Вспомни

Лет десять назад Арсений смотрел «Пролетая над гнездом кукушки», вот только реальная российская клиника для лечения расстройств личности (слишком уж цивильной она оказалась для банального «психушка») — совсем не плод фантазии американских сценаристов. Арсений не завел здесь друзей-сумасшедших, не играл с ними в карты и не обсуждал новости. А еще здесь не долбили током по мозгам за нарушение дисциплины. Но дисциплина действительно была, причем железная — весь день по часам. По часам Арсений вставал, по часам принимал таблетки, ел, спал и даже туалет посещал по часам. Это было сложно — чувствовать себя горстью тины на болоте, принимать почти любую форму, плыть, куда тебя пнут более совершенные создания. Но еще сложнее было чувствовать само болото, погружаться в него с головой, захлебываясь водой и грязью, и понимать, что вытащить может только один, и именно этот один абсолютно точно не придет. Больц объяснял, что распорядок и дисциплина необходимы: так пациенты чувствуют некую стабильность, опору, так остается меньше простора для фантазий и буйства расшалившегося воображения. А Арсению больше всего хотелось взбунтоваться, разбить стулом окно и взорвать железные решетки. А Арсению больше всего хотелось оказаться дома. А Арсению больше всего хотелось сплюнуть горькие таблетки в ладонь и обнять наконец Антона. Он сжимал зубы и терпел. Он покорно глотал назначенные лекарства, даже не озаботившись их названиями, и регулярно посещал предписанные сеансы гипноза. По счастью, седативы неплохо притупляли боль, выкручивая датчики чувств на минимум, и тоска по Антону не становилась настолько всепоглощающей, чтобы однажды утром свить из больничных простыней петлю. Арсений жил надеждой. Каждое утро и каждый вечер перед сном он прокручивал в голове Антоново «вспомни» и гадал, где в толпе его взгляд мог выхватить это лицо. Антон был настоящим, и это самое главное. — Вы сами-то понимаете, на что надеетесь? — в сотый раз вопрошал Больц, с раздражением нарезая круги около сидящего на стуле Арсения, только что пришедшего в себя после гипноза. Опять все время трепался об Антоне. Без вариантов. — Александр Львович, — неравнодушие врача трогало и даже умиляло. — Успокойтесь. Кто, в конце концов, из нас сумасшедший? Больц нахмурился и погрозил Арсению пальцем. — В моей клинике нет сумасшедших, нет ненормальных, нет двинутых! В моей клинике есть только больные, которые при правильном лечении вправе рассчитывать на полную реабилитацию. Вот только этот ваш Антон… — Вы считаете мои надежды безосновательными? — Призрачными, скорее. И опасными. — Объясните. — О, бросьте. Арсений, вы ведь далеко не глупый человек. Вы ведь понимаете, что образ вашего друга в реальности может быть воплощен в ком угодно. Вполне возможно, вы видели его, когда ходили в детский сад, и его лицо было лицом старшего брата ребенка из вашей группы. А может, вы видели его в эпизодической роли в какой-нибудь пустой американской комедии… — Я все понимаю. — Неужели? — Не сомневайтесь. — Тогда, — Больц на секунду задумался, подбирая слова, — на что же вы надеетесь? — На чудо, доктор. Исключительно на чудо. Арсений верил в свою правоту. Ведь если был хоть один шанс из миллиона — уже стоило пытаться. Ради Антона. Он будет искать. А вот его лечащий врач был реалистом. — Вам знакомо понятие фрустрации, молодой человек? — Конечно. — Так вот, представьте, — Больц возвел глаза к потолку, всем своим видом демонстрируя свое отношение к ситуации. — Вы его находите. Соцсети, частные детективы, передачи на ТВ — неважно. Находите и понимаете, что это не ваш Антон. Абсолютно чужой, неинтересный вам человек со знакомым лицом и, возможно, именем. — Вы считаете, я об этом не думал? — Арсений усмехнулся и покачал головой. — Да я обо всем уже здесь успел подумать. Только это даже не желание. Это необходимость. Врач устало опустился в свое кресло и зашелестел бумагами. — Вы идете на поправку, Арсений. Несмотря ни на что, ваши реакции вполне стабильны. Я настроен более чем оптимистично. Только вот, — он опустил глаза и покрутил пуговицу на манжете. — Боюсь, при таком ходе вещей вы скоро снова вернетесь к нам. С новым диагнозом. Арсения выписали через три недели, проведенных почти безвылазно в белой, пропахшей хлоркой палате. Ему пообещали свободу от галлюцинаций, а он до сих пор не знал, как к этому факту относиться. Он остался на плаву, он даже не потерял работу и мог продолжать кривляться на сцене. «Ведь я печальный клоун, не принимай меня всерьез», — вспомнилась Арсению строчка из какой-то песни. Это про него, точно. Все же он был комиком и даже после клиники им оставался. Забавно. Можно просто умереть от смеха. Он искал. Соцсети, знакомые, даже программы по составлению фотороботов ничего не дали. Он искал. Он снимался в очередном сезоне. Продюсеры все еще искали четвертого. Забавно: они тоже кого-то искали. «Вспомни» — шептал Антон ему во сне, и Арсений боялся действительно окончательно рехнуться. Хотя справедливости ради стоит сказать, что он все же научился дышать без Антона. Он дышал не Антоном, а надеждой на Антона, и это было совсем иначе. Он учился жить один. У него даже иногда получалось. Дни складывались в недели, а недели — в месяцы. К Арсению медленно вернулось чувство времени: он больше не чувствовал себя ежедневно лишенным нескольких часов жизни, а в повседневность постепенно возвращались краски. Краски возвращались, а сам Арсений выцветал. Очередной отпуск он решил провести на малой родине, поразглядывать стены в старой квартире, побродить по городу, даже, может быть, поддавшись внезапно нахлынувшему стремлению верить в приметы, попробовать попасть двухрублёвой монетой по голове Чижику-Пыжику и загадать одно-единственное желание. Еще бы добраться до него. А то ведь машины Арсений любил теперь даже меньше, чем метро. Спускаясь в серую подземку, меняя серое небо на серый потолок, он уловил странный высверк, яркий, как солнечный луч, скользнувший по глазам. Он завертел головой, и взгляд его упал на какую-то блестящую побрякушку. Висящую на кожаном ремешке среди других вычурных браслетов. На тонком запястье молодого парня. Высокого русоволосого парня в длинной черной толстовке. Парня, который почти бежал к уже подъехавшему поезду. — Антон! — в отчаянье закричал Арсений и рванул следом. Думать о том, что это, возможно, не его имя, не было ни времени, ни сил. — Антон! Парень замедлил бег, остановился и обернулся. А под Арсением задрожала земля, потому что это было лицо самого дорогого на свете человека. Больше всего хотелось сгрести в охапку и не отпускать, но он все же держал себя на грани реальности. — Антон, — тупо повторил он, глядя в родные зеленые глаза. На имя парень среагировал адекватно, значит, и здесь Арсений не ошибся — вообще хорошо. Антон замешкался, пару секунд разглядывая его, потом на его лице проступила тень узнавания, а потом мир Арсения сделал кульбит. Потому что Антон улыбнулся. Улыбнулся, снова выкручивая в его голове регулятор цветности до предела. — Ты, — удивленно произнес он, и Арсений задохнулся от звука любимого голоса, как от удара наотмашь. — Ты меня помнишь. С ума сойти… эй, что с тобой? — Сейчас сдохну просто, — честно признался Арсений, пытаясь выровнять дыхание. Нет, он не должен так тупить, иначе снова потеряет Антона. Он сжал руки в кулаки и шумно выдохнул. — Слушай, ты извини, помню тебя, но не знаю, где виделись. Напомнишь? — Да легко, — Антон оживился. — Около двух лет назад. Ты тогда в местном театре импровизаций работал. Я подходил за автографом. — Странно, как я мог забыть… — Странно, как ты смог меня вспомнить, — Антон изумленно пожал плечами. — Нас там столько было. А ты еще после шоу был такой уставший, что еле глаза на меня поднял. — Извини, — покаянно произнес Арсений. — Мне так жаль. — Ты за это извиняешься? — Антон округлил глаза и расхохотался. У глаз его собрались лучики, а сердце Арсения в очередной раз подпрыгнуло к горлу. — Ты что, сумасшедший? — Ага. Ты даже не представляешь насколько. — У меня даже вот что осталось, — радостно продолжил Антон, сбрасывая сумку с плеча и доставая потрепанный толстый ежедневник. — Смотри. На первой странице он увидел надпись: «Антону Шастуну от Арсения на память о нашем театре» — сделанную его собственным размашистым почерком и с легкомысленно пририсованной кривляющейся рожицей в углу страницы. — М-да, действительно, странная штука — эта наша память, — тихо прошептал Арсений. — Мне она не особо понадобилась, — сказал Антон и в ответ на изумленно поднятые брови пояснил: — Ну, память о театре. Я теперь там работаю. — Охренеть, — почему-то именно эта фраза добила Арсения окончательно, и он только смотрел в лучистые глаза, боясь показаться умственно отсталым. — Нравится? — Нравится, — ответил Антон. — Но душа все равно просит перемен. — В смысле? — Ну, — он смутился. — Импру же расширяют. Я думал вот скоро на кастинг поехать. — Ты сейчас сильно спешишь? — перебил его Арсений. — Да пока не особо, а что? — Просто мои планы прямо сейчас стали не актуальны. Если бы мы могли где-нибудь выпить кофе, я бы мог рассказать тебе все, что может быть тебе полезным или что ты захочешь спросить. — Здорово! — Антон просиял, а Арсению захотелось зарыдать от облегчения — как же ему не хватало этой улыбки! — Пойдем. Арсений в очередной раз судорожно вдохнул и зашагал рядом с Антоном. Безумно хотелось взять его за руку, но этого, конечно, сделать было нельзя. Но это было неважно. В конце концов, ждать и надеяться Арсений умел лучше всего.