Тридцать шесть вопросов

      Играть на фортепиано — странная мечта для волейболиста, однако, Ойкаву это ни капельки не смущало. Он любил искусство. Разное: непонятное другим и всеми признанное. Он любил музыку, множество жанров, но отчего-то игра на фортепиано цепляла его больше всего. Любил наблюдать за ловкими пальцами пианистов, за тем, как они создают такие удивительные для него звуки. И ему безумно хотелось так же уметь создавать музыку. Наигрывать любимые мелодии, а потом придумывать свои собственные, понятные только ему.       Родственники, друзья семьи всегда нахваливали его, говоря, что он очень талантливый, может справиться абсолютно со всем и быть в этом лучшим. Но они не знали, как тяжело ему давался этот «талант» в том же волейболе. Не знали, что без поддержки и помощи своего друга он бы уже давно получил травму и не смог больше играть, если же вообще не забросил бы волейбол. Сам Ойкава знал и прекрасно понимал это — ему мало что удастся без дружеского плеча рядом. Потому, думал он, и его мечта об умении играть на фортепиано не исполнится, если Иваизуми его не поддержит в этом.       — Может быть. Я подумаю, — донеслось с противоположной стороны дивана, и Ойкава чуть ли не захлебнулся воздухом от неожиданности. Такой ответ его друга обычно обозначал не то, что он действительно обдумает что-то, а то, что он уже согласен, но не хочет, чтобы кому-нибудь показалось, будто это согласие далось ему легко.       — Ива-чан, ты лучший! — счастливо воскликнул Тоору. Он был уверен: теперь-то у него обязательно получится играть на пианино, ведь ему поможет его лучший друг.       — Я еще не согласился.       — Хорошо-хорошо. Скажешь мне, когда решишь?       — Да, — Иваизуми поднял взгляд на висевшие на стене часы, маленькая стрелка которых показывала двенадцать. Они тратят на этот эксперимент больше времени, чем он предполагал. — Давай следующий вопрос.       — Ага, сейчас, — Ойкава взглянул на телефон и тоже заметил, что уже становилось поздновато. Хотя, это вовсе и не было проблемой. Ночуя вместе, они редко засыпали до трех часов утра, если и засыпали вообще. — Каково наибольшее достижение в твоей жизни?       — Эм, наверное, у меня нет такого? — скорее спросил, чем ответил ас Сейджо. Еще когда он только прочитал эти вопросы, найдя их в интернете, именно этот заставил его задуматься. Действительно, какое у него наибольшее достижение? Есть ли у него достижения вообще? А будут ли они? — Я прям какой-то неудачник, — горько усмехнулся он.       — Не смей так говорить, Хаджиме, — строго взглянул на него Ойкава. — Ты не неудачник, это вполне нормально, если мы не можем выделить наибольшее достижение. Это ведь не значит, что у нас их вообще не будет. Мы ведь, в конце концов, пока что всего лишь школьники и только стремимся достигнуть каких-нибудь высот.       — И ты что ли тоже хочешь сказать, что у тебя нет достижений? — Иваизуми снова отметил для себя, что Ойкава использует «мы», хотя речь вроде как шла только про него.       — Ну, в общем-то да. А что, мне награду за лучшего связующего из средней школы за великое достижение считать? У меня тоже ничего нет, Ива-чан, — грустно улыбнулся капитан.       — Дурак. Само то, как ты играешь, в твоем-то возрасте, уже достижение. Признанное многими достижение, — добавил Хаджиме, зная, что никаких сказанных им слов не хватит для того, чтобы переубедить Ойкаву.       — То же самое могу сказать про тебя, — на лице Тоору появилась уже не грустная, а добрая улыбка. Его друг верил в него. — Давай лучше закроем эту тему? — но он не верил в себя. Засчитав цоканье собеседника за согласие, он вернулся к списку вопросов. — Что ты больше всего ценишь в друзьях?       — Готовность помочь, скорее всего, — отвечая на этот вопрос, Хаджиме скорее назвал качество, которое он больше всего ценит в Тоору, чем конкретно в дружбе. Но это неудивительно, ведь он познает дружбу при общении именно с этим человеком. — А ты?       — Умение поддержать, — это действительно то, что Ойкава ценил больше всего. Ведь, как он уже догадался, без поддержки со стороны друга у него мало что получилось бы. Впрочем, они оба назвали довольно схожие качества. — Какое твое самое заветное желание?       — Это прозвучит глупо, — Хаджиме отчего-то смутился своего желания, хоть оно и было вполне разумным, и не захотел озвучивать его.       — И что с того? — Тоору удивленно вскинул вверх брови, совсем не ожидая такого ответа. — У тебя не может быть глупых желаний, мистер Серьезность.       — Не называй меня так, — буркнул Иваизуми, метнув в Ойкаву злобный взгляд. — Ну, оно не глупое, просто звучит по-дурацки.       Ойкава подполз поближе к Иваизуми и уселся на его растянутые вдоль дивана ноги, которые, к великому недовольству хозяина дома, занимали большую часть этого самого дивана. — Ну скажи, — жалобно протянул он.       — Во-первых, слезь с моих ног. Ты не пушинка вообще-то. И во-вторых, я бы просто хотел быть счастливым. — У Иваизуми не было конкретного желания, не было конкретного представления об идеальном дне. У него просто были образы и ощущения того, как он должен себя чувствовать. Разве исполнение заветного желания не должно приносить счастье? Тогда почему счастье не может быть этим самым желанием?       — Во-первых, и не подумаю, — в тон другу ответил Ойкава и тут же почувствовал пинок, который, впрочем, оказался недостаточно сильным, чтобы скинуть его с чужих ног. — И во-вторых, это вовсе не звучит по-дурацки. Теперь мне мое желание кажется глупым.       — Скажи его, — Хаджиме не стал больше пинать Ойкаву, а просто вытащил свои ноги из-под него и развернулся, свесив их на пол. Ойкава вздохнул, то ли раздраженно, то ли обреченно, и улегся на диван, положив свою голову, опять же, на ноги смирившегося Иваизуми. На этот раз он не стал его сгонять.       — Ну, я бы хотел попасть в сборную и быть признанным лучшим связующим. На мировом уровне, а не на уровне средних школ. Но я меняю свое желание! — Тоору резко поднял указательный палец вверх и чуть было не ткнул им в подбородок Хаджиме. Посмеявшись над озадаченно уклонившемся другом, он продолжил, — Я тоже просто хочу быть счастливым. Все-таки волейбол не обязательно сделает меня таковым.       — Мне вообще кажется, что место в сборной и все прочее — это просто цели. И ты их добьешься своими усилиями. А заветное желание, мечта — что-то абстрактное, от тебя независящее, — задумчиво произнес Иваизуми, запустив руку в волосы Ойкавы. Это уже вошло в привычку — вот так перебирать волосы друга, если его голова находилась на коленях Хаджиме.       — Нам нужно чаще говорить о таких вещах. Мне даже начинает казаться, что у тебя вовсе не пустая голова, — Ойкава почувствовал, как его волосы сжали и потянули вверх и громко ойкнул. — Ладно-ладно, ты же знаешь, что я шучу! — решил исправить ситуацию он, а заодно и сохранить волосы на своей голове.       — У тебя дурацкие шутки.       — Тебе они нравятся, — Тоору самодовольно улыбнулся и посмотрел вверх на Хаджиме. Тот не мог с этим поспорить, но все же щелкнул его по лбу. Просто из вредности, как любил подмечать Ойкава. — Какое у тебя самое страшное воспоминание?       — Наверное, это когда я увидел смерть? — Хаджиме посмотрел на заинтересовавшегося Тоору и продолжил, — Мне было лет восемь, я и мама собирались переходить дорогу, но ей нужно было срочно достать что-то из сумочки, поэтому мы немного отстали от других людей. И потом я помню очень сильный скрип от колес, звук столкновения и крики. Когда поднял голову и посмотрел на дорогу — там все было в крови. Кто-то сбил трех человек и погиб сам, в машине вроде бы был еще один человек. Было очень страшно, потому что, черт, столько крови и мертвых людей. И еще мы с мамой могли бы оказаться в их числе.       — Ой, я помню эту историю! Ты правда был такой перепуганный, когда рассказывал мне про это, — они оба немного помолчали, вспоминая тот день. — Я тоже тогда испугался за тебя. — Иваизуми хмыкнул и решил не заострять на своем воспоминании внимание, спросив друга в ответ. — Я даже не знаю. У меня, скорее всего, особо нет страшных воспоминаний. Единственное, наверное, когда Такеру попал в больницу. Я тогда очень волновался, и мне было страшно смотреть на него без сознания.       — Ты тогда даже ни с кем практически не разговаривал. Как будто сам был без сознания. — Иваизуми помнил, как тогда переживал Ойкава. И как раздражала его притворная улыбка, которой он по-прежнему одаривал всех, лишь бы они не догадались, что ему тоже бывает плохо и в его жизни не все прекрасно. Сейчас, зная, что Тоору не улыбается ему как всем остальным, фальшиво, Хаджиме понимал, что тот действительно доверял ему и не боялся быть уязвимым.       Ойкава ничего не ответил на реплику собеседника и вместо этого поднял вверх руку с телефоном, чтобы прочитать новый вопрос. К его несчастью, телефон выпал из руки и плюхнулся прямо ему на лицо. Он даже не успел ничего сообразить и пришел в себя от смеха диагонального. — Это совсем не смешно! — собирался обидеться он, но не удержался и тоже залился смехом. Отчего-то смеяться после серьезных тем всегда хотелось больше. Тоору где-то читал, что это такая психологическая особенность человека, ведь смех помогает расслабиться, снять напряжение и, как раз-таки, забыть о некоторых серьезных вещах. — Мне неудобно так читать вопросы, давай ты этим займешься? — несколько мгновений спустя предложил связующий и протянул руку с телефоном чуть ли не в лицо Иваизуми. Тот цокнул в ответ, но телефон принял.       Иваизуми быстро разблокировал телефон, введя самый простой пароль «0720» — четыре цифры, месяц и день рождения Ойкавы. Однако, почему-то пароль знали только трое — сам хозяин телефона, его племянник и лучший друг. Возможно, дело в том, что больше свой телефон Ойкава никому и не давал. — Если бы ты знал, что в течение одного года внезапно умрешь, ты бы изменил что-нибудь в своей текущей жизни? Почему?       — Я бы ничего не менял. Разве что наконец-то научился бы играть на фортепиано. Провел бы последний год своей жизни, обучаясь музыке вместе со своим лучшим другом, — усмехнулся Тоору.       — Дурак, — Хаджиме снова щелкнул его по голове. — Я бы тоже ничего не менял.       — Если бы ты знал, что я умираю, ты бы перестал, наконец, калечить мою несчастную голову? — немного раздраженно спросил шатен.       — Нет. Говорю же, мои подзатыльники обладают целебными свойствами. С ними ты, может, протянул бы подольше.       — Ты невыносим, Ива-чан! — по-детски нахмурил брови Тоору. — Ты хоть расстроился бы из-за моей смерти?       — Что ты несешь, Дуракава? Конечно же расстроился бы.       — Так и знал, — довольно хмыкнул он в ответ. — Ты и дня не прожил бы, не соскучившись по мне.       — Как и ты, — Иваизуми не хотел больше говорить на тему смерти, поэтому разблокировал телефон и перешел к следующему вопросу. — Что для тебя значит дружба?       — Доверие и привязанность, — коротко и без дальнейших пояснений ответил Ойкава, что в общем-то не свойственно ему. — А для тебя?       — То же самое, — так же коротко отозвался Хаджиме, но потом все же решил добавить кое-что свое. — Еще комфорт. Это как-то странно, и я не совсем могу объяснить, что имею в виду. Просто, когда общаешься с человеком, и тебе с ним комфортно? И ты понимаешь, что можешь сказать и сделать что угодно, и не чувствовать себя потом неловко. Что-то вроде этого.       — Я тебя понял, — на лице Тоору вновь появилась добрая улыбка. — Мне тоже комфортно с тобой, — сказал он, хотя Хаджиме и не говорил ни слова о том, что ему комфортно именно с ним. Иваизуми не заметил этого или просто решил не обращать внимание, но Ойкава остался этим доволен.       — Какую роль любовь и привязанность играют в твоей жизни? — прозвучал новый вопрос.       — Ну, привязанность играет важную роль, как и дружба в принципе. Я не разделяю эти понятия. Наверное, я даже бываю зависим от общения с некоторыми людьми, — усмехнулся Ойкава. — А про любовь я пока что ничего не знаю.       — Но у тебя же были девушки?       — Ты же знаешь, что я не был в них влюблен. Я еще никому не признавался в любви. И, кстати, — Тоору вновь вскинул руки вверх, снова чуть ли не ударив Хаджиме, — влюбленность и любовь разные вещи. Первое — что-то более простое и мимолетное, но оно может перерасти во что-то более глубокое. Скорее всего, любовь тоже играет важную роль в моей жизни, но я не смогу признаться в таких чувствах, если не буду уверен в их взаимности, поэтому я пока что ничего не знаю о любви. А что насчет тебя, Ива-чан?       — Я тоже ничего не знаю о любви, — Иваизуми пытался понять, что именно хочет сказать Ойкава, но он чувствовал, будто что-то важное он специально недоговаривает. — Ну, я люблю свою семью и всякое такое, но это разные вещи. Это и есть привязанность, наверное, и это тоже важно для меня.       — А хотел бы узнать? — задумчиво спросил Тоору. — О любви. У тебя ведь не было девушек, да?       — Хотел бы, но я как-то не гонюсь за этим. Да и причем тут девушки? — рука Хаджиме на мгновение замерла в волосах Тоору, его фраза прозвучала немного не так, как он задумал. — Я имею в виду, у тебя ведь были девушки, но ты тоже не разбираешься в любви. Просто, наверное, нужно, чтобы появился такой человек, из-за которого это слово обретет смысл. Один человек, а не куча девушек.       — Хочешь встретить кого-то особенного, так? — монотонно спросил Тоору, боднув головой руку Хаджиме, чтобы тот продолжил перебирать его волосы. Ему нравилось это действие друга, он сразу чувствовал себя спокойнее. И это вполне объяснимо, ведь такая тяга к поглаживаниям в поиске успокоения появляется у людей еще в детстве, когда родители гладят их по голове, чтобы утихомирить. В ответ Иваизуми лишь хмыкнул и пожал плечами, после чего Ойкава запросил следующий вопрос.       — Нужно по очереди назвать пять положительных характеристик друг друга.       — Хорошо, ты начнешь первым. Только давай без встречных вопросов? — Тоору взглянул на Хаджиме, но тот смотрел не на него, а куда-то вперед. — Просто называем по очереди и все.       — Ладно, — диагональный коротко кивнул в ответ. — Первое — ты целеустремленный.       — А ты надежный.       — Второе — ты всегда можешь подобрать нужные слова.       — Всегда можешь выслушать.       — Третье — ты умеешь радоваться, даже когда грустно.       — Ты заботливый.       — Четвертое, эм, — Иваизуми замялся, осознавая, что он не может называть характеристики так быстро. Он перевел взгляд вниз и заметил свою руку, находящуюся в волосах друга. — У тебя прикольные волосы.       Ойкава прыснул со смеху, все-таки слышать что-то подобное от Иваизуми немного непривычно — Что ты имеешь в виду под «прикольные»?       — Ну, они какие-то мягкие и волнистые. Их прикольно трогать. Мне нравится, — в ответ на это Ойкава все больше ухмылялся, зато хотя бы перестал смеяться. — И вообще, мы, по-моему, договаривались называть без встречных вопросов, — сердито добавил брюнет.       — Прости, Ива-чан, я не мог не уточнить, — Тоору перевел дыхание и продолжил. — Тогда у тебя руки прикольные. Мне нравится, как ты трогаешь ими мои прикольные волосы.       — Какой же ты дурак.       — Но у тебя правда классные руки! Сильные, — Ойкава сделал небольшую паузу, — и прикольные, да.       — Бесишь. Пятая характеристика — ты раздражающий.       — Эй, это как-то не очень положительно, — насупился шатен.       — Зато правдиво. Ладно, пятое — ты раздражающий, но с тобой весело, — сдавшись, подытожил Хаджиме.       — Мог бы и убрать это «раздражающий» — цокнул Тоору. — Пятое — ты честный.