Счет за истинную связь

Фердинанд Месарош был великолепен, и он с одобрением и с самой незначительной долей снисхождения соглашался с людьми, признававшими его таковым – за спиной, но и в глаза. Он был в меру высок, практически не нуждался в обуви с лифтами, а если знал, что ему предстоит общество, в котором он окажется одним из коротышек, то с достоинством носил высокие каблуки (благо современная мода изобиловала моделями). Фердинанд Месарош был жгучим брюнетом, не нуждавшимся в краске для волос, а если волосы выгорали на солнце, обретая тот вульгарный буроватый оттенок и лишаясь блеска, то к его услугам были лучшие парикмахеры, которые к тому же умели держать язык за зубами. Он улыбался ослепительной улыбкой, в которой сверкали безупречно белые и идеально оформленные зубы – над этим пришлось поработать, но в ранней юности и у хороших врачей. Месарош брезговал готовой модой, предпочитая летать за костюмами в Лондон – в одно из десятков ателье, мастера в которых способны были так скроить костюм, что даже полный дилетант – вроде коллег его партнера – признавался: роскошно. Его партнер, к счастью, хотя бы азов вкуса, здравого смысла и почтения набрался. И он снова задерживался в своей дурацкой лаборатории, а ведь им предстоял прием у сестры заместителя губернатора, и Месарош возлагал на него значительные надежды. К его сильнейшему недовольству, партнер опаздывал. Добавлял неприятных чувств и тот факт, что Месароша держали за пределами Центра, как какую-то блудливую собаку. Слишком уж серьезно Центр относился к собственной безопасности и своей роли в общественной жизни, причем, даже не умаляя важности Центра и его исследований в истории государств и мира, Месарош не понимал, что мешает им организовать мало-мальски приличный лаундж, где несчастным вроде него можно было бы с комфортом ожидать сотрудников. Месарош отбросил стаканчик из-под кофе, проверил смарт-браслет, хотя знал наверняка, что сотрудникам центра категорически запрещается пользоваться личными коммуникаторами в рабочее время, а доступа к рабочему у него не было. Он отослал еще одно сообщение, просто чтобы пощекотать раздражение, выдохнул и продолжил ждать: выбора все равно не было. Через семь с небольшим минут мироздание вознаградило его: Зенон Катона изволил выйти из пропускной зоны. Фердинанд Месарош знал наверняка, ощущал с точностью до миллисекунды, когда тот появится, и именно поэтому не поворачивал голову, изучал нечто исключительно важное на своем смарт-браслете. Зенон только и мог, что обреченно вздохнуть, надеясь, что МИО не будет слишком нагло транслировать все его чувства. Он подошел, тяжело опираясь на трость – Фердинанд повернул к нему голову, – виновато пожал плечами: – Нас только отпустили. Я сбежал, они там еще заседают. Фердинанд резко встал и пошел к выходу. Зенон помедлил секунду и поплелся следом. Успеть все равно не успеет, просить, чтобы партнер подождал, значило подставиться под очередной ушат обличительных истин. Двигатель авто уже работал, Зенон невольно скрипнул зубами. Он ненавидел эту колымагу – низкую, широкую плюху кроваво-красного цвета, вызывающе-агрессивного дизайна. Забраться и выбраться из нее было самой малой из проблем; поездки превращались в кошмар. Особенно когда Фердинанд был зол. А он был зол, Зенон ощущал это очень хорошо, спасибо МИО и проклятым техномагам, разработавшим ее вместо чего-нибудь полезного вроде искусственного сердца, канализационных фильтров или нового сорта груши – хотя бы. Зенон закрыл дверь, пристегнулся, опустил голову, собираясь с духом, готовясь. – Мы опоздали. Мы безнадежно опоздали, понимаешь ли ты это? – процедил Фердинанд. Словно чтобы подчеркнуть дурное настроение, он придавил педаль газа. Двигатель взревел. Зенон подавил судорогу. Оправдываться было бесполезно, пытаться привести какие-то аргументы или сослаться на начальственный произвол – тем более. Фердинанд внезапно вскинул руку и ухватил его за челюсть; пальцы впились в нее. Зенон обреченно прикрыл глаза. – Из-за тебя мы никогда не приходим вовремя, – зашипел Фердинанд. – Мало этого, я должен появляться в обществе с тобой, одетым как… как садовник в третьесортном парке. Он так же резко опустил руку, круто вывернул руль, отпустил сцепление. Авто рвануло с места. Зенон перевел дух. На перекрестке, дожидаясь зеленого сигнала светофора, Фердинанд неожиданно положил руку Зенону на колено и похлопал его, тот едва не вздрогнул, но обмяк, тихо обрадовавшись, что жест так и остался невинным, даже похожим на ласку. – Все было так плохо? – сочувственно спросил Фердинанд. Зенон шумно вздохнул. Здесь полагалось бранить начальство, и он выдавил из себя несколько соответствующих фраз. Фердинанд, кажется, уже к концу первой перестал слушать, на третьей буркнул: «Угу», глядя в окно. У входной двери Фердинанд еще раз оглядел Зенона, его лицо живописно искривилось, он поморщился и закатил глаза. – Ну что ж, будем делать вид, что ты полностью и всецело погружен в работу, – пробормотал он. – Надеюсь на твое здравомыслие. Хозяйка салона была рада видеть Фердинанда, вежливо подняла брови, когда он представил ей партнера. – Он работает в Центре, – многозначительно улыбнувшись, пояснил Фердинанд, словно в ответ на ее недоумение по поводу несколько утилитарного внешнего вида Зенона. – В Центре? – заинтересовалась та. – В Центре. В нем умеют ценить выдающиеся качества, которыми обладает мой милый Зенон, – бархатистым, интимным голосом произнес он, беря ее под руку и заслоняя партнера. – Например? – удовлетворенно оглядывая его, спросила она. – Преданность. Послушание. Что-то такое, – элегантно пожав плечами, откликнулся Фердинанд. – Но, дорогая Этель, право, Центр – это замечательно и здорово, но зачем говорить о нем и в этот чудесный вечер? Мне рассказывали о ваших восхитительных розах. Я жажду убедиться, что они так же хороши, как речи, которые произносят в их честь восхищенные свидетели. Зенон смотрел им вслед, затем рассеянно почесал голову, пригладил волосы и украдкой оглянулся, рассчитывая найти буфет и обосноваться там. Метка зудела где-то под левой лопаткой. Неприятно, но терпимо; наверное, Фердинанд был вытеснен из компании Этели кем-то наглым. Зенон изучал закуски. Метка жгла – кажется, Фердинанд снова вернулся в центр внимания. Зенон сидел у бара и неторопливо ел песочное пирожное. Он старательно давил в себе все эмоции, чтобы метка Фердинанда ничего не различила. Подумать только, когда Метку Истинных Отношений только вводили в обиход, люди разве что баррикады не строили: до такой степени отвратительной они находили саму идею. Но в Ареопаге Хранителей нашлась активная группа, а по слухам, кто-то из самых влиятельных ее членов очень хотел узаконить свои отношения с кем-то из низших сословий, и дело было сделано. Сама по себе метка могла проявиться, а могла и нет, это зависело от многих факторов – расстояния, желаний и настроений обоих партнеров, характера и особенностей психики; но если вживить в организм хитрый конструкт – метку, сплав технологии, алхимии и «непознаваемого» (магии, иными словами), и возможность встретить своего истинного партнера возрастала экспоненциально. По-честному, Зенон не особо стремился обзаводиться парой, а после аварии – тем более, но он и Фердинанд оказались на одной вечеринке – их устраивали регулярно для «ищущих»; конструкт, после вживления пребывавший в состоянии пассивного сканирования, опознал родственную метку, начал работать как усилитель, Зов Истинных Отношений был инициирован, детекторы, непременно присутствовавшие на любых празднествах, определили его – и все. Помнится, Зенон был поначалу бесконечно очарован Фердинандом Месарош. Сшиблен с ног, одурманен, восхищен и ошеломлен. И окружение заламывало руки от восторга: ах какой партнер, histoire romantique месяца, какое счастье, как восхитительно, невероятны деяния Провидения. Зенон упорно отказывался слышать другие интонации, а именно: надо же, даже ему повезло. Тем более Фердинанд был увлечен отношениями не менее его. Во-первых, как теперь понимал сам Зенон, образ гордого героя-одиночки был хорош до определенного возраста и карьерному росту не способствовал. Опаренность – вот что приветствовалось обществом. Во-вторых, на фоне колченогого, рассеянного и растрепанного Зенона Катоны, обладавшего непримечательной внешностью, и интроверта к тому же, Фердинанд блистал куда более ярко. И в-третьих, Зенон служил в Этико-технологическом центре при Ареопаге, и это давало Фердинанду все основания заявлять: он имеет связи «там». Ареопаг ведь был почти эзотеричным заведением: все знали, что он есть, предполагали с известной долей вероятности, за что именно он отвечает, никто не знал, что именно он из себя представляет. Зенон подозревал, что два человека из руководящего совета Центра могут быть вхожи в Ареопаг, но что за должности они могли занимать, а тем более – какие функции в нем исполнять, не представлял совершенно. Метка ныла – по ощущениям, где-то на левом боку. В Центре, кстати, пару недель назад проводился неофициальный диспут на тему, есть ли у нее разум. В конце концов, это был техномагический конструкт, помноженный на Силу Жизни – или Сила Жизни, помноженная на достижения техномагии. В любом случае, его можно и следовало рассматривать как условно автономное от носителя образование, частично зависимое от него и отчасти определяющее его бытие. Вел себя этот конструкт своевольно: он странствовал по телу, мог переместиться с предплечья на икру, а затем куда-нибудь на затылок. Некоторые щеголяли с МИО на щеке и даже лбу – пару дней, но и этого было достаточно, чтобы носители оказывались объектами самых разных шуток. А еще активированные МИО транслировали партнерам состояние друг друга. Радость, отвращение, недовольство, восхищение – все. По заявлениям апологетов Метки, это должно было сделать жизнь полноценной – полноводной, наполнить ее новыми смыслами и уровнями радости, и так далее, и тому подобное. Ведь кто, как настаивали апологеты, причинит вред своему Истинному партнеру? Особенно если боль, отрицательные эмоции рикошетом ударят и по нему. Это в теории, а на деле – Зенон был тем самым несчастным, испытывавшим все прелести Связи, навязанной ему. Связи с партнером, питавшимся как раз негативными эмоциями. Ему не верили. Более того, когда он попытался обратиться к терапевту, объяснить, что он чувствует себя не самым лучшим образом в этих отношениях (он побоялся сообщать частности, постарался звучать обтекаемо: его партнер подавляет его, у них слишком разные представления о целях жизни, идеальных отношениях, и так далее), его вызвал к себе глава отдела и задушевным тоном начал объяснять: Истинный союз – это высшее благо, жизнь – это сложная штука, и нам всем приходится идти на компромиссы, мы только считаем, что хорошо знаем людей и понимаем их мотивы, а на самом деле заблуждаемся; и кроме того: служащий Этико-технологического центра, жалующийся на отношения, вызванные к жизни лучшей, самой великолепной разработкой этого самого центра – что за оксюморон? Этот разговор и на жаловании отразился – на двадцать процентов ниже в течение трех месяцев. Малая цена вроде бы, но Фердинанд был очень недоволен. Крайне. До такой степени, что эту лакуну ощутил на своей шкуре именно Зенон: выплаты за авто нужно было вносить, ремонт в квартире – тоже, Фердинанд давно планировал сменить импланты и не собирался отказываться от них из-за легкомыслия партнера. Зенон не на шутку испугался, что начальник поговорит и с ним: это могло привести к самым удручающим последствиям – к счастью, пронесло. Очевидно, Центр действительно заботился о сохранении своих тайн. Неизвестным оставалось, насколько внятна связь партнеров посредством МИО. В Центре существовала целая группа исследователей, уверенных, что при достаточном внимании и желании МИО позволяют читать мысли друг друга. Они приводили анекдотические примеры («моя домохозяйка рассказывала мне, что ее кузина знает одного человека...»), периодически затевали очередную программу, предназначенную как раз для исследования вероятности телепатической связи; они же улучшали технологию конструкта таким образом, чтобы сделать его еще более чутким, а воздействие на носителя – отчетливым. Зенон не мог не отметить, что программы заканчивались, даже проводились банкеты в эту честь, а результатом были статьи с очень неопределенным посылом: телепатическая связь то ли есть, то ли ее нет, это зависит то ли от носителя, то ли от метки, улучшения возможны, но пока неясно, как, и, разумеется, над этим нужно работать. А метку жгло уже где-то над лобком. Зенон сжал зубы, отодвинул чашку с кофе и осторожно огляделся, пытаясь определить, где Фердинанд и что именно прищемило ему хвост. Он неловко повернулся, трость упала, пришлось слезать с табурета и поднимать ее. И тут как раз перед носом нарисовались туфли Фердинанда. – Дорогой магистр Катона, все ли с вами в порядке? – спросила хозяйка дома. – Все в полном, спасибо, донна Этель, – выпрямляясь, сказал Зенон. Фердинанд стоял в паре метров от него и с каменным лицом следил за партнером. Зенон покосился в его сторону, опустил голову. – Фердинанд рассказывал, что Центр очень собственнически относится к своим сотрудникам. Вы могли получить место в столице? В столице хотел найти себе место Фердинанд. Если быть точным. Зенона вполне устраивал Центр и третий по величине город страны, это Фердинанда влекли огни столицы, это он был уверен, что там и только там – жизнь, достойная его. Центр, правда, отказался давать отставку Зенону, и, кажется, с Фердинандом пообщались офицеры из этической полиции. – Мог, донна Этель. Но это не было бы сотрудничеством в Центре, – Зенон мягко улыбнулся и пригладил волосы. – При всей… если позволите, эзотеричности Центра в нем производятся многие очень полезные разработки. – Вроде исцеления твоей хромоты, например, – пробормотал Фердинанд. Как бы себе под нос. Слышали – все. Зенон затаил дыхание. – Вот как, – откликнулась хозяйка. – Магистр Катона? – Исцеление – медленный процесс, донна Этель, – помедлив, ответил Зенон. Пожал плечами, надеясь, что это будет выглядеть легкомысленно. Улыбнулся. – Еще два года назад моим уделом были костыли и прогулки в зимнем саду, не более. Теперь я могу даже бывать в гостях. – И каждый раз это решение принимается после длительных колебаний и сомнений, – хохотнув, заметил Фердинанд. Через мгновение он встал вплотную к Зенону и потрепал его волосы. – Удивительная нерешительность, прекрасная Этель. Просто невероятно, что мой милый застенчивый Зенон чего-то смог добиться. – Думаю, это особенность всех интровертов, Фердинанд. Моя младшая дочь… Она рассказывала, Фердинанд восклицал: «Что вы говорите… Действительно?» – и прочее. Метку жгло все там же; его рука легла Зенону на талию. Неожиданно его пальцы впились Зенону в бок, казалось: кожа затрещала и грозила порваться, и он судорожно втянул воздух. – Все в порядке? – участливо спросил Фердинанд. – Ногу… что-то… свело, – выдавил Зенон. – Бедный, – сочувственно сказал Фердинанд. – Милая Этель, кажется, нам пора баиньки. Мы устали и нуждаемся в отдыхе, тем более у Зенона был напряженный рабочий день, из-за которого мы не смогли приехать вовремя. Донна Этель произнесла что-то сочувственное, Зенон поблагодарил ее за приглашение, и ему снова пришлось торопиться вслед за Фердинандом, размашисто шагавшим к машине. – Я не понимаю, – внезапно развернувшись, зашипел тот. – Я совершенно не понимаю. Ты можешь хотя бы изредка не напоминать всем о твоем увечье? Ты можешь хотя бы изредка не изображать из себя жертву? Люди живут с куда большими проблемами и не жалуются совершенно. Они занимают куда более высокие посты, и у них получается везде! Прибывать! Вовремя! Последние слова он просто рявкал. – Не выставлять напоказ свою очень важную деятельность в Центре, не строить из себя самого умного его сотрудника. Не изображать романтического страдальца. Почему у всех хватает вкуса не делать этого, и только ты ведешь себя – так! Фердинанд ухватил его за одежду и тряхнул. – Почему изо всех людей в этой глуши так повезло – мне? – Почему глушь, – глупо отозвался Зенон. – Научная столица же. Фердинанд оттолкнул его. Зенон устоял, но подумал при этом: если бы упал, это можно было бы замять. – Я банкир, мой милый, и мне здесь просто нет применения. Как ты удобно забываешь об этом. Забирайся в машину. – Может, вызвать такси? – безнадежно глядя на авто, предложил Зенон. – Мне кажется, ты слишком много выпил. Анализатор наверняка определит это. – И, разумеется, ты не можешь сесть за руль. – Ты же знаешь, не на этой машине, – обреченно произнес Зенон. – Полуавтоматическое управление – еще куда ни шло. – Да, действительно. Ты не можешь на этой, ты не мог на предыдущей. Поэтому мы, конечно же, поедем на такси. В нем Фердинанд был само очарование. Он помог Зенону усесться, обменялся анекдотами с водителем, оставил ему большие чаевые и по приезде был вполне благодушен. В лифте он нежно поцеловал Зенона. – Здесь камеры, – зашипел тот. – Не будь таким ханжой, – легкомысленно отозвался Фердинанд и подмигнул ему. Он мог быть бесконечно очаровательным, когда хотел. – Нам снова придется платить штраф, – в отчаянии напомнил ему Зенон. – К дьяволу штрафы! – вскинул голову Фердинанд и в картинном жесте раскинул руки. – Ты боишься всего. Что подумает консьерж, что увидят охранники на экранах мониторов, что заметят посетители в кафе. Ты до такой степени закомплексован, что я устал. Он повернулся к двери лифта. Двери открылись, Фердинанд молча проследовал к квартире. Открыл дверь, внимательно глядя на Зенона. Резко хлопнул ею. – Теперь тебе ничего не будет мешать? – вежливо спросил он. – Надеюсь, теперь ничего не встанет между простыми и незатейливыми радостями партнерских отношений, милый? Он был возбужден, агрессивен, настроен решительно. Он вплотную приблизился к Зенону, неторопливо развязал галстук, медленно начал расстегивать рубашку. – Послушай, – выдохнул Зенон. – Может, не сегодня? Мне вставать рано, нужно в семь быть в лаборатории. Фердинанд ухватил в пригоршню его волосы, оттянул голову назад – Зенон невольно застонал, не на шутку перепугавшись, что с него снимут скальп. В уголках глаз выступили слезы, смазывая и без того нечеткие контуры окружающих предметов. – Всегда ты, только ты, – продолжал ровно говорить Фердинанд и сжал кулак еще сильнее. – Я устал бороться с твоим эгоизмом. Думаю, что сейчас пришло время заставить тебя подумать и обо мне. Зенон из всех сил старался удержаться от любых звуков и протестов даже невольными жестами – Фердинанд любил покорность и послушание. – Ну же, перестань строить из себя недотрогу, – Фердинанд обманчиво ласково провел по контуру губ и тут же отвесил короткую оплеуху, но зато отпустил волосы. – Давай, потрудись немного… Повинуясь тяжелой руке на плечах, Зенон встал на колени. Если повезет, все закончится минетом, и потом можно будет запереться в ванной, выжидая, пока Фердинанд уснет. Он немного замешкался, пытаясь расстегнуть застежку на брюках – как назло, собачку перекосило, и она захватила немного ткани. Хлесткая пощечина обожгла щеку. Плохо. У Фердинанда иссякало терпение, и дело могло закончиться гораздо хуже. Зенон остервенело дернул замочек вниз и едва слышно застонал от облегчения: получилось. – Вот какая же ты сучка, – с расстановкой произнес Фердинанд. – По-хорошему – никогда. Нравится тебе по-плохому. Зенон прикрыл глаза. Покорно приоткрыл рот, привычно и обреченно помогая себе рукой. Когда-то ему нравился легкий мускусный запах, а чуть солоноватый вкус возбуждал, теперь же большая гладкая головка чужого члена вызывала только рвотный рефлекс. А Фердинанд еще как нарочно решил руководить процессом и задавать темп. Его не интересовали такие мелочи, как чье-то удобство или необходимость дышать. Зенон старался заглатывать как можно глубже, расслабляя горло и старательно пряча зубы. Неровное и шумное дыхание наверху и резкие хаотичные толчки давали надежду, что конец близок. – Можешь, когда хочешь, – Фердинанд похлопал его по щеке; кажется, он был умиротворен. Зенон продолжал стоять на коленях, все еще чувствуя во рту гадкий привкус спермы. А ведь он когда-то думал, что это пикантно. Натруженное горло саднило, растянутые уголки рта болели, и Зенон равнодушно подумал, что завтра там появятся некрасивые ранки. Придется, наверное, объяснять нехваткой витаминов, ничего иного на ум не шло. – Давай помогу подняться, – Фердинанд был настроен благодушно и решил проявить благородство, вдруг вспомнив о физической немощи партнера. Зенон послушно принял протянутую руку. – Спасибо. – Ах, дорогой, не благодари за такие мелочи, – великодушие Фердинанда порой поражало. – Ты, наверное, хочешь освежиться? Тогда не занимай ванную на первом этаже. Я хочу полежать в джакузи. – Хорошо, – Зенон согласно кивнул. – Мне будет вполне удобно в гостевой. В полшестого утра Зенон стоял перед зеркалом в ванной, рассматривая свое лицо. Губы выглядели отвратительно распухшими, в углу рта кровоточила трещина; он поднес к лицу руку – она дрожала. Фердинанд спал. На животе, разметавшись на черной сатиновой простыне – блажь, которой он тщательно потакал. Хуже черного было, наверное, только кроваво-красное постельное белье, думал Зенон, хуже сатина – только шелк. Но мысли эти он держал при себе. Фердинанд спал, живописно разметавшись по всей кровати; не знай Зенон наверняка, что он спит, подумал бы, что он снимается для эротического журнала. Его спина была изысканно-мускулистой, она и ягодицы – одинаково загоревшими: ровный, дорогой загар. Даже волосы лежали на голове в привлекательном беспорядке. И Зенон с огромным усилием давил в себе желание пойти на кухню, вооружиться шеф-ножом, благо они на их кухне были отменного качества, и нанести этой спине несколько дюжин ран. Он с таким наслаждением смотрел бы на получившиеся дыры, а затем неторопливо, смакуя момент, приложил бы пальцы к яремной вене, чтобы убедиться: пульса нет. Метка болезненно запульсировала на груди, Зенон прижал к ней руку, испугавшись, что его мысли передадутся Фердинанду, и действительно: тот зашевелился, забормотал, всхрапнул – успокоился. Зенон облизал губы, поморщился. Пошел на кухню, выпил воды и отправился на работу. Во время обеденного перерыва он остался один. Сказал, что хочет проверить кое-какие данные. С трудом дождался, пока все ушли, запер дверь. Подошел к аппарату для электроконвульсивной терапии и выдохнул, снял рубашку, убедился, что метка все еще на груди и не переместилась никуда на спину – там до нее было бы не дотянуться. Она, кстати, была симпатичной, походила на шестимесячного щенка с непропорционально огромными ушами и хвостом, размером с ладонь. Куска искусственной кожи двенадцать на двенадцать дюймов хватало за глаза. Зенон налепил электроды вокруг метки; решил действовать без обезболивающего – местной анестезии едва ли бы хватило, и реакция у него была бы не та. Руки подрагивали: он знал, что будет больно. Облизал губы, задержал кончик языка в углу рта, словно проверяя, болит ли. Болело. И ранки на слизистой внутри – тоже. Он нажал кнопку, сдавленно зарычал – было очень больно. Контуры Метки начали пульсировать, она словно пыталась сбежать от электрических разрядов. Зенон еще раз нажал кнопку. Метка съежилась. Он приложил к ней лоскут искусственной кожи. Он очень надеялся, что у этой проклятой Метки нет даже псевдоразума, но зато сильны инстинкты. Самый основной – держать партнеров на предельно близком расстоянии. И еще один: не допускать неприятных ощущений, в первую очередь – себе. Поэтому партнеры в Истинных отношениях не могли наносить друг другу явный ущерб – это било по ним тоже. В их с Фердинандом союзе принцип не работал; кажется, Фердинанд получал удовольствие и от боли, или она, причиняемая им партнеру, странным образом трансформировалась в нечто иное. Зенон не хотел знать. А Метка попыталась избавиться от электрошока, для этого переместившись на лоскут кожи, который Зенон прижимал к ней. Он содрал электроды, скомкал лоскут, подошел к автоклаву и бросил кожу внутрь. Затем включил его на 80% мощности и привалился к стене. Через двадцать минут он отключил автоклав. Лоскут кожи был хорошо пропечен, пятно на нем было угольно-черным. Зенон рассеянно поцарапал его ногтем, отметил, что и на ощупь оно тоже такое; и на ногте осталась сажа, убедился он, осматривая пальцы. Получилось ли у него, знает только Провидение. Вечером Зенон отправился не домой, а в семейный отельчик на окраине города – очень скромные цены, завтрак включен, кофе – круглосуточно и без ограничений. Номер был крохотным – и по-домашнему уютным. И простыни – простые белые хлопчатобумажные. И тишина, вожделенная, роскошная, ошеломляющая тишина. Зенон читал какую-то дрянь, детектив, кажется, затем спустился в фойе за кофе, но сначала вышел на крыльцо и долго смотрел на небо. В четыре часа утра в дверь постучали. – Откройте, этическая полиция! Зенон сел на кровати. Задрал майку, посмотрел на живот – метки не было. Он прислушался к ощущениям: метка никак не давала о себе знать. На пороге стояли двое очень крупных мужчин, и за ними свирепо смотревший на него Фердинанд. – В чем дело? – спросил Зенон. – Ваш партнер сообщил нам, что вы не вернулись домой. Он беспокоится, что с вами что-то случилось. Нехорошо заставлять партнера волноваться, магистр, – назидательно сказал один из этполицейских. У Зенона на спине выступил ледяной пот. Кожу закололи тысячи иголок. Он настал, момент истины. И либо у Зенона все получилось, либо придется воспользоваться шеф-ножом. – У меня нет партнера, – сказал он. – Магистр Катона, – с упреком сказал другой этполицейский. – Дорогой, – процедил Фердинанд, – ты переработал. Мы поедем домой, ты выпьешь успокоительного, и все будет хорошо. – У меня нет партнера, – повторил Зенон, старательно избегая его взгляда. – Метка господина Месароша вполне однозначно указывает на иное, – мягко улыбнулся первый этполицейский. – Метка господина Месароша может указывать только на то, что она активирована, и никоим образом – кто партнер, – ответил Зенон. Он добавил, изучив нашивку на его груди: – Вам ли это не знать, капрал Рац. – Хорошо, – согласился тот. – Но господин Месарош указывает на вас. Зенон закатил глаза и пожал плечами, всем видом говоря: мне-то что? – Если вы позволите, магистр, – сказал другой этпол, – мы проверим вашу метку, чтобы избежать разнотолков. Зенон кивнул, стал, расставил руки, чтобы облегчить им сканирование. Этполы активировали сканеры, провели ими перед ним, позади него. Индикаторы горели красным. – Странно, – пробормотал первый этпол. – Ну-ка, еще раз. Они повторили процедуру, провели сканерами вдоль его рук, у затылка, над макушкой. Индикаторы по-прежнему оставались красными. – Послушайте, хватит уже этой комедии! – взорвался Фердинанд, попытался пройти в комнату, чтобы потребовать от Зенона собираться и возвращаться. Тот попятился, а капрал Рац остановил его. – МИО магистра Катона не активирована, – угрожающе произнес он. – Но это невозможно! – воскликнул Фердинанд. – Отправляйтесь-ка вы домой, господин Месарош, пока мы не решили, что вы проявляете неуважение к этической полиции, – ровно сказал второй этпол. – Счет за ложный вызов придет вам по почте в течение ближайших двух недель. Они извинились и ушли. Зенона вырвало – он едва добежал до ванной, а потом лежал на кровати, истекая холодным потом. А потом, в полвосьмого утра – он сидел в эркере за завтраком, ел тосты со сливочным маслом и медом, ложками уплетал клубничный джем, пил капучино чашку за чашкой и любовался деревьями за окном. Что бы ни говорил Ареопаг о величии и значении Истинной Связи, а полной грудью у Зенона получилось дышать, только избавившись от нее. И почему бы не сделать то, о чем он давно мечтал, но боялся предложить – провести целый отпуск, передвигаясь от одного краеведческого музея к другому?