени. И я бы не держал на тебя зла, даже если бы все осталось, как прежде. — Наверное, это та самая причина, по которой все и получилось, — замечает Гермиона. — Я упряма и, если бы думала, что ты пытаешься заставить меня полюбить тебя… Малфой смеется и подносит ее руку к своему лицу, чтобы прикоснуться к костяшкам пальцев губами. Но она удерживает дистанцию, оттягивая момент, когда они снова сольются в поцелуе. — Я много думала о тебе еще в то время, когда мы сталкивались на Гриммо; иногда меня посещали мысли, что ты был именно тем человеком, которого я бы хотела для себя, если бы не боялась быть непонятой мальчиками, и если бы между нами не было преград из ВСЕГО ТОГО ДЕРЬМА, чем были наполнены наши жизни. — Ты все чаще ругаешься… — подмечает он, — с кем поведешься, да? Грейнджер улыбается его шпильке, но не замолкает. — А после того, как ты заставил меня поверить, что жизнь может продолжаться, независимо от того, насколько велики мои потери… Хотя ты и сам многое потерял, и уже был болен, но… заботился ПРЕЖДЕ ВСЕГО обо мне… Мне хочется верить, что «МЫ» бы все равно случились, и мне бы хватило смелости и без твоей болезни понять, что ты — мой. Вместо ответа Малфой целует Гермиону в макушку, пока его пальцы поглаживают ее ладонь. Ему нравится запах ее волос, — хотя, справедливости ради, он, наверное, никогда не перестанет мысленно называть их соломой или гнездом, но пахнут они полевыми цветами. Когда она чуть сдвигается и смотрит на него, он видит на ее лице танцующие блики от фонаря — свет и тень, веснушки и гладкую кожу, розовые, мягкие губы, слегка приоткрытые и умоляющие о поцелуе. Уже секунду спустя Драко держит ее лицо в своих руках, и ее кожа ощущается под пальцами по-настоящему мягкой. Гермиона смотрит ему в глаза, а он в ответ не может вспомнить, почему когда-то считал карий цвет ее радужки тусклым; его целиком поглощает водоворот тьмы в ее умных глазах. Малфой проводит большим пальцем по линии ее челюсти и легким давлением поднимает ее лицо еще на дюйм или около того; выдох вырывается между ее губ, сменяясь дрожащим вдохом. — Я тебя люблю, — шепчет она, хватаясь за лацканы его пиджака, словно он для нее точка опоры, и этот жест напоминает ему день, когда она показала ему письмо из Мунго и рассказала про родителей. — И я тебя, — быстро и уверенно говорит он, — сколько себя помню, — заверяет, потому что знает, ее волнует, не были ли его чувства связаны только с болезнью. Прижавшись лбом к ее лбу и вдохнув ее запах, Драко повторяет: — Люблю. Когда она отвечает, ее глаза закрыты; а кончик языка на миг показывается, чтобы облизать пересохшие губы. — Поцелуй меня… И ему не требуется никаких дополнительных приглашений — быстро наклонив голову, он прижимается губами к ее губам.

↓…↓…↓

«Гермиона Грейнджер и Драко Малфой встречаются!» Новость разносится по Хогвартсу, кажется, уже к середине следующего дня. Но Драко, в целом, и не против. Теперь они с Гермионой держатся за руки, когда идут на занятия, и вместе сидят в столовой — поочередно то за столом Гриффиндора, то выбирая Слизерин. На выходные Малфой приглашает ее, Тео и Пэнси на совместную вылазку в Хогсмид — к его радости, напряжение между тремя близкими ему людьми довольно быстро спадает, и вечер проходит лучше, чем он мог надеяться. В понедельник утром, когда они с Грейнджер переходят из класса в класс, их находит сова, принадлежащая его матери. Вместо того, чтобы вручить письмо ему, птица передает послание Гермионе. Пока она разламывает изящную печать с буквой «М» на свернутом в трубку письме, то выглядит смущенной. — Я написала твоей матери, после того, как ты выздоровел. С тех пор она пару раз справлялась о твоем здоровье, — будто оправдывается Грейнджер. Потом быстро пробегается по тексту и следом зачитывает вслух. «Гермиона, я бы хотела пригласить тебя в наш дом. В любое удобное время. Если визит в поместье неуместен, дай мне знать. Передавай привет Драко. Подпись: Нарцисса Малфой.» Почувствовав, что она ожидает его комментария с какой-то тревогой, он ободряюще улыбается. — Тебя беспокоит поездка в Мэнор или больше — моя мать? — Мы уже говорили про поместье — это, прежде всего, ПРОСТО дом. Что бы в нем не происходило. Малфой берет ее руку в свою, слегка коснувшись тыльной стороны костяшек большим пальцем. — Я тоже так думаю. А насчет мамы… Тебе не обязательно встречаться с ней, если ты не хочешь. — Просто это… так волнительно. — Может, отложим до лета? Сдадим экзамены, и уже потом?.. — Отличная идея, — поспешно соглашается она, и они оба торопятся в класс.

↓…↓…↓

Вечером они лежат, обнимаясь, на кровати в ее комнате. Малфой отпускает шутку, и смех Гермионы звучит совершенно расслабленно — сегодня она, определенно, чувствует себя с ним гораздо более непринужденно, если сравнивать с несколькими прошлыми ночами. Тогда Грейнджер, вероятно, решила, что получив ее согласие стать парой, он набросится на нее, едва только за ними закроется дверь. Но Драко не заходит дальше поцелуев — в первую ночь самых невинных, только в щеку, а в другие уже долгих и откровенных, после которых он едва может уснуть, мучаясь теснотой в пижамных штанах. Но сейчас она расслаблена, поправляет подушку и небрежно разваливается так, что колеблющийся свет ласкает открытую кожу ее ног выше колен и до границы блядски коротких шорт. Малфоя охватывает сильное желание прикоснуться к ней, даже пальцы покалывает от мысли провести по коже на ее бедрах, но он держится — не хочет давить. — Дай мне свою руку? — говорит ему Грейнджер, и на мгновение Драко думает, что она, возможно, научилась читать мысли, поэтому собирается положить его ладонь себе на ногу. Но когда он поворачивается на бок, чтобы протянуть ей ладонь, она, вместо этого, удерживает ее, рассматривая. — Хм… — Что? Угадываешь судьбу по линиям? — Нет, — посмеивается Гермиона, — просто запоминаю, какая твоя ладонь без мозолей, которые появятся после того, как ты вернешься к квиддичу. Он демонстрирует напускное возмущение. — У меня не бывает мозолей; я один из тех редких игроков, которые умеют искусно пользоваться метлой и при этом заботятся о своей коже. — О, я запомню и проверю, Малфой. У Гарри и Рона постоянно было более чем достаточно мозолей. Быстрым движением Драко захватывает теперь уже ее руку в свою и поднимает ладонь перед своим лицом. — У тебя тоже есть отметины, — говорит он, поглаживая место на ее указательном пальце, где остается вечный след от слишком интенсивного использования пера. — Возможно, тебе придется научить меня, как лучше всего ухаживать за кожей… — Она не договаривает, когда он притягивает ее руку ближе и нежно целует внутреннюю сторону открытой ладошки. И, даже после того, как Малфой отпускает, Грейнджер не убирает руку, вместо этого она легко проводит кончиками пальцев по его щеке, а потом и чуть царапает ее ногтями в едва заметном прикосновении. Не смея помешать ее исследованию, Драко замирает, ожидая следующего шага. Его сердцебиение учащается, и вся кровь в теле устремляется вниз. Когда она медленно наклоняется над ним, ее локоны падают на него каскадом, а мгновение спустя губы Гермионы прикасаются к его губам; теплые и мягкие. Его рука поднимается к ее затылку, а рот открывается, приглашая ее язык, — и поцелуй становится глубже. У него кружится голова, а она не может сдержать тихий всхлип, когда Драко прикусывает ее нижнюю губу. После того, как воздуха в легких не остается, она отстраняется; ее глаза в изменчивом освещении застенчиво ищут его взгляд. — Мы… можем попробовать больше, чем поцелуи? — спрашивает Грейнджер с робкой улыбкой, и Драко мысленно молится Мерлину, чтобы не нарушить то сближение, которое у них есть; неудачный опыт с рыжим, очевидно, продолжает оставаться у нее в голове. — Но… не раздеваться? — она словно проверяет, отреагирует ли он негативно на ее требование. — Никаких прикосновений под одеждой. Малфой отдает себе отчет в том, что хочет попробовать ее всю и сразу — глубоко, сильно и грязно, — но, если отец и вдолбил в его голову что-то полезное, так это понимание, насколько в интимном плане важно согласие девушки; так что, если Грейнджер не хочет заходить за какую-то черту, он принимает это. Даже если ему придется расплачиваться за последствия. — Угу, — шепчет Драко в ответ, заранее согласный на любые крохотные шажки, на которые она готова пойти, и Гермиона сразу же целует его, пустив в ход язык. Малфой постанывает от удовольствия; достаточно громко, чтобы звук эхом разнесся по ее комнате; достаточно громко, чтобы прикосновения стали более дикими, а ее рука обхватила его за плечи и притянула его ближе. Малфой самозабвенно лижет ее разгоряченный рот, его язык обвивается вокруг ее языка, а его разум взрывается от того, что ему ПОЗВОЛЕНО делать все это. Гермиона дрожит над ним, и Драко не может сдерживаться, снова и снова стонет, потому что она так отзывчива и открыта для их эксперимента. К тому же ему нравится, что его реакции заставляют ее прижиматься к нему еще сильнее; стеснение в проявлении эмоций — будто не про них; Грейнджер быстро начинает задыхаться, а ее пальцы с силой дергают ткань его майки, чтобы удерживать Малфоя рядом. Они целуются долго и с полной отдачей; облизывают друг друга, нежно касаясь губами; ее пальцы устраивают гнездо и на его голове — в совершенном беспорядке путая светлые пряди. Когда он тянется, чтобы поцеловать ее в шею, она не отталкивает, вместо этого вздыхает, переходя на тихое бормотание. Ее реакция дает ему уверенность лизнуть прямо под мочкой уха, а после провести языком и по самой ушной раковине. Грейнджер почти лежит на нем и, набравшись смелости, Драко обхватывает ее зад, прикрытый шортами, сжимает ее ягодицы, обнаружив, что они идеально подходят под его ладони, и прижимает девичье тело к своей напряженной эрекции. Она, должно быть, пугается, потому что сразу же прерывает ласки, и ее широко раскрытые глаза находят его. — Все в порядке? — спрашивает Малфой, понимая, что его голос звучит совершенно пьяным, и что Грейнджер раскусит его — поймет, как сильно он ее хочет, — и, судя по тому, как изменяется ее взгляд, она понимает. А потом делает движение бедрами, в буквальном смысле поглаживая его тело собой. — Блядь, — выдыхает Драко, на миг забыв, как вообще дышать; его пальцы сильнее впиваются в ее плоть. Ей, очевидно, нравится его реакция, потому что она делает это снова. И снова. Ее давление на его болезненную эрекцию почти чересчур сильное после нескольких ночей постоянного стояка. Чтобы не шокировать ее преждевременным завершением столь желанного исследования, он переворачивает Гермиону под себя, находит губы и целует их, приоткрывая, а одну ногу просовывает между ее ног — она легко пускает его; ее пальцы глубоко впиваются в его лопатки, а бедра каким-то инстинктивно беспомощным движением ищут трения о его бедро. Чувствовать, что она тоже хочет его так сильно, напоминает Малфою лихорадочный сон. Его рука скользит вверх по ее телу, пока пальцы не касаются груди. Грейнджер напрягается, но поддается прикосновениям; когда она выгибается в пояснице, ее грудь приподнимается. Он обхватывает холмик через одежду, сжимает, и Гермиона скулит — Драко готов поклясться, что это самый возбуждающий звук, который он только слышал в своей жизни. Когда он проводит большим пальцем по твердому пику, очевидному через футболку, она беспомощно вскрикивает, позволяя ему любоваться выражением ее лица, и Малфой отчего-то уверен, что Грейнджер не испытывала с Уизли ничего подобного. Он продолжает гладить ее, плавно, в размеренном ритме, его рука массирует ее грудь; но его дыхание становится совсем тяжелым и рваным, а основание позвоночника покалывает. — Если мы продолжим, я не выдержу, — признается Драко. В ответ ее глаза темнеют до такой степени, что становятся почти черными. Она прикусывает нижнюю губу. — Я. Хочу. Чтобы. Ты. Кончил, — произносит Гермиона, не мигая и глядя прямо ему в глаза. Блядская гриффиндорская смелость. Что она творит? Это же способно довести его силой одних только звуков, складывающихся в слова. И с долей эгоизма предложение захватывающее — поступить именно так; в конце концов, сегодня первый раз в жизни, когда ему разрешено так откровенно целовать, гладить, ублажать, и не случайную девчонку, а ГЕРМИОНУ, — от этого совершенно и бесповоротно сносит крышу. Но малфоевское эго требует-таки хотя бы попытаться сперва довести до конца ЕЕ, пусть Драко и только приблизительно знает, что конкретно нужно для этого делать. Он притягивает Грейнджер для нового поцелуя, переплетая их языки, а рукой скользя по выступающим позвонкам на ее спине. Ее голова откидывается назад, и Гермиона выгибает спину. — Я могу трогать тебя, не снимая вещей? — Драко выталкивает слова; говорить членораздельно, когда он весь дрожит от возбуждения и напряжения, это сверхзадача. Один резкий кивок дает ему разрешение, и он скатывается с нее, самонадеянно собираясь довести ее до оргазма прежде, чем больше не сможет сдерживать свой. Когда Малфой впервые проводит кончиками пальцев по ее шортам между ног, то облизывается, почувствовав, насколько там влажно. Ей же Мерлин, бабочки-таки прикончили его, и теперь он на небесах? — Вот так? — спрашивает Драко, делая ТАМ круги указательным и средним пальцами. Она снова кивает, широко раскрыв глаза и устремив взгляд на его лицо, молча умоляя продолжать. Приободренный, он проводит тупыми краями ногтей по тому же месту, наслаждаясь тем, как она с трудом сглатывает, а затем снова закрывает глаза, пока он усиливает давление своих пальцев. — Черт возьми, Гермиона. — Его эрекция болезненно дергается. — Я, кажется, сейчас изольюсь в штаны, и тебе даже не придется прикасаться ко мне в ответ. Она трактует его слова по своему, потому что мгновение спустя гладит Драко через пижаму, и он резко выдыхает, опустошая легкие. БлядскаяСилаКакЖеХорошо… Они продолжают, но каждый раз, когда Малфой думает, что Гермиона вот-вот «придет», разрядка снова оказывается вне пределов ее досягаемости. Когда в очередной раз она шипит от разочарования, он регулирует свое давление и пробует другой ритм. И все же у него ничего не получается. Драко не уверен, в чем именно заключается проблема и как ее обойти. В конечном итоге, он решает попробовать то, чего она никак не ожидает, и позволяет магии проникнуть в кончики своих пальцев. Грейнджер вздрагивает от первого же легкого толчка, который он создает, и затем почти неистово тянется к нему, притягивая к себе за шею, пока не может поцеловать с той же самоотдачей, которую Малфой испытывает к ней. Еще пары ударов магии хватает, чтобы она оказалась на самом краю. Он может видеть, как все ее мысли, наконец, поглощаются наслаждением; как у нее перехватывает дыхание; лицо морщится, а брови сходятся на переносице; мышцы напрягаются и дрожат. Ее ладонь так сильно сжимает его член, что у Драко перед глазами сверкают звезды. При следующем прикосновении магии Грейнджер удивленно вскрикивает, ее лицо разглаживается и бедра сжимаются вокруг его ладони. Малфой подозревает, что ВОТ ОН — женский оргазм, его первый, но не в силах полноценно поразмыслить над этим, потому что, обхватив ее ладонь, которую Гермиона по-прежнему держит на его возбуждении, он совершает несколько движений вперед-назад, стонет в ответ на поцелуй, в который она завлекает его, плохо соображающего, а затем падает на нее, испытывая такой сильный оргазм, что на мгновение это похоже на настоящую смерть. Когда их дыхание, наконец, нормализуется, Драко бормочет очищающее заклинание и переворачивается на спину, притянув голову Грейнджер к себе на плечо. Они довольно долго молчат, но тишина, на его взгляд, совершенно не кажется тяжелой. Каждый витает в собственных мыслях.

↓…↓…↓

Неделя выдается напряженной. Грейнджер почти все время бодрствования проводит в библиотеке, «по вершкам» наверстывая упущенное. Малфой тоже занимается, но отдает себе отчет в том, что его усердие с ее — просто не сравнимы. — Сходим вечером в Хогсмид? — спрашивает он, когда они в субботу утром сидят, обнимаясь, на скамейке во дворе замка. В руках у Гермионы очередная книга. — Я хочу еще немного позаниматься, в понедельник уже тесты. — Она поднимает на него глаза. — Если после шести, будет нормально? — Насколько мне известно, большинство настоящих свиданий проходят вечерами, так что в самый раз. — О, так у нас настоящее свидание? — посмеивается Гермиона и вытягивает руку, чтобы перепутать их пальцы. — Ради этого, я соберусь даже быстрее. — Куда бы ты хотела пойти? — Драко свободной рукой приобнимает ее за плечи.        Но Грейнджер не отвечает. Вместо этого она ошарашенно смотрит куда-то вперед. Проследив за ее взглядом, Малфой чувствует, как улыбка исчезает и с его лица тоже.        Поттер стоит в нескольких шагах от них.        В самом прямом смысле от удивления, разинув рот.        На мгновение Драко кажется, что ему снова десять, а отец только что уличил его в нарушении правил. На автоматизме он убирает руку с плеча Гермионы, но не сразу находит, куда ее деть вместо этого. В итоге, сует в карман.        Справившись с собственной растерянностью, Грейнджер поднимается со скамейки.        — О, Гарри! — восклицает она, обнимая Шрамоголового, а затем отступая на шаг назад. — Что ты тут делаешь?        Поттер «при параде» в форме стажера аврората. И его колючий взгляд то и дело возвращается к Драко. Грейнджер же либо не замечает напряжения между ними, либо делает вид, что все в порядке; он больше склоняется ко второму.        — Меня пригласили в качестве гостя на торжественный вечер, посвященный сдаче ЖАБА, но выходные оказались свободными, так что я приехал пораньше, чтобы увидеть тебя… — бурчит Поттер, но не выдерживает долго: — Гермиона, ТЫ И… МАЛФОЙ?..        Червоточина сомнения тут же дает о себе знать, и Драко становится еще более неуютно. Он не может быть уверенным в ее ответе. Что, если она начнет отрицать, или…        Однако, Грейнджер уверенно заявляет:        — Да, я вместе с Драко.        То, что именно сейчас она выбирает использовать его имя, а не фамилию, говорит Шрамоголовому больше, чем могли бы многие другие слова. Он долго смотрит на нее, и в какой-то момент Малфою начинает мерещиться, что эти двое общаются на мысленном уровне.        — Как насчет того, чтобы нам отойти куда-нибудь, а? Год был долгим, МНОГОЕ произошло, есть, что обсудить, — предлагает Поттер, кося глаза на Драко. Ему явно неуютно от нового знания, зато Малфой мог бы назвать это «мгновением своего триумфа».        — Ну, у меня уже были планы на вечер… — с сомнением говорит Гермиона, но Драко перебивает.        — Эй, все нормально. Иди, если хочешь.        — Уверен?        — Конечно, все в порядке, — заверяет ее Малфой, чувствуя себя увереннее от того, что Грейнджер нисколько не пытается увиливать перед Поттером. — Я найду Нотта, и он составит мне компанию.        — Хорошо, — кивает Грейнджер, натянуто улыбаясь. — Ей, очевидно, не по себе от предстоящего допроса почти-аврора Поттера. — Тогда увидимся позже.        Секунду или две Драко колеблется, стоит ли ему поцеловать ее, — святой Мерлин, его душа-змееныша буквально требует шокировать Шрамоголового до заикания, — но он решает ничего не предпринимать, поэтому просто кивает ей, Поттеру, а потом оставляет их вдвоем.       

↓…↓…↓

              Когда за окном темнеет, а Грейнджер все еще не приходит, Малфой нервничает.        Что, если Поттер нашел слова, чтобы отговорить ее от общения с ним?..        Драко смотрит на противоположную стену, спрашивая себя, не пора ли уже лечь спать? Он ничем толком не может себя занять; все мысли — о Грейнджер; о факте ее отсутствия.        Неожиданно она, быстро постучав, входит в комнату. Забравшись на постель, на которой он лежит, одетый, Гермиона поправляет юбку.        — Как и следовало ожидать, Гарри жаждал подробностей, — посмеивается она, и из-за ее хорошего настроения, у него отлегает от сердца. — Спасибо, что отпустил меня; мне, правда, это было важно. Когда Гарри приезжал на годовщину Битвы, мы не смогли толком пообщаться: он был с Роном, а я как раз переживала из-за твоей болезни.        — Всегда пожалуйста, Гермиона, — Драко приподнимает уголки губ.        Он зря в ней сомневался.        Она вернулась к нему, похоже, нисколько не стесняясь Поттера.        Грейнджер протягивает к нему руку, и он уже по привычке подает ей свою: их пальцы переплетаются, и этот простой жест означает для него, на самом деле, очень-очень много.        — И еще… я подумала, что мне бы хотелось перейти на наш новый уровень. Сегодня.        — В каком смысле?        Но под ее взглядом Малфоя осеняет. Он чувствует, как волна адреналина пробегает по его венам.        — ПОЧЕМУ? — Вместо предыдущего вопроса добавляет Драко.        Гермиона жмет плечами.        — Я поняла, что не будет какого-то ОСОБЕННОГО времени, чтобы потерять девственность. Важнее — особенный человек, и я думаю, что это ТЫ.        Малфой подозревает, что на его лице отражается все то волнение, которое он испытывает. Он принимает сидячее положение и не отдает себе отчета в том, что прикусывает нижнюю губу, — ровно так же, как это часто делает Грейнджер.        — Я… эм… — Ему кажется, что, лишившись кровоснабжения, его мозги моментально превращаются в кисель. Член Драко, в отличие от своего носителя, соображает быстрее — поступившее предложение интересует его до крайности. — Хорошо. Да, давай.        С очаровательным смущением она улыбается.        — Если ты нервничаешь, это не страшно, потому что я — тоже.        — Я не нервничаю, — он зачем-то врет.        — Ладно, — говорит Гермиона, но очевидно же, что его волнение скрывать бесполезно.        От досады Малфой прикусывает себе язык.        — Прости. Да, я нервничаю. Ну, знаешь, не каждый раз девчонка, в которую ты влюблен до чертиков, говорит тебе — ни с того, ни с сего, — что не против заняться с тобой сексом.        Грейнджер находит это забавным.        — Если хочешь, мы можем приукрасить обстановку. Скажем, розы или свечи подойдут? Драко усмехается, расслабляясь, и качает головой. — В следующий раз — так и сделаем. И ее смелость, которой он восхищается, снова проявляется в полной красе: вызывая его на поединок, Гермиона отодвигается и, глядя прямо в глаза, стягивает через голову майку. Бросает ее куда-то на пол. Малфой не сразу решается отвести взгляд от ее лица, а когда все-таки скользит по шее, по ключицам и, наконец, по выпуклости груди, скрытой только хлопковым бюстгальтером, то с трудом сглатывает ком, мешающий в горле. После того, как она ловко стягивает с себя и юбку, оставаясь лишь в белье и гольфах, он перестает дышать. А потом броском змеи, ринувшейся в атаку, за доли секунды сокращает расстояние между ними до нуля. Они целуются целую вечность, ее руки тянут его футболку и стягивают ту через голову. Когда Грейнджер осматривает его, то Драко знает, что она видит старые шрамы и ярко-красные точки от еще не до конца заживших язв; большинство из них уже не болезненны. — Если не считать прошлого захода, то это мой первый раз, так что… я могу оказаться… не слишком… — признается Малфой. — Полагаю, мы все равно разберемся, ЧТО и КУДА вставлять, — шепчет Гермиона в ответ и не может удержаться от улыбки. — Ну, — Драко достаточно на взводе, чтобы его смешок вышел до предела нервным, — если нет, то нам придется устроить пересдачу. Или парочку пересдач. И можно подряд одну за другой. — Ты-таки согласен, что практика — лучший путь к «превосходно»? — спрашивает она, облизнув губы, и он едва может поверить, что Гермиона действительно дарит ему это — создает с ним воспоминание, которое никогда не сможет заменить никакой другой человек. Как бы ни сложились их жизни. — Не то, чтобы я когда-то слишком активно с этим спорил… А ты помнишь заклинание, которое предотвратит?.. — Разумеется, Драко, я изучила теорию. — Кто бы сомневался… — Прежде чем он успевает закончить предложение, Грейнджер уже тянется к палочке и накладывает противозачаточные чары. И, когда она возвращается к нему, Малфой больше не колеблется: начинает с поцелуев вдоль шеи и плеч; его пальцы время от времени касаются ее сосков через бюстгальтер, и довольно быстро Гермиона начинает выгибаться и направляет его руки, чтобы он расстегнул крючки и добрался до ее груди. К тому времени, как он обхватывает ее сосок губами, она так сильно дергает его за волосы, что у него горит кожа головы. Решая, что «уже пора», Драко просовывает руку под ее белье и пробирается пальцем между влажными складками. Он чувствует, как она сжимается; слышит, как дышит тяжелее; видит, как близко Грейнджер приближается «к краю», когда его пальцы кружат там, где должно быть сосредоточение ее удовольствия. Но во второй раз это нисколько не проще, и, как и в прошлую их ночь, в последний момент «перед ее падением» он то ли сбивается с ритма, то ли давит с неподходящей силой, то ли что-то еще… На этот раз Малфой не хочет использовать магию; ему важно выяснить, что нужно, чтобы заставить ее кончить под его пальцами. — Что делать? Как тебе приятнее? Гермиона почти не робеет, когда говорит: — Наверное, мягче и не пытайся туда ничего «вкручивать», это работает как-то иначе… Драко расслабляет сведенные судорогой пальцы и проводит ими между ее складками, пробуя новый ритм; похоже, ему сопутствует успех, потому что, спустя недолгие усилия, Грейнджер начинает извиваться, а это добрый знак… — Ох, — произносит она, широко раскрыв глаза и уставившись на него. Его грудь наполняется гордостью, когда ее дыхание сбивается, а наружу вырываются новые хрипловатые стоны; руки Гермионы слепо тянутся к нему, дергают его; она царапает его голые плечи… А потом ее голова откидывается назад, и Драко чуть не лопается от приступа самомнения. Теперь это точно он — ее оргазм, и снитч в умелых руках ловца, детка… Подрагивая от возбуждения, пока Грейнджер еще приходит в себя, Малфой стягивает с нее белье. Целует тазовую кость и тратит слишком много времени на то, чтобы выяснить, где он мог бы лизнуть ее, не отстраняясь, — его член твердый аж до боли, но Драко дает ей перевести дух. Наконец, Гермиона снова начинает подавать «признаки жизни» — проводит ладонями по его плечам, и ее пальцы дергают за пояс брюк. Малфой выбирается из постели, чтобы освободиться от оставшейся на нем одежды, а потом возвращается и устраивается рядом с ней. Он со звуком втягивает воздух и одновременно «шагает со скалы» — пробует протолкнуться в Гермиону. Между ее складок достаточно мокро, чтобы теоретически «процесс заладился», но Малфой беспокоится, что не выдержит даже прежде, чем полностью войдет, и вместе с тем видит, что ей неуютно, может даже прямо больно, пока он растягивает ее. Драко пытается делать это еще медленнее, но она обхватывает его талию ногами и, надавив, резко вдавливает внутрь. Ее лицо морщится от боли. — Черт, я… прости… — невнятно бормочет он, одновременно поражаясь силе удовольствия от того, что он «внутри». Бля-я-я-ять… пожалуй, это самое приятное ощущение в мире; собственная рука, конечно, не конкурентка тому, чтобы быть «в Грейнджер». Однако, она не испытывает того же, что и он. Гермиона тихо говорит: — Просто дай мне минутку, — а потом все между ними замедляется до такой степени, что Малфою эта минутка кажется тысячелетием. В тот момент, когда ее мышцы расслабляются вокруг него, он не выдерживает и начинает двигаться. Мгновение спустя Драко оказывается в водовороте; он больше не осознает себя, а может только… …ЧувствоватьЧувствоватьЧувствовать… Он кончает и даже не может думать о том, чтобы сдерживаться; все его мышцы напрягаются; Малфой сотрясается и, наверное, издает какие-то звуки, хотя не отдает себе в этом отчета, а потом, все еще дрожа, обрушивается на Гермиону. И какое-то время ни один из них не двигается. После того, как Драко возвращает себе способность соображать, он разлепляет веки, приподнимает голову с ее груди и почти ожидает, что Грейнджер будет разочарована, поскольку все закончилось, даже не начавшись, а у него едва хватило ума убедиться, что она хоть немного наслаждается. Но они встречаются взглядами, и он получает улыбку. — Люблю тебя, — честно произносит Малфой. — Я тебя тоже, — тихо говорит Гермиона. Ей, как и ему, от переизбытка чувств, лавиной обрушившихся на них, все еще трудно дышать. — Знаешь, в какой-нибудь романтической книжонке наше состояние описали бы, как «страдают, словно у них бабочки от любви в животе». — Отвратительно, — он фыркает и закатывает глаза. Она согласно кивает, смеется и пододвигается к нему, чтобы устроить голову на его плече. Так они и засыпают. Вместе. . . . . . От автора: Дорогой читатель, перед тобой завершенный фф, и, если ты видишь эти строки, то дошел до финала. Пожалуйста, не пожалей полминутки, чтобы поставить лайк, я очень-очень старалась! И, конечно, заходи в гости в профиль, у меня есть и другие дописанные Драмионы :)