Вспомни

У Арсения Попова все было хорошо. Он получил отличную работу, доставляющую удовольствие. Он общался с интересными людьми. Он перебрался в Москву и нашел более-менее приличную квартиру на съем. Он заимел даже небольшой, но душевный фан-клуб, что для него, человека — ну себе-то можно признаться — не лишенного некой толики мужского самолюбия, было весьма лестно. А еще был Антон… Антон. При одной только мысли о нем губы Арсения непроизвольно растягивались в улыбку. Антон. Высокий нескладный парень с лучистыми глазами и одуряющей улыбкой, ради которой Арсений готов был слетать на луну и обратно. Антон. Возможно любящий и совершенно точно любимый. Антон. Антон… Антон как-то незаметно заполнил собой всю его жизнь. Идеально сработавшись как коллеги по сцене, они за невероятно короткий промежуток времени стали лучшими друзьями, а возможно, и чем-то большим. Чем именно они стали, Арсений пока не мог точно сказать, поскольку они с Антоном уже долгое время балансировали на грани между дружбой и влюбленностью, так, когда губы замирают в сантиметре от поцелуя, а руки уже сплетаются, но еще не вцепляются мертвой хваткой, будто нет никого важнее и желаннее. Они могли говорить часами, а могли просто молчать, сидя рядом и слегка соприкасаясь локтями — это было хорошо, это было правильно. Только вот напряжение все возрастало, воздух искрил, и когда-нибудь Арсений совершенно точно поцелует Антона, а Антон ответит. Когда-нибудь Арсений вытолкнет наружу все невысказанное и скажет Антону не только взглядом, насколько тот ему важен. А теплые глаза Антона сверкнут еще ярче, и он скажет тоже. Арсений верил и сознательно держался за эту наполненную бессловесными обещаниями недосказанность. Скоро, Шаст, скоро… У Арсения Попова все было хорошо. А могло бы быть просто прекрасно, если бы не московские пробки, которые он ненавидел всей душой. А поскольку метро он ненавидел на сотую процента больше, то вынужден был проводить в бессмысленно замершем потоке машин изрядное количество времени. А в этот день он еще и умудрился оставить дома флэшку с любимой музыкой, поэтому уже минут десять раздраженно переключал радиостанции в надежде найти хоть что-нибудь стоящее и отвлечься. Бум! Машину тряхнуло, и Арсений с размаху впечатался лбом в руль. Больно, черт! До темных пятен перед глазами, до сдавленного шипения сквозь зубы, до медного привкуса в прокушенной губе. Помимо боли от удара, голова повторно взорвалась от оглушительного завывания клаксонов со всех сторон. — О Боже! — услышал Арсений насмерть перепуганный женский голос. — Я не знаю, как так получилось! Вы в порядке? Он медленно поднял голову и расплывчатым пятном увидел ту самую «обезьяну с гранатой», пытающуюся засунуть пережженную перекисью голову в открытое окно. Хотя голос девушки звенел таким неподдельным страхом, что Арсению несмотря ни на что захотелось ее успокоить. — Вроде, — он отлип от руля и стер рукавом струйку крови под носом. — Все нор… И провалился в темноту. Последнее, что он слышал перед тем как отключиться, был полный ужаса крик Антона, зародившийся где-то внутри черепной коробки и постепенно заполнивший все пространство вокруг. Потом была скорая и уставшие от своей работы врачи. Была узкая кушетка, МРТ, вколотое внутривенно зелье и бесконечные расспросы. А потом была белая палата травматологического отделения дежурной больницы. Кажется, Арсений правда влип. Хотя предварительно ему диагностировали лишь сотрясение, значит, вероятно, в стационаре долго держать не будут. Насколько он знал, с «сотрясенными мозгами» обычно долго не возятся, и уже мечтал оказаться на любимом диване и, возможно, с Антоном в непосредственной близости. О, Антон всегда так искренне, но так забавно о нем беспокоился. И наверное, стоило треснуться головой о руль, чтобы увидеть эти испуганно округлившиеся глаза и почувствовать настоящую заботу со стороны чемпиона мира по раздолбайству. Странно только, что он так и не позвонил. Сам же Арсений позвонить не мог: от удара с телефона слетели все настройки, и даже количество номеров в телефонной книге теперь равнялось нулю. По счастливой случайности за каким-то незначительным уточнением по поводу съемок позвонил Стас и, соответственно, тут же был оповещен о произошедшем. А Стас-то уж точно разнесет все парням! Но Антон так и не позвонил… Размышления Арсения прервал звук скрипнувшей двери, и взору его предстал немолодой, приятный с виду мужчина в белом халате, с проседью и бородкой, держащий пачку снимков в руках. — Ну-с, юноша, — он приветливо улыбнулся. — Как чувствуете себя? — Неплохо, — осторожно отозвался Арсений, а вспомнив о своем желании поскорее вернуться домой, исправился: — Даже хорошо. Хорошо чувствую. — Вот как? Ах да, забыл представиться: Александр Львович Больц, я психиатр. — Попов. Арсений, — зачем-то подал голос и он, хотя врач-то наверняка знал, к кому направляется. — Да я знаю, молодой человек, — Больц усмехнулся. — Моя дочь — ей шестнадцать — смотрит вашу передачу. Она говорит «Попов — самый классный», представляете? — Хм, — Арсений тоже улыбнулся. — Если честно, всегда думал, что в нашей передаче сердца девочек-подростков принадлежат прежде всего Антону. — Антону? — врач нахмурил кустистые брови. — Нет, про Антона она ничего не говорила. Впрочем, мы отвлеклись. — Пожалуй, — поддакнул Арсений. — Так зачем мне психиатр? Я ударился головой, и теперь у меня непременно должна поехать крыша? Больц недовольно хмыкнул и погрозил ему пальцем. — Эта ваша, как вы выразились, «крыша» — самый сложный и неизученный элемент человеческого организма. И, судя по этим снимкам, она, образно выражаясь, слегка протекает. — Что? — Арсений опешил и перепугался не на шутку. — Со мной что-то не так? — Сожалею, если напугал вас. МРТ вашего мозга несколько отличается от нормы. Поэтому ваш лечащий врач и пригласил меня. Однако хочу подчеркнуть, что подобное не говорит почти ни о чем. У творческих людей подобное иногда встречается. Гораздо важнее, что скажете вы сами. — Вы меня запутали, — честно признался Арсений. — Сожалею, — повторил Больц. — Просто ответьте на мои вопросы, молодой человек. — Так спрашивайте. — Тошнота? Головокружение? Сонливость? — Нет, ничего такого. Слабость только немного. — Это естественно, не берите в голову. Рвота? Шум в ушах? Боли? — Болит немного. Остальное — нет. — Немного всегда болит при сотрясении, — успокоил Больц, а сам будто даже сник от слов Арсения. Будто и не надеялся на такие вроде бы внушающие оптимизм ответы. — Раздражительность? Депрессии? Беспричинное беспокойство? — Я кажусь раздраженным? — Не сейчас. Раньше. — До аварии? — Арсений удивился. — Какая разница? — Ответьте. — Да нет. У меня все хорошо. Жизнью я доволен. Беспричинно не злюсь, на луну не вою. Вы б еще про голоса в голове спросили. — С языка сняли, верите? — Вы серьезно? — Ладно, — врач вздохнул. — Можете не отвечать. Рад, что мои подозрения не подтвердились. Выпишем вас завтра. Полный покой еще дней пять. Не читать, телевизор не смотреть. И думать поменьше, — он усмехнулся и поставил на прикроватную тумбочку небольшой пузырек. — Принимайте дважды в день в течение трех недель. — Спасибо. — И вот еще, — Больц вынул из кармана халата картонный прямоугольник визитки и положил рядом с таблетками. — Здесь мои контакты. Если что-то случится — звоните. — Спасибо, — повторил Арсений. — Но надеюсь, что не придется. — Я тоже искренне желаю вам никогда больше меня не встречать, молодой человек. Будьте здоровы. Арсений остался один с некоторым раздраем в голове. Вечером он покорно проглотил таблетку из пузырька с надписью «Адаптол» и забылся сном. Антон так и не позвонил. Дома Арсений честно старался отдохнуть, но было одновременно скучно и тревожно. Он, выполняя указания врачей, лежал на диване и смотрел в потолок, но мысли об Антоне не отпускали. На третий день его тоскливого больничного позвонил Матвиенко, справился о здоровье и сообщил, что съемки последней передачи в сезоне, который они, несмотря на все старания, не успели снять одним блоком, намечаются на понедельник. В ответ Арсений вяло кивнул в телефон и забросил в рот очередную таблетку. Реакция организма на транквилизатор оказалась странной: создавалось впечатление, будто в телевизоре до минимума выкрутили цветность и резкость — мир выцвел и посерел. Но что казалось по-настоящему удивительным, так это то, что сутки, казалось бы, уменьшились на несколько часов. Несмотря на отсутствие хоть каких-либо дел, время Арсения летело с невероятной скоростью, и найти этому хоть сколько-нибудь логическое объяснение он не мог. Антон не звонил, и Арсений уже тосковал по нему так остро, что забыл о своей обиде и начал беспокоиться сам. В понедельник он чувствовал себя вполне сносно и был готов к работе как морально, так и физически. А еще он с нетерпением ждал возможности увидеть Антона и спросить в конце концов, что за хрень такая происходит. В гримерке, к сожалению, нашлись только Позов и Матвиенко, громогласно выразившие свое удовольствие по поводу его относительно здорового внешнего вида. — Привет, — Арсений пожал протянутые руки. — А где Шаст? — Что? — спросил Позов. — Я говорю, Шастуна не видели еще? — Чего не видели? — удивился Матвиенко. — Парни, ну не тупите. Антон не пришел еще? — Какой Антон? — Боже, да наш Антон! Ну четвертый. — А что, четвертого все же взяли? — оживился Позов. — Давно пора! — Ребят, можете считать, что это остроумно, и даже разрешаю вам думать, что я внутренне посмеялся, — не выдержал Арсений. — Но прекратите уже эту хрень! Я действительно должен срочно увидеть Антона. — Да какого, мать твою, Антона? — потерял терпение и Позов. — Шастуна! — Да не знаем мы никакого Шастуна! — Позов даже вскочил. Матвиенко посмотрел на одного, потом медленно перевел взгляд на другого и, ни слова не говоря, почти что за шиворот выволок Арсения из гримерки, запихнул его в соседнюю пустующую костюмерную и впечатал лопатками в стену. — Арс, — проговорил он, переведя дух. — Если это шутка, то мне ни хрена не смешно. Какой, к чертовой матери, Антон? Какой четвертый? — Антон… — тупо прошептал Арсений. — Да нет никакого Антона! — То есть как это нет? У нас почти пятьдесят минут эфирного времени, а Антон занимает почти треть! — Какие пятьдесят минут? — глаза Матвиенко становились все больше, и теперь в них отражался неподдельный страх за Арсения. — Да Импра идет двадцать пять! Нами паузы между ситкомами затыкают! В ушах зашумело. — Кто такой Антон? — долетел до его слуха голос. — Как вы познакомились? — Я не помню, — неожиданно для самого себя прохрипел Арсений. — Он просто был здесь. Всегда. — Нет, — Матвиенко покачал головой. — Не было. Никогда. И… ты охренеть как пугаешь меня, Арс. Голова взорвалась болью. Арсений медленно сполз по стене и прижал пальцы к вискам. В темных подвалах памяти неожиданно всплыл радостный клич Павла Воли: «А теперь встречайте наших импровизаторов. Арсений Попов! Димка Позов! И Серега Матвиенко!» — и все. Четвертого имени там определенно не было. — Арс, я твой друг. Но уж точно не врач. Вали домой. Или сразу хреначь в больницу. Я скажу остальным, что твой сотряс дал специфическую побочку. Может, нам дадут записать передачу на пару с Позом. Впереди отпуск. Надеюсь, все устаканится. Матвиенко вызвал ему такси и без разговоров запихнул задеревеневшего Арсения в машину. А дома Арсений долго разглядывал стену, вертя пузырек с таблетками в руках. Как они познакомились? Откуда Антон приехал? Кажется, что-то на букву «в». Волгоград? Воронеж? Вологда? Кто его родители, друзья? Арсений не помнил. Нет, Арсений просто не знал, потому что не было никакого Антона… Через три дня Арсений дошел до точки и перестал принимать таблетки. А еще через день ранним утром Антон материализовался на его кухне. Он смотрел в окно и задумчиво курил, безбожно используя в качестве пепельницы любимую чайную чашку Арсения. — Привет, — Антон улыбнулся, и сердце Арсения набатом застучало в груди. — Теперь ты знаешь, что я ненастоящий.