Тридцать шесть вопросов

      Честность — качество, которое Хаджиме больше всего ценил в людях, и в себе в том числе. Он различал обман и утаивание, но все же оба этих случая приравнивал ко лжи. Он прекрасно понимал, что есть такие ситуации, в которых не всегда получается быть честным, как и принимал «ложь во благо». Про это он узнал еще в детстве, когда разбил любимую вазу своей матери, а его друг взял всю вину на себя, руководствуясь тем, что родители не могут отругать чужого ребенка так, как отругали бы своего родного. И так они прикрывали друг друга всю их дружбу, приходилось лгать многим, но ведь если лжешь ради блага кого-то — это ведь не так уж плохо?       Не считая те случаи, когда ложь казалась единственным выходом, Хаджиме старался говорить прямо и искренне. Однако, сегодняшним вечером он все же, бывало, пренебрегал своим принципом и не особо понимал почему.       — Хаджиме, ты чего замолчал? — скучающим тоном спросил Тоору.       — Не знаю, просто задумался, — Иваизуми не хотел заострять внимание на его размышлениях о собственной честности, потому сразу же вернулся к списку вопросов. — Насколько близки члены твоей семьи? Считаешь ли ты, что твое детство было счастливее, чем у большинства других людей?       — Тут целых два вопроса, — хмыкнул Ойкава. — Я бы не сказал, что мы очень близки, но у нас все в порядке. В смысле, напряженности нет, хотя и легкости в принципе тоже. С сестрой все легче, чем с родителями. Она — мой лучший друг номер два, — улыбнулся он. — А вот если говорить про других моих родственников, то мы и вовсе почти не общаемся. Встречаемся по праздникам только, хотя в детстве я чаще их видел. Мне кажется, скоро вообще только созваниваться будем. Дважды в год.       — По дням рождения? — Хаджиме усмехнулся.       — Ага. У тебя с родственниками дела получше обстоят, да?       — Да, мы хорошо с ними общаемся и стараемся поддерживать связь, но я все равно не сказал бы, что мы близки. А вот в семье довольно близкие отношения.       — Это здорово, — на лице Тоору появилась грустная улыбка. — А что насчет части про детство?       — Глупо говорить, что чье-то детство было счастливее, чем у других людей. У всех ведь свое понятие счастья, — Хаджиме заметил, как Тоору едва заметно произнес два его последних слова одновременно с ним, будто бы хотел ответить то же самое. Это вызвало у него улыбку — все-таки, они действительно часто сходятся во мнениях. — Но я могу сказать, что у меня было счастливое детство.       — И я так думаю. Ну вот, ты опять забрал мой ответ, Ива-чан!       — Я могу им поделиться.       — Ответом?       — Ага.       — Это так глупо, — легко рассмеялся Ойкава. — Но спасибо.       — Это ты глупый, — Иваизуми ткнул друга в лоб, на что тот лишь фыркнул и нахмурил брови. Сам же он думал, что сейчас снова разыграется сцена обиды. — И ты даже ничего не ответишь?       — Нет, я хочу услышать следующий вопрос, — немного сонно ответил шатен. Ему не впервой бодрствовать ночью, но сейчас он лежал уже довольно долгое время, и его понемногу начинало клонить в сон. К тому же, Иваизуми все так же перебирал его волосы, что тоже сыграло свою роль, расслабляя его еще больше. — И мы оба знаем, кто здесь на самом деле глупый, — все же решил поддразнить друга капитан Сейджо.       — Конечно же это ты, — доигровщик хотел оставить последнее слово относительно их глупости за собой, поэтому тут же задал следующий вопрос. — Что ты думаешь о своих отношениях с матерью?       — У нас довольно теплые отношения, но я вряд ли могу полностью довериться ей, — Тоору вновь нахмурился. — Иногда мне кажется, что… Эм, я не знаю, как это все объяснить. Мне иногда просто не хочется ей что-то рассказывать, даже если в этом ничего плохого нет. Просто ей как будто важно слышать только о каких-то моих достижениях, чтобы потом похвастаться перед кем-нибудь. А на то, как у меня проходит день и все прочее, ей плевать.       — Вот как, — тяжело выдохнул Хаджиме и недолго помолчал. Он знал, что у его друга не всегда все бывает гладко в семейных делах, но предпочитал в это не вмешиваться. А Ойкава об этом и не просил, молча благодаря за то, что Иваизуми никогда не встревал в его семейные проблемы и не лез с советами. — Я все же надеюсь, что тебе это просто кажется.       — Я тоже на это надеюсь. А у тебя как все с матерью?       — Вроде, все хорошо, — Иваизуми не хотел подробно описывать его отношения с матерью, потому что ему это казалось неуместным, будто бы он хвастался. Ведь у него действительно все было довольно хорошо, в то время как у его друга не особо. Его мать всегда интересовалась его жизнью, даже незначительными событиями, поддерживала во всем и не стеснялась проявлять любовь. В отличие от матери Тоору, ее мало заботило мнение окружающих о ее семье — ее заботила сама семья.       В детстве Ойкава никогда не был обделен ни вниманием, ни любовью. Он всегда являлся приоритетом номер один в жизни его родителей и сестры, потому старался сделать все возможное, чтобы им гордились. Однако, с годами это давалось сложнее, и ему казалось, будто его матери никогда не будет достаточно того, что он делает. Тоору по-прежнему слышал похвалу от нее, но только в присутствии других людей — подруг, родственников, и никогда наедине. Он чувствовал себя скорее дополнением, бонусом к ее хорошей карьере и счастливой семейной жизни, чем просто сыном. Ойкава даже немного завидовал другим детям, которым достаточно всего лишь быть детьми и не делать ничего особенного, чтобы заслужить похвалу от матери.       Даже Иваизуми-сан относилась к нему как к сыну больше, чем родная мать. Тоору всегда был желанным гостем в доме своего друга и чувствовал себя там комфортнее, чем в своем. Он не мог бы описать атмосферу в семье холодной, но она все же не была настолько теплой, как в семье Иваизуми. Особенно в последние годы, когда его сестра съехала от них и создала свою семью.       — Ива-чан, давай телефон, — Ойкава приподнялся на локтях, а затем и вовсе сел. — Я снова могу задавать вопросы.       — Как хочешь, — Иваизуми передал телефон, ощущая, как его ногам стало немного прохладно, ввиду отсутствия на них головы Ойкавы. — Ты чего пересел-то?       — Побоялся, что усну.       — Тебе настолько скучно что ли? — брюнет хмуро посмотрел на собеседника.       — Нет, глупый Ива-чан, мне просто спокойно, — Хаджиме никак не отреагировал на то, что он был назван глупым, и на лице Ойкавы заиграла теплая улыбка. — Сейчас нам нужно составить по три правдивых предложения, начинающихся с «мы». Тут дан пример: «Мы оба в этой комнате чувствуем…».       — Мы оба парни, мы играем в волейбол, и мы лучшие друзья.       — Ива-чан, ну не такие же очевидные предложения! — Ойкава всплеснул руками. — Тут ведь даже пример приведен, мы оба чувствуем…       — Не обязательно же следовать примеру, — закатил глаза Иваизуми. — Я просто не знаю, что еще сказать.       — Ну, например, мы часто возвращаемся домой вместе, — Тоору и сам не особо представлял, какие предложения можно составить, но он был абсолютно уверен, что точно не те, что назвал Хаджиме.       — Мы оба уже должны были спать, как все порядочные школьники.       — Уже лучше. Мы часто ночуем вместе, — добавил Ойкава к теме о сне.       — Мы носим одежду друг друга, — Иваизуми вспомнил, что сейчас на нем надеты пижамные штаны и футболка Ойкавы. Он постоянно забывал брать с собой сменную одежду, но это совсем не волновало его друга — в его доме уже была пара штанов и футболок специально для Иваизуми, как, в прочем, и у него самого.       — Мы знакомы со всеми ближайшими родственниками друг друга.       — Мы до сих пор не определились с университетом, — закончил цепочку фактов доигровщик. — И мы назвали по три предложения.       — Действительно, — Ойкава немного приуныл, ему всегда становилось слегка грустно от упоминаний об университете и окончании школы. Он любил свою команду, ему хотелось сыграть вместе с ними как можно больше матчей, но все рано или поздно должно закончится. Хотя больше всего он переживал о том, что ему, возможно, больше не удастся сыграть в одной команде с Хаджиме. В конце средней школы они договорились всегда играть вместе, но как долго у них будет это получаться? — Хаджиме, мы ведь пойдем в один университет?       — Это ведь не от меня зависит, — после недолгой паузы ответил Иваизуми. — У тебя есть все шансы попасть в лучшие университеты страны, я не знаю, смогу ли угнаться за тобой. Но я буду стараться.       — Ты хочешь учиться и играть в команде со мной?       — Да.       — Тогда у нас все получится, — счастливо улыбнулся Ойкава, потрепав друга по голове. — Продолжи фразу «Мне бы хотелось разделить с кем-нибудь…».       Иваизуми нахмурил брови и произнес затяжное «эм». — Мне бы хотелось разделить коробку сладостей, которую мне подарил дядя. Как будто я дитя малое. Но эта коробка действительно огромная.       — И ты молчал о ней? — чуть ли не прокричал Тоору, широко открыв глаза.       — Да он только сегодня передал. Я собирался взять ее, когда ты позвал меня к себе, но забыл.       — Хаджиме, — серьезно начал Ойкава с абсолютно непоколебимым выражением лица. — Я думаю, нам срочно нужно сходить к тебе домой.       — Уже ночь, балбес. Завтра после школы съедим все.       — Но я хочу сейчас, — протянул Тоору, умоляюще глядя на собеседника.       — Не канючь, а лучше продолжи эту фразу, — перебил его Хаджиме.       — Даже не знаю, — Ойкава довольно быстро переключился на другую тему. — Мне бы хотелось разделить с тобой победу над Шираторизавой.       — Обязательно разделим, — кивнул Хаджиме, как бы добавляя своим словам больше убедительности.       — Так, а сейчас, — шатен заглянул в телефон, читая следующий вопрос, — тебе нужно рассказать мне что-то, что мне было бы важно знать, если бы мы собирались стать близкими друзьями.       — Мы и так близкие друзья. Ты уже знаешь обо мне все, что только можно.       — И ты что, совсем ничего от меня не скрываешь?       — Нет. А что насчет тебя? — Иваизуми подозрительно взглянул на Ойкаву. — Есть что скрывать?       — Нет. Ты — единственный, кому я доверяю, — серьезно заключил связующий. — Теперь нам нужно предельно честно сказать, что нам нравится друг в друге.       — Мне нравится то, как ты мыслишь. С тобой интересно разговаривать, если ты не придуриваешься.       — А мне нравится твоя доброта. Хоть ты и пытаешься казаться злюкой, ты очень добрый и заботливый.       — Никем я не пытаюсь казаться.       — Конечно-конечно, — Ойкава не стал продолжать эту тему, но все же согласился с Иваизуми довольно пренебрежительно, показывая, что на самом деле он не согласен. — Поделись со мной неприятным или неловким моментом из твоей жизни.       — Ты знаешь все мои неприятные и неловкие моменты. Более того, в большинстве из них ты и сам участвовал.       — Это уж точно. Бессмысленный вопрос. Тогда следующий, когда ты в последний раз плакал перед кем-то и наедине с собой?       — Мы вместе ревели после проигрыша Шираторизаве. А в одиночестве я давно не плакал, не помню. Что насчет тебя?       — Ты сам назвал ответ на первую часть. А наедине с собой чуть больше недели назад, - не задумываясь сказал Ойкава..       — Из-за чего? Что-то случилось? — вдруг встревожился Иваизуми. Обычно он был свидетелем всех слез Ойкавы, но он не помнил, чтобы тот в последнее время плакал.       — Не переживай, Ива-чан, я просто сентиментальный. Фильм грустный посмотрел.       — Как называется? — Хаджиме чувствовал, что ему врут, и от этого даже стало как-то обидно. Все-таки, его друг не должен стесняться его и молчать о том, что его беспокоит.       — Я не помню, что-то про… — начал было оправдываться Ойкава, но потом перебил себя. — Ладно, это не из-за фильма. Но неважно.       — А ведь сам говорил, что доверяешь мне, — одновременно расстроенно и сердито ответил брюнет.       — Я не думаю, что ты бы хотел это слышать. Я расскажу тебе, но не сейчас.       — Как хочешь.       — Тогда следующий вопрос! Эм, тут опять нужно назвать то, что нам нравится друг в друге.       — Давай пропустим? — Иваизуми вспомнил, как ему тогда это показалось глупым. В списке были два вопроса, отличающихся друг от друга только парой слов. В одном нужно было сказать, что тебе уже нравится в партнере, а в другом — то, что ты бы не сказал незнакомому человеку.       — Хорошо. Тогда скажи, есть ли что-то слишком серьезное, о чем шутки неуместны?       — Да. Меня раздражают шутки о смерти. Но не как о чем-то абстрактном, а о смерти конкретных людей.       — Мне тоже это кажется неуместным. Еще не люблю, когда шутят о чьем-либо горе. Ну, или о неудачах. Кроме неудач Ушиваки, над этим я бы только рад посмеяться, — немного погодя добавил связующий.       — В отношении Ушиваки ты — воплощение зла. Но я бы к тебе присоединился.       — Конечно, присоединился, куда бы ты делся? — Ойкава даже не ждал ответа на свой вопрос, все было вполне очевидно — никуда Иваизуми бы не делся. — Если бы ты должен был умереть в этот вечер, о чем, несказанном кому-то, ты жалел бы больше всего? Почему ты еще не сказал? — В голове Ойкавы вихрем метались разные мысли из-за этого вопроса. Он много чего недоговаривал. Он не успевал сказать «спасибо» водителю автобуса при выходе; не говорил Кагеяме, что на самом деле гордится его успехами (ведь тот, все-таки, равнялся на самого Ойкаву, и это льстило); не говорил Матсукаве и Ханамаки, что ему нравятся их глупые шутки; не говорил своему лучшему другу, почему ему так хотелось пройти этот эксперимент вместе с ним. Он много чего недоговаривал, но его ответ на этот вопрос будет зависеть от ответа Иваизуми.       — Это так банально, но я бы жалел, что не говорил близким людям, как я ими дорожу, — пожал плечами брюнет.       — Да, я тоже, — Ойкава отбросил все возможные варианты ответа, ни один из них не был подходящим. Он не услышал от Иваизуми то, что дало бы ему уверенности признаться в причине такой одержимости экспериментом, как и не услышал чего-то несерьезного, на что можно было бы ответить про Такахиро и Иссея, а Тобио ему и вовсе расхотелось вплетать в их разговор. — Теперь представь: твой дом со всем имуществом загорелся. После спасения своих близких и домашних животных, у тебя есть время, чтобы еще раз забежать в дом и спасти один предмет. Что бы это было и почему?       — Наверное, это был бы ноутбук. Там просто много всего важного. А ты бы что забрал?       — Сейчас, — Ойкава встал с дивана и вышел из гостиной, направляясь куда-то в сторону своей комнаты. Несколько громких стуков и тихих ругательств спустя, он вернулся, держа в руках небольшую потрепанную коробку. — Просто подумал, что лучше показать.       — Что там? — заинтересовался Иваизуми, внимательно следя за тем, как Ойкава усаживается на диван и начинает открывать коробку.       — Всякие памятные штуки. Можешь посмотреть, — Тоору подвинул коробку ближе к другу.       Хаджиме неуверенно заглянул внутрь, а потом начал аккуратно перебирать содержимое. Он нашел там детские фотографии Ойкавы с его семьей и самим Иваизуми, магниты с изображениями разных городов (Хаджиме вспомнил, что мама Ойкавы никогда не разрешала ему лепить магниты куда-нибудь), небольшие старые игрушки и значки, два стеклянных шара (о предназначении которых оставалось только гадать), детскую кепку (Хаджиме смутно ее помнил, но был уверен, что она принадлежала ему), билеты в кино (на обратной стороне каждого из них были подписаны имена людей, с которым Тоору смотрел фильм, либо просто слово «один»). На самом дне он нашел небольшую стопку бумаг, которые оказались нарисованными открытками и короткими записками его собственного авторства.       — Какой кошмар, — смеясь сказал Иваизуми, развернув одну из открыток и показав ее Ойкаве.       — Не кошмар, а очень даже мило, — улыбнулся Ойкава, принимая открытку и читая поздравление.       — Поверить не могу, что ты все это хранишь.       — Вообще открытки сохранила сестра. Она подумала, что я захочу на них посмотреть, когда подрасту, и забрала их себе, потому что мама собиралась их выбросить. — Тоору заглянул в коробку, — Ну, а остальное жалко выкидывать.       — Что это за кепка? — Хаджиме покрутил объект раздумий в руках.       — Твоя, — немного смущенно ответил шатен. — Я не знаю, как она оказалась в комнате сестры, но ее нашли там, когда она переезжала. Я тогда просто положил ее в коробку, а потом забыл тебе отдать.       — Это забавно. Смотреть на все эти вещи, будто бы портал в прошлое, — Иваизуми аккуратно сложил открытки и кепку обратно в коробку и достал стеклянные шарики. — Вот они наверняка могут переместить нас во времени. Что это и зачем?       — Я не знаю для чего они нужны, но мне их подарил Такеру. Их я тоже решил сохранить.       — Надо было показать мне все это раньше, — Хаджиме снова вернулся к открыткам и запискам. — Можно я прочитаю их все?       — Конечно, — Тоору встал с дивана и обошел его, облокотился о спинку и присоединился к чтению.       Прочесть все это заняло совсем немного времени, но отчего-то на душе после этого стало так легко и тепло.       — Если бы у меня была такая коробка, то я бы тоже вынес ее вместо ноутбука, — подытожил Иваизуми, складывая все бумаги на свое место.       — Ладно, давай продолжим. Осталось всего два вопроса, — Ойкава переместил коробку на пол, а сам вновь уселся на диван. — Смерть кого из членов семьи задела бы тебя больше всего?       — Эм, я бы одинаково расстроился из-за смерти каждого из моей семьи. Дурацкий вопрос.       — Да. Но для меня смерть Такеру была бы самой… неожиданной? — Тоору немного помолчал. — Просто он всего лишь ребенок, у него все впереди. Так что это бы задело меня больше всего.       — Давай не будем говорить о смерти, какой там последний вопрос?       — Нам нужно поделиться личной проблемой и рассказать, как бы мы справились с ней на месте друг друга, — Ойкава поднял взгляд на Иваизуми и хитро ухмыльнулся. — Есть ли у тебя такая проблема, Ива-чан?       — Не думаю. Да и ты все равно знаешь обо всем, что меня беспокоит, — серьезно ответил Иваизуми. — А у тебя что за проблема? Все еще не хочешь рассказывать?       — Пока что — нет.       В ответ Хаджиме лишь хмыкнул. Он не хотел, чтобы его друг опять закрывался ото всех и молчал о том, что его беспокоит. Хотя, факт того, что тот как минимум упомянул, что не все в порядке, и отказался говорить про это только на данный момент, уже успокаивал. — Тогда наш эксперимент закончен?       — Нет, Хаджиме, только часть с вопросами закончена, — Ойкава придвинулся ближе к Иваизуми и подогнул колени, практически усаживаясь в позу сэйдза.— Сейчас мы должны смотреть друг другу в глаза в течение четырех минут.       — Это обязательно? — устало вздохнул брюнет, но все же повторил движение друга и сел в похожем положении. — Включай таймер.       Тоору послушно включил таймер, указав продолжительность — четыре минуты — и скомандовал смотреть ему в глаза. Хаджиме, немного нахмуривший брови, выглядел слишком серьезно, отчего Тоору хотелось смеяться. Однако, его серьезность не задержалась надолго, потому что ему было как-то слишком забавно сидеть так близко к другу и смотреть ему в глаза, поэтому, меньше чем полминуты спустя, они уже оба неловко хихикали. Иваизуми был уверен, что он выглядит глупо в этой позе и ситуации вообще, но еще он был уверен, что Ойкава выглядит глупее него, и от этого становилось легче.       — Тоору, ты что, не моргаешь? — заметив, как глаза друга начинают слезиться, спросил Хаджиме.       — Ну, да, — Тоору смущенно пожал плечами. — А разве можно моргать?       — Придурок, это же не игра в гляделки, — рассмеялся брюнет. — Глаза ведь пересохнут, если четыре минуты не моргать.       — Я об этом не подумал, — Ойкава часто заморгал. — Господи, какое облегчение.       Они продолжили молча и улыбаясь смотреть друг на друга, но затем улыбка постепенно начала сходить с их лиц, а в головы пробивались самые разные вопросы. Ойкава чувствовал, как его сердце начинало биться все сильнее, а дышать становилось труднее, по мере того, как он становился все увереннее насчет своей задумки. Он смотрел на Иваизуми — своего друга детства, свою опору и поддержку, и все его мысли наполнялись им. Кем видел его Хаджиме? Билось ли его сердце так же, как его собственное? Знал ли он, как стучит сейчас сердце Тоору? Он не знал, как объяснить все, что происходит в его голове, но был готов попытаться.       Ойкава осторожно накрыл руку Иваизуми, лежащую на его на коленях. Тот не одернул ее, все так же глядя прямо в глаза Ойкавы. Затем шатен, оглушенный стуком собственного сердца, взял руку друга и прижал ее к левой части своей груди. — Чувствуешь? — шепотом спросил он.       — Да, — Иваизуми отчего-то тоже перешел на шепот.       — Оно никогда еще так сильно не билось, — Тоору опустил голову и заметил, как Хаджиме повторяет его жест, накрывая его свободную руку и поднося теперь уже к своему сердцу.       — У меня точно так же, — еще тише сказал брюнет, чувствуя, как его щеки начинают пылать.       — Интересно, что будет, если я сделаю вот так? — Ойкава слегка выпрямился, все так же сидя на коленях, и наклонился к Иваизуми, одной рукой опираясь о его ноги, а другой по-прежнему касаясь его груди.       — Ты ждешь особого разрешения? — недовольно спросил доигровщик, чувствуя, что, протяни они еще дольше, у них либо сердца выскочат из грудной клетки, либо они передумают и отодвинутся друг от друга.       — Я просто боюсь, — связующий уже собрался было отвернуться, как почувствовал чужие губы на своих. Иваизуми просто слегка поцеловал его, едва коснувшись губами, и сразу же отстранился, но это придало Ойкаве уверенности и помогло отбросить в сторону страхи и сомнения. Он положил свои руки на щеки Хаджиме и вновь приблизился к нему за поцелуем, который на этот раз вышел гораздо дольше и нежнее, чем их первый, и правильнее, чем все те поцелуи, которые у него были до этого момента. Наконец-то он был рядом с нужным человеком.       От проявления чувств их оторвал сигнал таймера, означающий то, что четыре минуты, отведенные им на зрительный контакт, уже истекли. Ойкава, выключив надоедливый звонок, вернулся в свою предыдущую позу и вновь посмотрел в глаза Иваизуми. — Ива-чан, можно я задам тебе тридцать седьмой вопрос?       — А такой есть? — недоверчиво уточнил брюнет, в ответ получив лишь энергичные кивки головой. — Можно. — Хорошо, тогда, — Ойкава сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. — Вопрос номер тридцать семь: я тебе нравлюсь?       — Неужели тебе непонятно? — недовольно пробормотал Иваизуми.       — Ты должен сказать это.       — Да, ты мне нравишься, — Хаджиме распрямил ноги, приняв обыкновенное сидячее положение, и отвернулся. — А я тебе? — немного тише добавил он.       — Глупый Ива-чан, — Тоору налетел на Хаджиме, усевшись к нему на колени, и обнял его за шею. — Зачем отворачиваешься от меня? Конечно, ты мне нравишься, — прошептал он.       Хаджиме обнял его в ответ, положив свои руки ему на спину. — Ты ведь знал, да?       — Что я знал? — удивленно спросил связующий, немного отстранившись, чтобы посмотреть в глаза сокомандника.       — Когда рассказывал мне про этот эксперимент, ты уже знал, что все этим закончится?       — Я на это надеялся, — шепотом ответил Ойкава, приближаясь к Иваизуми за новым поцелуем. — Это и было моей проблемой, кстати говоря. И плакал я тогда из-за этого.       — Дурак что ли? — нахмурился брюнет. — К чему слезы?       — Просто ты никак не соглашался на этот эксперимент, как будто бы тебе вообще была противна мысль отвечать со мной на вопросы, которые, по словам какого-то психолога — о ужас — ведут к любви. Еще и эта девчонка из твоего класса тебе призналась, и ты съел ее шоколад, — выпалил шатен.       — Придурок, я тогда просто есть хотел. А эксперимент просто глупый, мы и сами могли бы ответить друг за друга на эти вопросы. Я уже давно нашел список, и просто не видел смысла.       — Ого, так ты заинтересовался, — довольно улыбнулся Ойкава. — Ну, не такой уж эксперимент и глупый, учитывая, что он сработал.       — Возможно.       — Когда я рассказывал про свой идеальный день и сказал «мы», я имел в виду тебя и меня, — немного погодя произнес Тоору.       — А я соврал. Я не могу представить ни один день без тебя.       — Ива-чан, а ты, оказывается, романтик, — Ойкава довольно растягивал последнее слово, но вскоре получил затрещину. А он уж думал, что теперь все обойдется без них.       — Без твоей надоедливой рожи, — поправил себя Иваизуми.       — Не стоит грубить, Хаджиме.       — Все, слезай, я хочу спать, — Хаджиме спихнул с себя Тоору, а затем, улыбаясь, чмокнул его в лоб.       Этой ночью они не позаботились о том, чтобы достать Иваизуми выделенный специано для него футон, а просто улеглись вместе, крепко прижавшись друг к другу.       —Спокойной ночи, Тоору.       —Спокойной ночи, Хаджиме.