Счет за истинную связь

Когда руководство Центра вызывает к себе и за чашечкой чая в очень мягкой и обтекаемой форме требует, чтобы ты вернулся к Истинному партнеру, это можно пережить. Проходили уже: два капрала, каждый из которых в полтора раза крупнее и раз в двадцать дееспособнее, ничего не смогли поделать. Достаточно в тысячный раз потребовать, чтобы начальство самолично просканировало на предмет наличия или отсутствия этой проклятой МИО, а затем, после полутора-двух-пяти минут тщательного, придирчивого сканирования сочувственно развести руками. Потом, в тысячный раз приходя в себя после безумного сердцебиения, отчаянного ужаса и постыдного желания разреветься и покаяться во всем, ты снова убеждаешься: нет ее, этой проклятой Метки, ты свободен, но страх не уходит, маячит за плечом, шумно дышит в ухо и, кажется, снисходительно посмеивается. И, выйдя от начальства, можно дать волю трусливой натуре, дрожащей рукой накапать успокоительного, поднести стакан ко рту, чудом не расплескав его, прижать к клацающим зубам, молясь Провидению, чтобы не отколоть ими край стакана, но — в тысячный раз тихо обрадоваться, успокоившись: ты свободен. Начальство покосится еще немного, пообсуждает загадочный феномен: считали же, что у Зенона Катоны была активирована Метка истинных отношений, а выясняется, что это сбой, — но на этом дело закончится. Возможно, лже-Метка либо псевдоактивация, либо — и тогда это пятно на репутации Центра, конструкт-усилитель дал сбой; в любом случае, это очень любопытный объект исследования. Пара недель прошла, и по Центру поползли совсем иные слухи: Зенон Катона воспользовался своими знаниями, чтобы формализовать их отношения, более того, он сделал это то ли по настоятельной просьбе, то ли по принуждению Фердинанда Месароша. Кажется, эти слухи были донесены и до начальства, и на тысячу первый раз оно участливо поинтересовалось: были ли отношения с Месарошем приятны магистру Катоне, удовлетворительны или хотя бы приемлемы, и не нуждается ли он теперь, когда правда о них всплыла, в консультациях психотерапевта. Совсем другое дело — обнаружить, придя домой, конверт из плотной серой с разводами бумагой, задрожать, когда пальцы заколют линии силы, нанесенные на него, определяющие человека, взявшего конверт, признающие его адресатом. Дойти до комнаты, опуститься на кровать и, собрав все свое мужество воедино, вскрыть конверт. Долго сидеть с закрытыми глазами, потому что сил на то, чтобы прочесть послание из Этического комиссариата при Ареопаге просто нет. Несколько минут — Зенон хотел ослепнуть, свалиться с кровати с апоплексическим ударом или с инфарктом сердца. Только были у него подозрения, что в штате Эткомиссариата состоят если не некроманты, так медиумы, и они сделают все возможное, чтобы обеспечить Зенону крайне беспокойное посмертие. Так что лучше смириться с судьбой и узнать, чего хочет от него Ареопаг. В письме некий Нандор Барна очень вежливо, даже почтительно предлагал магистру Катоне воспользоваться гостеприимством Этического комиссариата при Ареопаге, а для этого прийти по такому-то адресу во столько-то часов ноль-ноль минут. На пропускном пункте ему достаточно будет назвать свое имя, его голос и это письмо будут пропуском. Письмо было подписано лично комиссаром Барна. Невозможно было не отметить: первого ранга этот комиссар. И подпись, занимавшая добрую половину листа. У Зенона снова задрожали руки: Фердинанд, чтоб ему триста тысяч раз икалось, Месарош тоже расписывался размашисто. Начальство, узнав, что Зеноном заинтересовался ни много ни мало — Эткомиссариат при Ареопаге, долго и многозначительно молчало. Зенон сидел, сложив руки на коленях, и смотрел в пол. Он подозревал, что начальство прикидывает, кого нанять на его место (ибо оттуда едва ли возвращаются просто так) либо какую надпись следует изобразить на венке (а людей, предпочитавших смерть допросам в Эткомиссариате, осуждало совсем немного людей). Выходной на день допроса Зенон получил очень легко, и ему стоило больших трудов отказаться от комплементарного предложения начальства — отпуска до конца недели. Когда он покидал здание Центра в тот день, спину ему прожигала не одна дюжина сочувствующих — или злорадных взглядов. Зенон начал потеть еще перед входом в здание. Когда он шел по коридору к кабинету этого комиссара Барна, сорочка на спине уже была мокрой, хоть выкручивай. Он подошел к двери, постучал — она открылась почти сразу. Зенон не удержался, вздрогнул. Он чуть не грохнулся в обморок, увидев Нандора Барна. Пошатнулся, но не упал, на ватных ногах подошел к столу и выдавил приветствие. Комиссар Барна, черноволосый, смуглый брюнет, вежливо ответил на приветствие, хищно следя за ним. Он был слишком похож на Фердинанда. Зенон смирился со своей участью: провести остаток дней в подземельях Эткомиссариата. Правда, у него в руке оказался стакан с водой. Прохладной, солоноватой, щедрым даром небес, одного глотка которого было достаточно, чтобы успокоить его, подумал Зенон. Правда, сделав глоток, он подумал: а ну как в воду было добавлено какое-нибудь зелье? — Просто вода из-под крана, — ответил Барна. Его губы, показалось Зенону, подрагивали в улыбке. Он сидел на корточках, поддерживал руку со стаканом, вглядывался в лицо Зенона. Спокойствия его взгляд не добавлял, умиротворению не способствовал. — Пришли в себя? Он легко встал, сделал два шага назад, замер, скрестив руки на груди. — Я подозревал, что я эффектный мужчина. Но чтобы падать в обморок к моим ногам — это очень оригинально, признаюсь, — сказал он. — Вы служите в эффектном Этическом комиссариате, этого тоже достаточно, — пробормотал Зенон. Он поставил стакан с водой на бедро — до стола нужно было тянуться, и он не был уверен, что справится. Барна издал короткий смешок. Сев за стол, откинувшись в кресле, он произнес: — Вы только что нанесли жестокий удар по моему самолюбию. «Царапину длиной в полтора миллиметра и глубиной в три десятых микрона?» — захотелось спросить Зенону, но он малодушно промолчал. Печально посмотрел на него, пожал плечами и опустил голову. — Как поживаете? — невозмутимо спросил Барна — теперь комиссар. Перемена была едва заметна — и очень ощутима. Глаза чуть сощурились, подбородок приподнялся, улыбка стала более формальной — и очень холодной, высокомерной. Зенон обреченно смотрел на него, не понимая, что именно отвечать. Барна не спешил помогать, он изучал его, слой за слоем, сантиметр за сантиметром, орган за органом, мысль за мыслью. — Хорошо, спасибо. А вы? — наконец решился Зенон. Барна засмеялся — беззвучно, демонстрируя ослепительно белые зубы; его глаза, не отрываясь, следили за Зеноном. Тот поежился. — Неплохо. Чего и вам желаю, — ответил Барна. — А господин Месарош? Как поживает он? Сердце Зенона билось где-то под ключицами, оно, казалось ему, твердо вознамерилось проломиться на волю и покинуть наконец тщедушное тело. Отвести взгляд от Барна тоже не получалось — нужны были неимоверные усилия, чтобы разорвать визуальный контакт, и для этого у Зенона не было сил. — Не знаю, — выдавил он. — Наверное, хорошо. Барна снисходительно улыбнулся. — Очень обтекаемое определение, магистр. — Негромко сказал он. Зенон смотрел на него круглыми глазами: ему почудился звон кандальных цепей, лязг гильотины и Провидение знает что еще. — Не скажу, что господин Месарош согласился бы с вами. Он уже два раза побывал в полиции. Хм, не скажу, что он — образец благочестивого подданного, но ранее он отделывался штрафами за превышение скорости и неправильную парковку. А тут — за две недели два задержания. И это — не считая занятного протокола этической полиции, составленного в четыре часа сорок семь минут четырнадцатого апреля. Очень любопытного протокола, позвольте заметить. В котором господин Месарош заявлял, что вы являетесь его Избранным, а вы утверждали обратное. Он перестал улыбаться. Зенон бессильно обмяк, опустил голову и закрыл глаза. — Я скажу больше, магистр, — тихо, угрожающе продолжил Барна, — Месарош на допросе показал, что более семи месяцев вы были носителем Метки. И я нашел его показания непротиворечивыми и достоверными. Где Метка? — Какая Метка? — выдавил Зенон. Он не решился поднять глаза, подумал было сделать глоток — во рту пересохло, но не рискнул поднимать руку. — Нарушение функционирования Метки карается не только общественным порицанием, магистр, — мягко напомнил Барна. Зенон очень ярко ощутил веревочную петлю, сдавившую шею. — Ну же, магистр. Вы были на балу ищущих. Вас и Месароша представили друг другу. Записи эфирных полей подтверждают, что его Метка и некая неизвестная срезонировали и были взаимно инициированы. После бала вы и Месарош съехались. Вы позволяли всем считать вас и его истинной парой. И теперь его Метка остается инициированной. Но у вас ее нет. Где она? — Какая Метка? — повторил Зенон и посмотрел на него. Лучше бы он этого не делал: Барна свирепо смотрел на него, подавшись вперед. Зенон тихо взмолился, чтобы он не оказался пирокинетиком, — не сдержится еще, и на стуле останется кучка пепла. Барна снова откинулся назад, взял себя в руки, повернулся к огромному экрану на стене. Задумчиво поизучав его, он встал. — Не хотите ли капучино? — дружелюбно предложил он. Зенон затаил дыхание: Барна звучал вполне искренне, и посмотри на него кто, сразу решил бы, что он пребывает в отличном настроении. На недоуменный взгляд Зенона Барна изволил пояснить: — Могу предложить тосты и клубничное варенье к ним. Воображаемая петля сдавила горло чуть отчетливей. Зенон обреченно подумал, что с этого Барна станется разнюхать, и где он покупает бобы и молоко для кофе и сколько тостов съедает за завтраком. И он уныло пожал плечами. — Буду считать, что вы согласились, — добродушно откликнулся Барна. Он действительно делал капучино. Молол кофе, варил эспрессо, взбивал молоко — Зенон не удержался, вытянул шею, чтобы убедиться, что уши не подводят его. И — о чудо, суровый комиссар Барна с сосредоточенным видом вливал кофе в молоко. Он даже посыпал пенку шоколадом, и вид у него был бесконечно довольный! — Корицу вы, кажется, не любите, — обернувшись, утвердительно произнес он. Спорить было бесполезно. Зенон пожал плечами. Барна поставил чашки на стол, неспешно подошел к Зенону, осторожно вытянул стакан из его рук. — Мне кажется, вам с ним несколько неловко, — пояснил он. — Давайте-ка, пересаживайтесь поближе. Джем, тосты. Зенон откашлялся. И еще раз. Сглотнул слюну — и все-таки смог выдавить «спасибо». Барна неторопливо пил эспрессо, словно совершал ритуал. Движение руки вверх — задержанное дыхание, прикрытые глаза — осторожно втянуть носом запах и посмаковать его — и крошечный глоток. На Зенона он не обращал внимания совершенно, словно и не было его в кабинете. Кофе пах дурманяще вкусно, и Зенон решился: взял чашку, поднес ее ко рту. — Как вы смогли выносить этого слизняка столько времени? — сочувственно спросил Барна. Зенон поперхнулся — Барна не пошевелился; он снова следил хищным взглядом, тщательно изучая каждое движение, каждую реакцию. Зенон кашлял — кофе попал в нос, кажется, на его кончике повисла противная липкая капля слизи, и вдобавок во рту ощущался привкус желчи; Барна оказался совсем рядом со стаканом воды и салфетками. Он придерживал стакан, из которого Зенон делал осторожные глотки, стараясь не думать ни о том, что в воде может быть подмешано что-нибудь коварное, ни о собственной беспомощности и бестолковости, ни о понимающей, удовлетворенной улыбке комиссара Барна. Более того: он высморкался в салфетку, которую Барна же с совершенно невозмутимым видом забрал у него — мягко высвободил из руки и в ответ на лепет Зенона, что он сам может, посмотрел очень много значительно, ухмыльнулся и встал. — Ну так как? Способны ли вы ответить на мой вопрос, магистр? — спросил он, снова усаживаясь за стол. Он не сводил взгляда с Зенона, хотя взял чашку и даже поднес ее к губам. Зенон не нашел ничего лучше, как огрызнуться: — Почему слизняка? Его это задело: получается, что он бестолков настолько, не разбирается в людях до такой степени, что только и способен, что связываться с людьми сомнительной общественной ценности? — Уважаемый магистр, — снисходительно отозвался Барна; он подвинул блюдце с чашкой ближе к центру стола, сцепил руки на колене, — осмелюсь напомнить, я имел удовольствие в течение нескольких незабываемых минут общаться с этим типом. Как бы я ни старался убедить себя в обратном, как бы ни готов был позволить вам убедить меня, а я с огромным вниманием и уважением отношусь к вашему мнению, смею вас заверить, — он был нагл настолько, что подался вперед и склонил голову, имитируя почтительный поклон, — но ничто в мире не заставит меня изменить моего мнения о Месароше. Зенон пожал плечами и начал ковырять место на брюках, к которому что-то прилипло. Ему очень хотелось либо провалиться в преисподнюю в надежде, что дотуда комиссар Барна не вхож (что представлялось ему все более сомнительным, скорее всего ходит как к себе домой), либо проснуться и с радостью убедиться: всего лишь кошмар, ничего более. — В конце концов, — медовым голосом продолжал Барна, — вас ничего не связывало. Ни финансовые узы, ни, магистр Катона, Метка. Если, разумеется, правы вы, утверждая, что Метки и не было. — Не было, — упрямо подтвердил Зенон. Увы, получилось только выдавить эти слова, что полностью лишало их убедительности. Но если кабинет комиссара Барны оснащен протокольными модулями, то записаны будут только слова, а не то, как они произнесены. — Тогда почему вы не покинули его раньше? Зенон пожал плечами. Он продолжил царапать ткань на брюках, собираясь с силами. Сейчас ему предстояло врать. Вдохновенно, нагло, грандиозно врать. Он вдохнул, призывая вдохновение, и начал: — Я влюбился в него. Он на самом деле совсем неплох, и… ну, вы должны понимать, отношения — это очень тонкая материя, что невозможно предсказать, как именно она будет созидаться. И Фердинанд… он… он очень красиво ухаживал, был нежен и чуток, он был великолепен, и для меня… ну вы сами понимаете, для меня, в общем-то, не так много было этих возможностей, я, как вы, наверное, знаете, вел несколько замкнутый образ жизни, и вообще… Он говорил, Барна кивал головой в такт словам, время от времени поправлял чашку: стороннему наблюдателю могло показаться, что она пытается сбежать от него. Улыбка на его лице становилась все более натянутой, правая рука, лежавшая на колене, похлопывала по нему все жестче. Но он позволял Зенону говорить. Наконец тот выдохся. Барна вкрадчиво поинтересовался: — Иными словами, истероидный тип, эгоцентрик, склонный к драматическим жестам и рассчитывавший потом жить за ваш счет. И вы терпели это добровольно, не будучи принуждаемым Меткой? — Я был влюблен! — гордо вскинул голову Зенон. — Так активация Метки все-таки не имела место? — Ну… активация имела место, — обреченно признался он. — Но тут понимаете какое дело. Метка сама по себе — она даруется нам Провидением. Интенсификатор же, на который настроены все детекторы, особенно на его активацию, особенно на всяких там вечеринках для «ищущих», — он, как правило, ориентирован на искусственный конструкт. А, как вы сами понимаете, все рукотворное — оно несовершенно, может давать сбой и все такое. Поэтому активация сама по себе не тождественна истинному резонансу Меток и инициации Истинных Отношений. — Потрясающе, — саркастично произнес Барна. — И как часто случаются такие сбои? Зенон открыл рот. Но вдохновение, кажется, иссякло. Врать дальше не получалось. Он пожал плечами, опустил голову и честно сказал: — Не знаю. — Да неужели, — протянул Барна. — Сотрудник Центра, не знающий чего-то о Метках. — Это не входит в мои должностные обязанности, — огрызнулся Зенон. И — перепугался. Это прозвучало слишком резко, а ну как комиссар-инквизитор оскорбится? — То есть, наверное, это должно быть связано с тем, чем я занимаюсь в составе исследовательской группы и в нашем отделе, но я бы сказал, что мои заслуги в Центре слишком ничтожны, чтобы мне так просто получить доступ к секретной информации, тем более это не связано напрямую с объектом моего исследования. То есть это — больше компетенция смежных отделов, чем моя, и это не приветствуется, когда мы суем нос в другие исследования, потому что, ну вы понимаете, это может самым неожиданным образом отразиться на исследованиях и на духе здорового соревнования между отделами… Он сник. — С другой стороны, — неторопливо продолжил Барна, — задачи, выдвигаемые перед вашим и моим заведениями, таковы, что многие циркуляры подчеркивают важность аккуратного обращения с информацией, не так ли, магистр? Она, попавшая не в те руки, может нанести ущерб нашему государству, Ареопагу и нам самим. Он таинственно улыбался. Зенон вскинул голову и встревоженно посмотрел на него. Несколько раз моргнув, осторожно сказал: — Бесспорно. — Иными словами, вы не сталкивались с информацией о том, что МИО была лжеактивирована? — Ни в коем случае! — в приступе праведного негодования воскликнул Зенон. Прозвучало не совсем искренне, и у Барна дернулся уголок глаза: то ли нервный тик, то ли издевка. — Провидение оборони! — Аминь, — почтительно склонил голову Барна. Подняв ее, он продолжил: — Но некорректная работа конструкта-амплификатора МИО возможна? — Э-э-э, — выдавил Зенон. Признать это значило поставить под угрозу репутацию Центра, в котором он работал. Профессиональная гордость, все такое. Не признать — значило подставить под удар себя. Манипуляции с Меткой, как ни крути. Государственное преступление. — Ну-у-у… я никогда основательно этим не интересовался, у меня немного другие интересы были. — Он с надеждой посмотрел на Барна. Тот — смотрел на него, поощряюще подняв брови, подбадривающе улыбаясь. — С другой стороны, мессир комиссар, я не могу гарантировать, что моя скудная эрудиция позволяет дать достоверный ответ на ваш вопрос. — Ну да, и вам тем более сложно объективно оценивать ситуацию, потому что вам досталось больше всего, — сочувственно улыбнулся Барна. — Сначала этот союз с Месарошем, затем неожиданно отсутствующая Метка, теперь необходимость объясняться и оправдываться. — Он тихо засмеялся. — И в особенности передо мной, магистр. Я осведомлен, что некоторые допрашиваемые мной люди были крайне невысокого мнения о моих человеческих качествах. Зенон пожал плечами. Он мог бы немало времени провести с другими жертвами комиссара Барна, с радостью, с упоением злословя в его адрес. — Я рад, что вы достойно справляетесь с грузом, легшим на ваши плечи, милейший магистр, — почтительно произнес Барна. — Я восхищен вашим мужеством. Позволю себе все-таки порекомендовать несколько сеансов восстановительной терапии у психолога-провидца. В том, чтобы просить поддержки в таком щекотливом деле, нет ничего зазорного, смею вас заверить. Как по мановению волшебной палочки, в его пальцах обнаружился небольшой картонный прямоугольник, серый с черными буквами с одной стороны, белый с другой. Барна медленно положил его перед Зеноном. — Если позволите немного откровения, уважаемый магистр, — тише, глуше, серьезней произнес он, — отношения, в которых оказались вы, не исключительны. Нам приходится работать с разными случаями. Эти провидцы знают, что делают, и они очень серьезно относятся к врачебной тайне. Очень, до такой степени, что не поколеблются и выставят меня или моих сослуживцев за дверь, если я вздумаю требовать от них ее разглашения. Хвала Провидению за них. Зенон вынужден был взять визитку, но пообещал себе избавиться от нее рядом с первой же урной. Он спрятал ее в бумажнике — его руки позорно дрожали при этом, всунуть визитку в кармашек получилось не с первой попытки, затем сложил руки на коленях и с робкой надеждой посмотрел на Барна. Тот — извинился еще раз, сказал, что у него есть несколько вопросов, и он был бы бесконечно благодарен, если бы магистр Катона ответил на них. Его голос звучал неожиданно мягко, убаюкивающе; Зенон расслабился, обмяк в кресле, начал отвечать многословно, сбивчиво, оправдываясь. Он пытался шутить над собой — и обнаруживал, что к горлу подкатывает комок, глаза жжет и щиплет в носу, и сдерживать слезы становится все трудней. Вопросы комиссара Барна были просты и безлики: как и где познакомились, каковы отношения были поначалу, чьим было решение съехаться так поспешно. Коварный вопрос: как было обнаружено отсутствие Метки — был произнесен им сухим и безразличным тоном. Он смотрел по сторонам, на потолок и никогда на Зенона, и тот был ему благодарен: взгляд у Барна был очень тяжелым, а нервы у Зенона слабыми. Наконец Барна шумно выдохнул и сказал: — Все. Вы отлично держались, магистр. Он приказал распечатать протокол, протянул Зенону, чтобы тот прочитал и подписал листы, сам сидел, с вдохновленным видом изучая вечное перо. — Благодарю вас за сотрудничество, магистр, вы можете быть свободны, — отстраненно произнес Барна, подтянул к себе листы со стенограммой протокола и начал изучать их с отрешенным видом, не обращая на Зенона никакого внимания. Тот медлил. Отлично понимал, что ему указали на дверь, но уходить не решался. Ему казалось: то ли забыл что-то, то ли из сказанного им были сделаны самые неблагоприятные для него выводы; то ли в этом кабинете все было как-то однозначно, объяснимо, и сам он чувствовал себя если не в миру с самим собой, то, по крайней мере, защищенным. Как бы глупо это ни звучало. Более того, здесь, в кабинете, еще пятнадцать минут назад все было определенным. Там, за стенами Ареопага — совсем наоборот. — И что теперь? — тоскливо спросил он, глядя в пол. — Что теперь? — повторил Барна. — Теперь, я думаю, можно будет завершить расследование. С вашей стороны это было добросовестным заблуждением. Месарошу предстоит еще раз подвергнуться обследованиям. Следует все-таки установить природу его сигнала инициации. Был ли это дефект интенсификатора или ложно сработали детекторы. Или особенности развития его Метки. — Барна сдержанно засмеялся. — Прозвучу цинично, но его МИО могла сработать на его отражение в зеркале. — Он недобро посмотрел на картину на стене, словно подозревая, что она заспорит с ним — или доложит его начальству, что за крамолу Барна говорит. — В общем, окончательные выводы делать рано. Но благодаря беседе с вами я могу отсечь несколько версий. Все замечательно. Он развел руками и выжидающе посмотрел на него. — И… — Зенон замялся. — Я правда могу идти? На лице Барна медленно проступила двусмысленная улыбка. — А вы хотите, чтобы я вас арестовал? — интимным голосом спросил он. — Вы, надеюсь, окажете сопротивление, магистр? И будете ли вы оказывать его страстно и самозабвенно? Зенон судорожно ухватился за трость обеими руками. — Нет-нет, — истерично воскликнул он, неуклюже вставая и испуганно глядя на него. — Нет, что вы, я уже ухожу, уже ухожу, все, вот видите? Он пятился к двери. Барна широко ухмылялся. — До свидания! — выкрикнул Зенон, за спиной ища дверную ручку. Барна поднял брови; дверь открылась, что испугало Зенона еще больше. Барна потешался, глядя на него. — До свидания, — в который раз повторил Зенон, выскочил из кабинета и похромал к выходу. Мог бы — побежал сломя голову, а еще лучше полетел. Дверь захлопнулась; Барна покачал головой и приложил к лицу ладонь. — Эти мне ученые, — пробормотал он, потер лицо руками и положил протокол в папку с материалами. Затем взял из-под нее обзор аномальных случаев МИО и продолжил читать его. Который раз заглянул в конец папки, чтобы еще раз посмотреть на подпись и поморщиться. Что бы ни представлял из себя мастер-архивариус Патаки, но в дотошности ему не откажешь. И в язвительности тоже, неохотно признал Барна, помимо воли испытывая уважение к неизвестному. Как оказывалось, случаев было куда больше, чем знала широкая общественность; и ощутимо больше, чем предполагал сам Нандор Барна. Самым забавным был энтузиазм ареопагитов: когда Метка или их пара срабатывала ложно или частично или не срабатывала вообще, на какие только ухищрения они не шли, чтобы представить это как истинную, сокровенную и самодостаточную волю Провидения — мудрость этой осечки, мол, наверняка станет явной даже не в этом поколении, а пока нам следует смириться и бла-бла-бла. Куда жестче они бывали, когда некорректно работали конструкты-интенсификаторы. Мастеру-архивариусу, кажется, доставляло невероятное удовольствие приводить особенно глупые цитаты ареопагитов, содержавшие внутренние противоречия или звучавшие, как бы помягче выразиться, придурковато. Часты были обвинения в адрес разработчиков этих самых интенсификаторов — или детекторов — или анализаторов; и кое-какие сплетни Барна мог вспомнить и без помощи всесторонне осведомленного мастера-архивариуса. Немного усилий, чтобы освежить их в памяти, — и он читал обзорную записку с неменьшим интересом, чем куртуазный детектив: ага, хотелось ему воскликнуть, а этот и правда недолюбливал того, да-да, помню, рассказывали, тот был нагл и вездесущ, украсил своего «истинного» развесистыми рогами, поэтому «истинный» и разработал блок управления в интенсификаторе, призванный стабилизировать и ограничить либидо; да-да, и сплетни о Д. тоже доходили до моих ушей, он пытался сделать детектор размером с Храм Провидения — то ли выслуживался, то ли был честным и искренним идиотом: детектор таких размеров враз разрушил бы нервную систему не то что населения города Б — всей провинции. А сам Д. был тщеславен настолько, что присвоил себе права на конструктивный узел, разработанный в захолустной лаборатории, обозвал его своим именем и настоял на обязательном применении в интенсификаторах МИО. Это привело к несколько, хм, пикантному поведению обретших друг друга людей — они были готовы совокупиться в пароксизме счастья прямо рядом с детекторами, на виду у всех присутствующих. И совокуплялись же. Кстати, и с узлом Д. была связана пара аномалий: два случая, когда один из «обретших» сразу после «обретения» нанес другому более сорока ножевых ранений; второй бросился душить «обретенного». И далее: МИО, связывавшие юнца и старца, испытывавших устойчивое и яростное презрение к возрасту друг друга; МИО, связывавшие гея и гетеросексуалку, женщину, полыхавшую мизандрией, и военного. И прочая, прочая. И ни одного случая ложной активации Метки — так, чтобы только одна из двух инициировалась. Хотя поиск таких случаев был одним из первых пунктов задания, составленного Барной для сотрудников архива. Нашлось: секты скопцов, сознательно лишавших себя половых органов, дабы не подчиняться Метке, эти полоумные считали, что МИО напрямую связана с жизненной силой, а та концентрируется в половом члене; движение целибата — оно распространялось волнами, каждые сорок-пятьдесят лет обновляясь и восставая из небытия, эти блаженные считали, что в результате полного отсутствия сексуальных практик Метка трансформируется в нечто возвышенное, соединяющее ее носителя не с другим материальным объектом на земле, а с идеальным эфирным созданием; общежития — несколько пар «обретших» принимали решение жить вместе, таким образом дискредитируя МИО как связь между двумя личностями. Были попытки разрушить интенсификаторы Метки — этого добра Барна сам насмотрелся, еще когда был практикантом; мастер-архивариус перечислил дюжину занятных способов, распространенных в разные века и Барне незнакомых. Но чтобы Метка сначала появилась, а затем исчезла при вполне функциональном интенсификаторе, либо чтобы одна Метка была ложно инициирована, а другая вообще не активирована при этом — такой информации в архивах Ареопага не нашлось. — Иными словами, магистр Катона, — тихо произнес Барна, удовлетворенно улыбаясь, — Метка была. Все, что делает человек — ненадежно, все, что делает человек с даром, посланным ему свыше, — непредсказуемо. Но Метка — не тот случай, она не дело рук человеческих. И вы знаете, куда она делась. И вы поделитесь со мной секретом избавления от нее. Он зачем-то открыл последнюю страницу обзора, посмотрел на подпись мастера-архивариуса, провел по ней пальцем — изящной, острой, безупречно ровной, очень хорошо подходившей тому автору, которого Барна привык различать за строками, — и закрыл папку. — Разумеется, всегда есть место для исключений, — сплетя руки в замок, продолжил Барна. — Очевидно, что мне впервые в моей практике посчастливилось столкнуться с таковым. Бедняге Катоне не повезло — оказаться в фокусе внимания нашего достославного комиссариата. Ну да ладно. Я верю в него — он переживет. Впрочем, умствования умствованиями, а служебные обязанности никто не отменял. Нандор Барна, комиссар первого ранга, человек несомненно успешный, а превыше карьерного роста ценивший только личную свободу, твердо настроенный всеми возможными способами избежать активизации МИО, смотрел в будущее со все большим оптимизмом. Тем более Провидение так щедро одарило его отличным способом добиться своего.

***

Через четыре дня магистр Зенон Катона покидал здание Центра после плодотворного, пусть и немного скучного рабочего дня. Он был почти уверен, что проведет вечер дома, возможно, выберется прогуляться перед самым сном, наверное, почитает что-нибудь ужасно-мистичное, романтичное и трагичное, чтобы спалось лучше, и заснет, счастливо улыбаясь, на белой хлопчатобумажной простыне, накрывшись одеялом в глупый голубой цветочек. Иными словами, счастливая, вдохновляющая жизнь. И — он нервно икнул: навстречу шел комиссар Барна собственной персоной и улыбался акульей улыбкой. Десять против одного, что его тошнило от необходимости лучиться радостью, но он держал себя в руках. — Дорогой магистр, я счастлив видеть вас! — воскликнул он и почтительно склонил голову, приблизившись. — Добрый вечер. Отличная погода сегодня, не так ли? — Э, о, м-м, — выдавил Зенон и подумал про себя куда более связно: вот же зараза… — Полностью с вами согласен. Удивительно, как быстро все сохнет после дождя. Кстати, слышали ли вы о новой программе стабилизации погоды? Разработка вашего Центра, между прочим. О, какие баталии проходили в Ареопаге, когда ее утверждали! Признаться, гуляя в такой живописный, восхитительный и умиротворяющий вечер, не могу не восхвалять ареопагитов, отстаивавших ее. — Э-э-э… — тянул Зенон. Барна, незаметно, но настойчиво направлявший его к стоянке для автомобилей, заливался соловьем: и на здоровье-де это сказывается наилучшим образом, и урожай обещают снимать пять, а то и семь раз в год, и количество несчастных случаев на дорогах сойдет на нет. Иными словами, всеобщая благодать. Зенон перестал слушать. Это было слишком хорошо, чтобы оказаться правдой, говорливость Барны совершенно не вязалась с его должностью, и вечер, о котором Зенон мечтал с самого утра, явно не состоится. Он плелся к стоянке, не пытаясь сопротивляться, и, погруженный в собственные мысли, не заметил, что Барна отстал. И вдруг, как гром средь ясного неба: — Зенон, мой дорогой и кроткий Зенон! — на всю стоянку произнес не кто иной, как Фердинанд Месарош. Зенон попятился, не на шутку испугавшись. — Я смотрю, мой милый, мой бестолковый Зенон, ты способен изумительно врать! И от совести твоей, которой ты так кичился, много ли осталось? Твой партнер гниет в тюрьме, а ты ничего не предпринимаешь! Он орал и наступал, Зенон пятился. И уперся в Нандора Барна. — Вы что-то хотели? — вежливо спросил Барна у Месароша. — Я всего лишь хочу вернуть мне то, что принадлежит мне по праву, — снисходительно улыбнувшись, ответил Месарош. Барна передвинул Зенона в сторону, сделал шаг к Месарошу и аккуратно взял его за грудки, слегка приподнял над землей и тряхнул. — И почему вы ищете это у Центра, на этой Провидением забытой стоянке, а не в столице? — мягко спросил Барна. Месарош едва касался цыпочками земли. Барна кротко улыбался, словно для него удерживать людей подобным образом было самым обычным делом. — Я хочу вернуть моего «избранного» и восстановить мое дискредитированное имя, — в гневе шипел Месарош. Глаза его, правда, бегали по сторонам и губы мелко подрагивали. Барна разжал руки. Месарош встал на землю и, чтобы сохранить равновесие, сделал два полушага. Устоял, выпрямился. — Вы не можете вернуть то, что не принадлежало вам изначально. И восстановить то, что изначально было, хм, ущербным. — Барна повернул голову к Зенону, словно обращаясь за подтверждением. Тот же едва ли бы смог выдавить звук: он стоял, судорожно дышал, его рука, державшая трость, подрагивала, словно он не мог определиться: удирать — или перехватить трость поудобней и наброситься на Фердинанда. Барна неторопливо достал жетон, показал его Месарошу. — Здесь нет ничего, принадлежащего вам. И вы испытываете мое терпение. Месарош изучил жетон. Вскинул голову. Сказал: — Если вы так жаждете воспользоваться порченым товаром, кто я, чтобы мешать вам. — В полномочия служащих этического комиссариата входит и арест по подозрению в неуважении к Ареопагу и его подчиненным единицам. Например, Центру. Его служащим, — тихо говорил Барна. Он сделал шаг навстречу Месарошу, тот бросил несколько слов, должных если не оскорбить Барна, так унизить Зенона, и счел за лучшее стремительно ретироваться. Барна скривился и повернулся к Зенону. — Каков мерзавец. Вы в порядке, магистр? Зенон судорожно передернул плечами. Его начинало трясти. Через некоторое время он оказался в авто Барны, еще немного времени спустя — у себя дома, причем он был усажен в кресло и даже закутан в плед, а Барна делал ему какао — с коньяком — и рассказывал что-то веселое и необременительное из своих детских приключений. Зенон держал в трясущихся руках огромную кружку с густым, ароматным какао — немного приправ и коньяка согревали и успокаивали просто замечательно — и не мог решиться и сделать первый глоток. — Он действительно мог меня вернуть, — тихо произнес он, опустошив кружку наполовину. Барна оказался рядом, сел на диван и затаился. — Как я испугался. Я всегда был трусом. Ну вы понимаете, да? Пока я соберусь с духом и скажу «нет», ситуация уже… она разовьется в нечто иное, и мое «нет», или даже «да», оно уже ничего не решает. Провидение, я ведь действительно испортил ему жизнь. Он же теперь. Он — я его лишил статуса и вообще. Он имеет на меня права… — Никаких, — осторожно возразил Барна. — Имеет, — уныло сообщил ему Зенон. — Еще какие. У него-то Метка сохранилась. Наверное. Она скорее всего разрушится, если я правильно предполагаю. Без взаимодействия с парной Меткой от нее мало что останется. Но до тех-то пор он связан со мной, ну, то есть теперь не со мной, а с пустотой, или священным ничто, или что там. Я не силен в космогонии, это надо у вас спросить, наверное. Какой кошмар, — в отчаянии произнес Зенон. — Я даже не представляю, как она будет вести себя дальше. — Разрушится, вы же сказали, — предположил Барна. — А если нет? Если она начнет разрушать его? — Невелика потеря, — скривился Барна. Зенон опасливо посмотрел на него, но счел за лучшее промолчать. Барна усмехнулся и взял у него кружку. Вернул полную с новой порцией какао. Зенон отпил немного и рассеянно отметил, что коньяка там куда больше. — Так Метка все-таки была, — произнес Барна. Не спрашивал — утверждал. Зенон кивнул. — И как вы от нее избавились? — Вы меня арестуете? Зенон жалобно смотрел на него — адской силы представление, только что не шмыгал носом и не дрожала беспомощно его нижняя губа. Барна закатил глаза. — Мы уже говорили на эту тему, — утомленно протянул он. Зенон рассеянно покивал головой, посмотрел в кружку и тихо сказал: — Понимаете, Метка — она… это только мои предположения, я не занимался этим ни в коем случае… — Он вздохнул. — Ну понятно же, что если я вдруг ни с того ни с сего начну рыться в архивах в поисках информации о МИО, это привлечет внимание, потому что я вообще не по этой теме исследователь, это не относится к моей области… — «Метка — она…», — напомнил ему Барна. — А? — недоуменно посмотрел на него Зенон. — Это, наверное, коньяк в шоколаде. Он замечательный совершенно и так отлично согревает… — Метка, магистр, — настаивал Барна. — Метка, — тяжело вздохнув, повторил Зенон. — Существуют две основные группы теорий, комиссар Барна. Это вы сами знаете. Что она существует с сотворения человечества, или что наши пращуры, которые были не в пример умней или изобретательней нас, придумали нечто такое. Соответственно что Метка является неотъемлемой частью эфирного тела, ну или души, или, напротив, что она — как раз отделяема. За первое еще пять веков назад приговаривали к пожизненной ссылке. Зенон с умным видом заглянул в кружку и отважно отполовинил какао. — А за второе еще семь веков назад сжигали, — буднично заметил Барна. Зенон с упреком посмотрел на него, мол, зачем портить такой замечательный вечер. — Но некоторые намекают, что с МИО все не так просто. Она может быть эфирным паразитом, — понизив голос, продолжил Зенон. — Уж не знаю, из эн-плюс-первого измерения она пробралась в нашу действительность, или это всего лишь условно материализовавшееся проявление каких-то абстрактных субстанций, Провидение весть. Мой научный руководитель давал мне почитать кое-какие брошюрки. — Неужели? — безразлично сказал Барна, а сам решил повнимательней присмотреться к тому типу. — Ну и я по наитию решил расстаться с ней навсегда. И у меня получилось, — он развел руки. Барна еле успел схватить за запястье правую, чтобы Зенон в порыве самолюбования не расплескал остатки какао. — И как? — Электрошоком. Понимаете, если исходить из того, что это относительно автономное нечто, комиссар, и что природа этого нечто не соответствует нашей, но жить оно может только на чем-то и за счет чего-то… ну как… — Зенон задумался. — Как гельминты, например. То есть они есть, они внутри, но они не часть. И избавиться от них возможно. Главное — не оставить лазеек. — Как интересно, — сухо заметил Барна. — Ага. Зенон показывал, что и как он делал, с жаром рассказывал, как его осенило использовать лоскут искусственной кожи, который пока использовался только в опытах, но был предназначен для трансплантации людям, что Метка-симбионт была глупа настолько, что в попытке избавиться от разрядов тока переместилась и на лоскут. Барна подливал ему коньяка. Зенон рассказывал еще более увлеченно. Он даже показал Барна следы от ожогов. — И вот тут она была, — тыкал он себе в грудь, — и я думаю, это как-то связано с электропроводимостью человеческой кожи, в любом случае, ощущения были самые неприятные, не только для меня, мессир Барна, но и непосредственно для нее, и она — фьють! И переползла! Вы понимаете? И — все! Он опустился в кресло, глубоко вздохнул и с усилием поднял веки, чтобы посмотреть на Барна. — Потрясающе, — задумчиво произнес тот, прикидывая, стоит ли влить в Зенона еще коньяка, или он и без этого уснет как младенец. К счастью, Зенон разрешил эту дилемму самостоятельно: он прикорнул на ручке кресла и заснул. Барна покачал головой, укрыл его пледом, прибрался в комнате — порядок прежде всего — и ушел. У него было преотличнейшее настроение. Наверное, когда по окончании академии сам Верховный комиссар в присутствии ареопагитов вручал ему жетон, состояние у Нандора Барны было не таким замечательным. Тогда восторженное настроение можно было списать на юный возраст, оптимизм и незнание жизни. Сейчас же оно было более чем оправдано — Барна заполучил возможность взять в руки собственную судьбу. Он готов был служить в комиссариате, подчиняться начальству и выполнять самые разные, не всегда разумные, а иногда и откровенно глупые задания, ибо знал: придет время, и он будет стоять во его главе. Ради этого можно было смиряться и подчиняться, покорность и послушание, сопряженные с ними унижения — малая цена за знания и умения, которые Барна приобретет во время службы. Метки же подобное смирение Барны не касалось никак. Сама мысль о том, чтобы против своей воли оказаться связанным с незнакомым, нежеланным партнером, который будет плох просто потому, что навязан, раздражала Нандора Барну неимоверно. Малейшая возможность избавиться от этой идиотской предопределенности радовала его неимоверно; Нандор Барна с жадностью знакомился со всевозможными ритуалами и практиками, якобы призванными ограничить влияние Метки — все для того, чтобы в очередной раз убедиться: не то. Нандор Барна шел домой, удовлетворенно улыбаясь. Еще бы ему сдерживать улыбку-то: в пансиончике на окраине города спал пьяным сном ключ к абсолютной свободе. Город притаился, опасливо присматриваясь к Нандору, ожидая от него самых разных гадостей; люди — и те расступались, старались держаться от него как можно дальше. Наверное, улыбка у него на лице была не самой приятной, больше похожей на оскал. С большим трудом удавалось сдерживать нетерпение — желание упиться благословенной пустотой на месте паразита, определявшего судьбу всех людей, насладиться блаженным знанием, что кандалы будут сняты с Нандора, и их никогда и ничто не заменит. И людишки, которых он замечал: многие были парами, кто держался за руки, кто обнимался, кто-то держал партнера под руку — они не вызывали у него ничего, кроме снисхождения. Вам-то всю жизнь придется цепляться друг за друга, думал он, но не мне. Возбуждение лишило сна; оно не унималось утром. Нандор с трудом дождался полудня, оптимального времени, чтобы нанести визит магистру Катоне. Ему была уготована почетная роль избавителя, пусть он пока еще не был о ней осведомлен. Впрочем, у него и выбора не было. Именно это Зенон мог прочесть на лице широко улыбавшегося комиссара первого ранга Нандора Барны. — Очень любопытную историю вы рассказали вчера, магистр, — говорил он, прислонившись спиной к двери. Зенон, запертый в собственном кабинете, сидел, сгорбившись, обреченно глядя на него. — Оказывается, вы очень изобретательны. Весьма. Исключительно. Зенон не помнил совершенно, что именно рассказывал вчера Барне. Судя по довольной его физиономии, — нечто, определенно тянущее на две, а то и три государственные измены. Пытаться оправдать себя тем, что он был спровоцирован, что сам же Барна и напоил его, чтобы развязать язык — это хорошо для доброй тетушки Эдиты, в государственных службах это объяснение едва ли встретит сочувствие. Нандор взял стул, поставил его перед Зеноном, уселся, положил ногу на ногу. — Я с ходу могу назвать семь положений Устава Ареопага, которые вы нарушили, магистр. Впрочем, по-человечески я понимаю вас. Связь с вампиром, пожиравшим вас, не желая ничем делиться, ничего не отдавать, — что может быть хуже? — продолжал он. Чем дольше он говорил, тем сложней было Зенону сдерживаться, чтобы не упасть перед ним на колени и зарыдать, замолить о милосердии, пообещать продаться в рабство — нет, лучше отдать на нужды науки по одному из всех парных органов. Иными словами, все, лишь бы Барна не решил приняться за дело серьезно. Муки несчастного были очевидны Нандору. Он решил подбавить еще немного страстей, а затем принялся рассказывать, что на любое «да» можно найти «но», а если подумать, то и «а если» подберется. Достаточно лишь оглянуться, присмотреться, прислушаться. Правда, ему пришлось повторить некоторые тезисы не по одному разу: опечаленный Зенон не способен был внимать ему. Но Нандор был настойчив, и Зенон воспрял духом. — И как именно мне будет позволено восстановить нанесенный традициям ущерб? — Магистр, — с ласковым упреком произнес Нандор, — никто не говорит об ущербе традициям. Один-единственный случай едва ли сможет ощутимо задеть многовековую практику. Мы говорим немного о другом. Результаты, к которым привели ваши действия — они случайны или… как там в методологии: воспроизводимый, предсказуемый результат в стандартном, контролируемом эксперименте? К крайнему неудовольствию Нандора, Зенон снова впал в уныние. — Откуда я знаю, — обреченно произнес он. — Это же нужна пара с активированной МИО. И один из них должен быть агрессивным типом, а второй тяготиться отношениями. Или как-то так. Не знаю. — И, к удивлению Нандора, деловито спросил, прицениваясь к возможности провести эксперимент: — У вас есть на примете такая? Нандор тяжело вздохнул и встал. — Мы не говорим о паре с активированной МИО. Мы всего лишь пытаемся установить, применим ли ваш способ по отношению к любой Метке, только и всего. — Инициированной? — уточнил Зенон. — Любой! Зенон взъерошил волосы. И — снова поник. — Но это же нужен доброволец, желающий избавиться от Метки. И если мой способ действительно функционирует, для него это будет значить, что он ее будет лишен. Кто на такое пойдет? Нандор прошелся по кабинету, встал перед ним и, величественно вскинув голову, произнес: — Я. Например. Зенон оторопело смотрел на него. — Э-э-э… — выдавил он. — Э-э-это как? — Я как служащий Комиссариата обладаю некоторыми полномочиями, но и обязанностями. Я приносил присягу, и в ней указывалось, что я должен быть готов к жертвам. И, как преданный слуга Ареопага, отечества и народа, я согласен на нее. Зенон протянул: «Ну-у-у» — и задумчиво почесал затылок. Ему самому было любопытно — во-первых. И, во-вторых, он отлично понимал человека, который был готов избавиться от Метки. Хочет он притворяться, что это — во имя познания или государственной безопасности, его право. Движим он иными, сугубо личными мотивами — кто такой Зенон, чтобы допытываться до них. Он встал. Подумав, сказал: — Я должен был высказывать предположения, — он замялся: от вечера в памяти мало что сохранилось, разве что непреодолимое желание говорить, хвалиться, жаловаться, проклинать; наверное, и о том, как именно избавлялся от Метки, он упомянул, — что эта штукенция очень не любит, когда ее так жестоко травят. Она и переползает куда угодно, лишь бы подальше от неприятных ощущений. Все эти ухищрения вроде огня, холода и ран едва ли будут действовать, не тот уровень действительности. А электрошок — почему нет. Это больно. Зенон сочувственно смотрел на Нандора. Тот безразлично пожал плечами. — Я предупредил, — буркнул Зенон. — Метка где? — Утром была где-то на затылке. Ныла, словно предчувствовала расправу, — саркастично подумал Нандор. Найти неинициированную было нелегко. Нандору пришлось раздеться до пояса, затем избавиться от брюк, затем, после долгих колебаний — приспустить трусы; что делать, если Метка окажется на крайней плоти, он думать не желал. И — хвала Провидению — Зенон радостно воскликнул: — Есть! На правой ягодице! Нандор заскрежетал зубами. Это было унизительно. С другой стороны, выбора тоже не было. Дальше было просто. Зенону понадобилось восемь минут на подготовку и обработку зоны поражения и четыре разряда, чтобы Метка переместилась на кусок кожи. У Нандора ушло полторы минуты, чтобы одеться. Затем он долго изучал ее, зажатую между двух стекол — бесформенную и лишенную цвета кляксу. Когда он поднял глаза на Зенона, тот очень захотел оказаться в аду, в каменоломнях, на дне морском, где угодно, лишь бы не в одном с ним городе. Неторопливо спрятав лоскут в конверт, тот — в портфель, Нандор тихо сказал: — То, что вы сделали только что, магистр Катона, определенно уникально. Но я почему-то уверен, что Ареопаг найдет в своих архивах точное определение этому в своде тягчайших преступлений. В их распоряжении, я слышал, находится отличная библиотека по запрещенным ритуалам. Я не могу знать, существовал ли до вас кто-то, пришедший к таким же выводам, но я рассчитываю, что после вас таких людей не найдется. Или.? Зенон замотал головой и вжался в стену. — Нет-нет, что вы, никто не узнает! — В ваших интересах, магистр, забыть о нашем разговоре и о ваших действиях. Потому что я могу позаботиться о том, чтобы Фердинанд Месарош полностью и безвозвратно исчез из вашей жизни, а могу и впустить в нее дюжины Месарошей, — негромко продолжал Нандор. — Я никому не скажу! — сдавленным шепотом повторял Зенон. — Я рад найти в вас понятливого и благоразумного собеседника, — мягко улыбнулся Нандор. И таково было очарование его улыбки, что Зенон, к полному своему прискорбию, обмочился. Нандор посмотрел на него брюки и негромко цыкнул. — Мне прислать для вас смену одежды? Зенон потряс головой и зажмурился. — Я поговорю с вашими руководителями, объясню, что за авантюрист попытался воспользоваться вашей доверчивостью, — продолжил Нандор, глядя в сторону от него. — Расценивайте это как небольшое поощрение за удачно проведенный эксперимент. Что за эксперимент — вам лучше немедленно забыть. Зенон мелко закивал головой и втянул ее в плечи, замерев с испуганным видом. Нандор с предельной учтивостью пожелал ему хорошего дня и попрощался.

***

Время тянулось для Нандора с удручающей медлительностью. Он отправился к непосредственному начальнику Зенона Катоны, а затем к начальнику начальника. Он задавал вопросы, которые формулировал таким образом, чтобы никто не усомнился, что речь идет об аферисте-Месароше и невинной жертве Катоне. В последнее верилось особенно легко, потому что все собеседники охотно признавали за Зеноном доверчивость и некоторую житейскую наивность; такие, как он, просто призваны, чтобы быть чьими-нибудь жертвами. Всей выдержки Нандора с трудом хватало, чтобы не отлучаться каждые три минуты в туалет, а там проверять: лоскут кожи между двумя стеклами все еще содержит ту Метку? Или она снова восстановилась на его теле? А нужно было задать пару вопросов еще одному сослуживцу Катоны, обменяться многозначительными репликами с еще одним ассистентом — кто, как не они, является лучшим средством для распространения сплетен. Был поздний вечер, когда Нандор вернулся в свой кабинет. Он натянул перчатки, осторожно достал конверт со стеклами, достал их, поднес к свету и долго любовался. Ему казалось, что Метка меняет очертания — совсем незаметно, и это можно было списать на саккады; она словно пыталась вырваться из плена и вернуться туда, где ей было комфортно. Он оскалился, торжествующе думая: никогда, ни за что, ни во имя чего. И что-то словно удерживало его от того решительного шага, который сделал Зенон: он не решился сжечь лоскут с Меткой. Вместо этого Нандор поместил ее в герметичный футляр и запер в сейфе. Он медлил, не решался уйти со службы. Словно что-то приковало его к кабинету, а в нем — к сейфу. Или это результат чрезмерного возбуждения, или Нандор совершил нечто необдуманное, способное привести к самым губительным последствиям. Возможно, связь Метки с ее носителем была куда сильней, чем он предполагал в самоуверенности своей. Нандор находил одну за одной причины, чтобы задержаться еще на несколько минут. Он подготовил все отчеты, которые только мог, пересмотрел все дела, которые вел, подготовил служебные записки, проверил финансовую отчетность своей группы — и время перевалило за полночь, а уйти не хватало духа. Нандор открыл сейф, достал футляр и долго смотрел на Метку, пытаясь определить: изменила ли она цвет, форму, изменилась ли кожа под ней. И он разозлился — в первую очередь на себя. Он лишен Метки, и значит, она никогда не определит схожую, никогда не свяжет его неразрывными узами с совершенно посторонним ему человеком. Ничего не посмеет нарушить его свободу — это ли не счастье, не в этом ли удовлетворение? Это подстегнуло Нандора. Движимый злостью, он захлопнул сейф, активировал защиту на нем и решительно направился к двери. У нее — остановился, хмыкнул и вернулся к столу. Как водится, напоследок комиссара этического комиссариата при Ареопаге посетила неприятная мысль: каковы еще известны противозаконные практики? Озарение, посетившее Катону, хорошо, разумеется, но неужели не существовало других людей, пришедших к тем же выводам? Неужели в самом Ареопаге никто и никогда не высказывал суждений, расходившихся с официальной доктриной, неужели за все века его существования в нем не рассматривались подобные дела? Список пунктов был не самым большим — что-то около полутора дюжин позиций. И, насколько Нандор мог судить, его предположения могли вызвать у эксперта снисходительную усмешку. Он не возражал: в конце концов, его профиль был несколько иным. Но в обязанности Нандора входили, помимо прочего, обнаружение и изобличение запрещенных или неодобряемых Ареопагом практик — с целью профилактики в том числе. Еще через двадцать минут Нандор удовлетворенно хмыкнул и спрятал список в верхний ящик стола. У него было чем заняться, и это — лучшее лекарство от дурных мыслей и неуверенности. Для удовлетворения любопытства Нандор отправился к человеку, с которым был заочно знаком и чей стиль работы безусловно импонировал ему — в архив Ареопага, к мастеру-архивариусу Артуру Патаки. Он предполагал, что должность наверняка обязывает этого Патаки обладать доступом к самой запретной информации, и едва ли этой привилегией обладали менее титулованные сотрудники архива. И кроме того: еще раз обсудить некоторые пункты обзора, уточнить спорные моменты, выяснить подробности, подискутировать — мастер-архивариус заочно представлялся Нандору крайне интересным собеседником. Главный зал архива был огромным; Нандор огляделся, задрал голову — он уходил вверх на добрых пятьдесят метров. Мастер-архивариус Патаки должен был находиться где-то на одном из верхних ярусов. Нандор насчитал пятнадцать и поморщился: начинать с одиннадцатого — или с восьмого? Или — с самого последнего? В этом была определенная логика, и Нандор направился именно туда. И действительно, на самом верху во втором по счету секторе обнаружился человек, которому несомненно подошло бы это имя — Артур Патаки. Он был чуть выше среднего роста, сухощав, одет в безупречно чистую, тщательно, не без тщеславия подобранную одежду, пусть невыразительных цветов, но отличного качества, коротко стрижен и носил очки в изящной золотой оправе. Тщательно изучив жетон, немного поразмышляв, мастер-архивариус неторопливо поправил очки. — Я удивлен лицезреть в моей скромной юдоли сотрудника этического комиссариата лично, — ровно произнес он. — Обычно комиссары испытывают страстную и непреодолимую идиосинкразию к архиву. Хм, и чем выше ранг, тем она страстнее. Прошу вас. Располагайтесь. Позволите предложить вам кофе? — С удовольствием. Черный, без сахара. Мастер-архивариус косо посмотрел на него, поджал губы и отвернулся. Он шел к своему кабинету; Нандор следовал за ним, и в нем крепло убеждение, что этот бумажный червяк злорадно ухмыляется. — Откуда такое невысокое мнение о комиссарах, мессир главный архивариус? — полюбопытствовал Нандор, обосновавшись в кресле. — Из опыта длиной в три с лишком десятилетия, мессир комиссар первого ранга. За все это время я имел удовольствие лицезреть целых четыре комиссара третьего ранга, семь — второго. Первого — ну, вас, — мастер-архивариус склонил голову, словно говоря: вы здесь, конечно, в первый раз за всю свою карьеру, впрочем, это не мешает мне относиться к вам с уважением. — Мне хочется думать, что хотя бы их — вас — хватает на то, чтобы читать справки, которые я им — вам — подготавливаю. Неприятно было бы в предпенсионном возрасте узнать, что вся профессиональная деятельность была напрасна. — Отчего же. Мои коллеги — очень высокого мнения о ваших референсных подборках. Я не могу не присоединиться к ним. — Какая честь, — негромко отозвался мастер-архивариус. Нандор сцепил зубы, до такой степени саркастично это звучало. — Ваш кофе, мессир интеллектуальный комиссар. — Мастер-архивариус поставил чашку перед ним и неторопливо уселся напротив. Чтобы сбить с него спесь, Нандор начал пристально изучать его. Сантиметр за сантиметром, морщина за морщиной. Не то что в городе — в комиссариате редки были экземпляры, способные без содрогания сносить его взгляд. Мастер-архивариус вежливо приподнял брови, его губы тронула насмешка, которую он спрятал за чашкой — тоже черного, без сахара, кофе, — и это была единственная реакция. — Кофе слишком горек, мессир комиссар? — через минуту поинтересовался он. — Слишком горяч? Чашка слишком хрупка? Нандор нахмурился. Взял чашку. Кофе был невероятно крепким, Нандор непроизвольно облизал зубы, чтобы убедиться, что напиток не разъел эмаль на зубах. — Горечь — это волшебный вкус, мессир архивариус. Я слышал, что люди, предпочитающие именно его, живут очень долго. — Неужели? — скептически спросил мастер-архивариус. — Я бы предположил обратное. Среди ученых расхожа гипотеза, что способность распознавать горький вкус была необходима человеку, чтобы вовремя определить яд, гниль или что-то подобное и остановиться. Исходя из этого, люди, предпочитавшие горечь, как раз умирали в прискорбно раннем возрасте. — Либо те, кто не травились в раннем возрасте, не травились вообще, — возразил Нандор и торжествующе улыбнулся. — И бесконечно долго упивались собственной желчью, мессир комиссар? Сомнительное достижение. Нандор отсалютовал ему чашкой и сделал еще один глоток. Ему показалось, что слизистая во рту повисла хлопьями, а кофе оставалось добрых две трети. Мастер-архивариус понимающе усмехнулся и снисходительно спросил: — Может, сливок? — Благодарю вас, не желаю разбавлять такой замечательный вкус, — огрызнулся Нандор. В ответ пожали плечами. И — молчание. Мастер-архивариус не обращал внимания на Нандора, смаковал кофе, его взгляд не поднимался над чашкой. Нандор осушил чашку и отставил ее. Произнес: — Я решил лично поблагодарить вас за тщательно составленный обзор. — Мне было несколько удивительно получить такое, м-м, неконкретное задание. Комиссары, как правило, — мастер-архивариус насмешливо посмотрел на него, — предпочитают цифры. Направления. Все то, что можно промерить линейкой и просчитать на счетах, желательно с однозначным результатом. Тем больше мое удовлетворение. — Он склонил голову. — Я рад, что доставил вам удовольствие, — двусмысленно ухмыльнулся Нандор. — Не вы, — терпеливо поправил его мастер-архивариус. — И не удовольствие. Он не скрывал своего вежливого недоумения: что именно служаке из эткомиссариата понадобилось в архиве такого, что не могло быть вмещено в какую-нибудь служебную записку? Зачем личная встреча, да еще не объявленная заранее? Но ни в одной его фразе не проскользнуло любопытства. Мастер-архивариус не скрывал, что у него найдется уйма куда более важных дел, чем развлекать комиссара, и при этом не спешил избавляться от его общества. Нандор злился, восхищался, недоумевал. Он категорически не желал переходить к теме, приведшей его в архив — куда более его возбуждала возможность обменяться еще одной парой острот с мастером-архивариусом, тем более тот не боялся его: ни ранить, ни оскорбить, ни оказаться объектом служебного внимания комиссара. Наконец Патаки надоели пикировки, и он спросил: — Так что вынудило вас прибыть сюда самолично? — Метка, — коротко ответил Нандор. Он чуть не взвыл от восторга: у мастера-архивариуса округлились глаза. — В каком смысле? — нахмурившись, уточнил тот. И отчего-то покосился себе за спину. — От Метки можно избавиться? — напрямую спросил Нандор. Мастер-архивариус замялся. Обведя глазами комнату, он спросил: — Вы пытаетесь спровоцировать меня на преступные заявления? Я оказался объектом какой-то гнилой интриги? Вот она, плата за гостеприимство. — Мессир архивариус, я всего лишь хочу знать, встречали ли вы — среди десятков тысяч томов, — Нандор широким жестом обвел комнату, — упоминания о том, что некие субъекты… или группы людей… обладали какими-либо знаниями о том, как избавляться от МИО, и применяли эти знания на практике. — Мессир комиссар, — процедил архивариус, — я не уверен, что данный разговор следует продолжать. Государственная безопасность, незыблемость догматов и все такое. — Мессир Патаки, — Нандор драматично вздохнул. — Как вам не может не быть очевидно, в моем ведении находятся самые разные дела. В том числе напрямую соотносящиеся с государственной безопасностью, догматами и так далее. Именно поэтому я должен углубляться в такие неприятные для вас, равно как и меня, темы. Архивариус многозначительно смотрел на свой стол. Нандор ухмыльнулся. — Это всего лишь одна из гипотез расследования, которым я занимаюсь в настоящее время. Я считаю ее неправдоподобной, но все-таки должен проверить. Известно ли что-нибудь такое? — Хм. — Архивариус в задумчивости поправил очки и встал. — Я что-то такое слышал. Или мне кажется. Предлагаю посмотреть материалы Ареопага. Если мне не изменяет память, полтора века назад имели место судебные процессы, в которых какие-то такие предположения озвучивались. Они переходили от стеллажа к стеллажу; мастер-архивариус доставал том, листал его, указывал Нандору на определенное место, комментировал, доставал следующий. Нандор следил за ним, подмечая каждое движение — архивариус в задумчивости поправлял очки, почти все время держал левую руку в кармане, избегал лишних жестов. Он улыбался, только когда слушал собеседника; погруженный в свои мысли, он сердито фыркал, и его губы были плотно сжаты. — Иными словами, мессир комиссар, от МИО невозможно избавиться. Я могу припомнить упоминания о ряде смертей, которые представлялись сомнительными современникам и тем более подозрительно выглядят теперь, — задумчиво говорил мастер-архивариус. — Некоторые из них выглядят, как дурно замаскированные под суицид убийства. Разумеется, сведения из темных времен слишком скудны, чтобы можно было восстановить достоверную картину, но имеющий глаза да увидит. Ряд исчезновений, тоже подозрительных. — Он поправил очки и огляделся. Продолжил куда тише: — Не могу избавиться от ощущения, что останки этих людей или остатки этих останков до сих пор гниют где-то в подвалах Ареопага. — И что именно заставляет вас думать именно так? — Нандор тоже понизил голос и встал перед ним, словно пытаясь заслонить от чего-то. — М-м… может быть, их дневники и мемуары? Патаки криво улыбнулся и посмотрел прямо в глаза Нандору. — Мне кажется, — подчеркнуто медленно говорил он, — что если кто-то откровенно рассуждает о том, как не принимает Метку, навязываемую через Истинную связь власть ареопага и зависимость от постороннего человека, а затем этот человек исчезает, а немного погодя в архивах Ареопага появляются протоколы допросов некоего анонимного узника, но они как один ссылаются на определенные дневники и мемуары, не соотнести это очень сложно. Или я ошибаюсь, мессир комиссар? Нандор смотрел на него — и с трудом вспоминал, что именно он хотел спросить. Он видел блекло-серые глаза, иронично поблескивавшие за стеклами очков, невеселую улыбку на тонких губах. Плотно сжатые губы — и Нандор, к своей растерянности, не только был готов признать их красиво очерченными, как в каком-нибудь бульварном романе. Он хотел обвести их контур. Для начала подушечкой пальца — медленным, чувственным движением, а затем снять с носа мастера-архивариуса очки, чтобы внимательней вглядеться в глаза. Более того, Нандор хотел встать еще ближе к нему, вплотную — совершенно несвойственное желание: он очень ценил свое личное пространство и ревностно следил, чтобы оно было огромным. Удерживало только самолюбие и легкое раздражение, легко угадывавшееся в поведении Патаки: очевидно, только санкции со стороны комиссариата удерживали его от того, чтобы выставить Нандора вон, сославшись на массивы работы или что-нибудь подобное. Брови Патаки недоуменно поднялись: пауза, которую взял комиссар, чрезмерно затянулась. Нандор попытался восстановить душевное равновесие. Произнес, стараясь звучать непринужденно: — Нижние этажи Ареопага хранят немало тайн. Возможно, и остатков останков среди них немало. Патаки неодобрительно поджал губы и отвернулся. Огляделся, а для этого отступил назад. Нандор до боли сжал челюсти. — Что-нибудь еще, мессир комиссар? — равнодушно спросил Патаки. — Люди, возможно, попавшие в тайные помещения Ареопага — они смогли избавиться от Метки? Патаки тяжело вздохнул. — Мессир Барна, от Метки невозможно избавиться. Ее материальное проявление, — он постучал себя по ключице, — это всего лишь видимая часть айсберга. Что скрывается под поверхностью воды, никому из людей неизвестно. Уничтожив видимую часть Метки, мы не уничтожаем ее саму. Равно как сжигая портрет, мы не уничтожаем человека. — Некоторые считают, что этим действием человеку может быть нанесен ущерб, — усмехнулся Нандор. — Я поостерегусь спорить с ними: духовные миры — сложная штука, — безразлично отозвался Патаки и сложил руки на груди. — Что-нибудь еще? — Да. Это же, но в приемлемой для начальства форме. — Хорошо. Через десять дней. Не смею задерживать. Нандор подошел к нему вплотную, навис, приблизил лицо вплотную к его лицу. — Выгоняете, мессир архивариус? — прошептал он. — Не желаю отнимать у комиссариата ваше драгоценное время, — парировал Патаки. Он снова отступил от Нандора на несколько шагов — и ему снова было очевидно, что в первую и последнюю очередь чтобы восстановить личное пространство. Ни страха, ни почтения в этом движении не угадывалось.

***

Выйдя из архива, Нандор долго стоял на крыльце. Площадь перед ним была почти пуста; она купалась в закатных лучах солнца, красивших ее в оранжевые тона. Мир словно затаился, ждал, что предпримет Нандор Барна. Если бы он сам знал… На пути в кабинет Нандор не встретил никого: коллеги, очевидно, уже давно завершили рабочий день, добрались до дома и проводят вечер в кругу семьи, в компании «истинного» или, возможно, на вечеринке для «ищущих» — последних Нандор с успехом избегал всю свою сознательную жизнь. Совершенно напрасно, мрачно усмехнулся он; если Патаки прав, если не лгут те материалы, на которые он ссылался, то уничтожение Метки, или манипуляция, которую он вслед за Зеноном Катоной принял за уничтожение, никакого значения не имеет, и тогда ее активация неизбежна. Он открыл сейф, достал конверт, долго колебался, но открыл его. Поднес к лампе лоскут кожи, принялся изучать его — кажется, Метка уменьшилась. — Неудивительно, — пробормотал Нандор. — Голодает, горемыка. Через два дня он снова шел в архив, на сей раз вооруженным куда лучше. Во-первых, Нандор узнал все, что мог, о высокомерном Артуре Патаки. Не из праздного любопытства, ни в коем случае, а потому, что имел такую привычку — знать все о людях, с которыми его сталкивало Провидение. В неслучайности знакомства с Артуром Патаки он убеждался все сильней. И, во-вторых, — это не входило в стандартные методики проверки, но данный случай по ряду причин был исключением — Нандор был вооружен портативным сканером МИО. Мастер-архивариус нашелся на седьмом ярусе, на стремянке. Он хмуро посмотрел вниз, сморщился, но начал спускаться. Встав рядом со стремянкой он начал медленно снимать матерчатые перчатки, и мина у него была очень кислая. — Отчет еще не готов, комиссар, — сказал он. — Я почти не сомневался. Я не за этим. — Нандор осмотрелся, делая вид, что восхищен величием и изобретательностью планировки. — Может быть, угостите меня кофе? — Закончился, — желчно произнес Патаки. — Чай? — Покрылся плесенью. Вы отрываете меня от служебных обязанностей, потому что вы смеете? — Нет. Что вы. Мое расследование. Я не буду посвящать вас в него. Я не имею права, и для вас лучше не знать подробностей. Но вам не встречались аномальные случаи активации Метки? Он возликовал, увидев, как изменилось выражение на лице Патаки: он в задумчивости поправил очки, потер под ними переносицу. — Нет, — наконец сказал он. — То, что казалось странно активированной Меткой, оказывалось неверно работающим интенсификатором. Этого добра хватает и сейчас. — Вот как, — тихо сказал Нандор, прислушиваясь к интенсификатору, вживленному на затылке. Он — молчал. — Но подборку по таким случаям вам подготовит любой клерк что здесь, что в комиссариате. С вашего позволения, комиссар. Я вернусь к своим делам. Выход все еще там же, где вход. Патаки натянул перчатки и полез вверх по стремянке. Нандор достал сканер — индикаторы мерцали то красным, то зеленым. Он приложил его к себе — индикаторы потухли. Мастер-архивариус прислал обзор точно в срок. И он постарался на славу: казалось, он не только предусмотрел все вопросы, которые могли возникнуть у Нандора, но включил и пару дюжин сверх того. Тем не менее, Нандор снова отправился в архив. Со сканером в кармане. Более того — с Меткой, прилепленной к груди. Мастер-архивариус был чуть более дружелюбен, снизошел до того, чтобы расщедриться на чашку кофе; он с завидным терпением сносил общество Нандора, придумывавшего все новые вопросы, высказывавшего самые несуразные сомнения — и не скрывал радости, когда Нандор ушел. Индикаторы на сканере мерцали — то красным, то зеленым. Но самым болезненным было не это: Метка так и осталась на лоскуте искусственной кожи. Нандор потребовал ключи от лаборатории, в ней попытался попугать Метку слабыми разрядами тока, но не добился ничего: она выцвела и съежилась еще больше, но не переместилась на его тело. Когда Нандор прятал лоскут в сейф, у него подрагивали руки. Сканер на столе мерцал красным. Нандор не сомневался, что нашел своего «истинного», но если у Артура Патаки Метка чувствовала приближение партнера, то его собственная — оставалась неактивированной. Безжизненной. И возможностей заявить права на Патаки у Нандора не было никаких.

***

Настойчивый и даже наглый в своей настойчивости стук в дверь застал Зенона врасплох: часы показывали без десяти минут полночь, время уж никак не подходящее для визитов. Холодный липкий страх налил свинцовой тяжестью ноги и камнем осел в животе. Он прислонился к стене и слушал нетерпеливые удары, гадая, кого принесло на ночь глядя. Самым безобидным представлялся визит Мессароша. Наверное, Зенон бы даже обрадовался, будь это именно так. Закралась было трусливая мыслишка сделать вид, что никого дома нет, но консьерж внизу вряд ли пропустил позднего гостя без веской на то причины и наверняка разболтал, что Зенон Катона явился во столько-то и больше не выходил. Набравшись смелости, на подгибающихся ногах он подошел к двери и спросил слабым голосом: — Кто? — Комиссар Барна. Открывай, давай, ученых дел мастер! Фамильярность покоробила, но выяснять отношения через дверь, давая повод к соседскому любопытству, было бы огромной ошибкой. Зенон открыл, не с первого раза повернув ключ в нужную сторону. Комиссар был один. И никакого отряда для производства ареста в поле зрения. — Чему обязан? — Зенон немного осмелел. — Вы подняли меня с постели. — Не ври, — комиссар обшарил глазами комнату, — чего не открывал-то, дурень? Любовника в шкаф прятал? Зенон задохнулся от такой наглости и совершенно неподобающего обращения. — Я, кажется, не давал повода, — его голос сорвался на противный фальцет. — Прошу вас удалиться! — Кажется, или не давал? — почти ласково пробормотал комиссар и неловко переступил с ноги на ногу, его повело и он почти повис на плечах Зенона, выдохнув тому в нос такое густое амбре, что одним коньяком там не обошлось. Чувствовалось, что мессир Барна употреблял долго, со вкусом и много чего. — Вы безнадежно пьяны! Убирайтесь, — приказал дрожащим голосом Зенон и замолотил кулаками по широкой комиссарской спине. — О нет, мой милый, — хрипло засмеялся комиссар, обращая на удары внимания не больше, чем слон на дробину. — Ты заварил кашу, это ты во всем виноват. А я пьян, как верно заметило ваше ханжеское величество. Пьян! Зенон трепыхался пойманной мухой в паутине, не замечая реакции на свои действия — объятия становились все крепче. — Да отпустите же меня, медведь! Или я позову на помощь! — Правда? Позовешь? Прохладные ладони пробрались под полы халата. Это было неприятно, даже мерзко. Почти как с Фердинандом… Но то зло было знакомое, изученное до последней черты, а тут к отвращению и безнадежности примешивался тошнотворный страх за будущее. — Зови! — приказал Барна и резко развернул его лицом в стену. Если бы не пальто на вешалке, смягчившее удар, умыться бы Зенону кровью. От жестких пальцев, сдавливавших кожу, наверняка проступят синяки на ребрах. К общему гадкому состоянию добавились еще и физические страдания. Комиссар дернул его за волосы, Зенон застонал и содрогнулся, давя всхлип: помнится, Месарош раздражался куда больше, если ему чудились плаксивые нотки, и комиссар Барна, чего доброго, может оказаться не менее раздражительным. Секунда — и он ухватил Зенона за подбородок, вынуждая его откинуть голову назад, до хруста в позвонках. Зенон попытался перевести дыхание, набрать воздуха в легкие — у него получился беспомощный стон. Этот ли звук привел Барна в чувство, или что-то другое, но он замер, уперся руками в стену, постоял немного, переводя дыхание, затем отстранился. — Ты жалкий слизняк, магистр Катона, — угрюмо сказал он. — У тебя было не менее пяти возможностей привести меня в бесчувственное состояние и не менее трех — сбежать, но ты не использовал ни одной. — Он воздел руки к потолку и трагично провопил: — Что происходит с миром, куда он катится? Жест был слишком размашист, Барну повело в сторону, он сделал три шага, чтобы удержать равновесие, но все-таки рухнул на кровать. Он похлопал по постели рядом с собой и игриво произнес: «Иди сюда, милый». Зенон стоял у стены, боялся отстраниться от нее — не без основания подозревал, что ноги не удержат. — Ну что же ты, — раздраженно прикрикнул на него Барна, — Иди сюда. Зенон на подкашивающихся ногах подошел к кровати, опустился на нее. Барна с неожиданным для вусмерть пьяного человека проворством подтянулся к нему и дернул на себя. — Сказано же, ложись. Рядом. Он тяжело вздохнул и мрачно сказал: — Метка скукоживается. И не возвращается обратно. — И что? — осторожно спросил Зенон. Барна развернулся к нему и ухватил за халат, тряхнул. — Ты понимаешь, что она исчезает?! — рявкнул он. — Не этого ли вы хотели? — с мстительным сочувствием отозвался Зенон. Барна тяжело вздохнул. — Ты можешь вернуть ее на меня? — обреченно спросил он. — Мессир комиссар, вы отлично знаете, что не могу. Даже если я не признавал этого прямым текстом, то ваших умственных способностей наверняка хватит, чтобы сделать правильные выводы, исходя из добытых вами сведений. Не могу. И даже не представляю, как. И тем более не понимаю, зачем. Барна улегся на бок, протянул руку и ласково провел ею по щеке Зенона. Тот — испуганно попятился. — Лежать, — процедил Барна. Он навис над Зеноном, облизал губы и начал его целовать. Зенон — пытался расслабиться, отрешиться от происходящего, но его губы дрожали, он судорожно вдыхал-выдыхал и до боли сжимал глаза. — Вот же дьявол, — вздохнул Барна, отстраняясь, перевернулся на спину и забормотал: — Дьявольский дьявол, дьяволиная дьявольскость. Он шумно вздохнул еще раз, смачно зевнул и захрапел. Зенон сложил руки на груди и уставился в потолок. Он был почти уверен, что сон не придет к нему, а если да — то с кошмарами или наполненный вязкой несуразицей, бывавшей иногда куда хуже. И еще странный полуночный гость, жизнерадостно похрапывавший рядом — с ним тоже нужно было что-то делать, но что? За невеселыми раздумьями Зенона сморил беспокойный сон. Разбудил Зенона тычок в бок — сильный, от такого не увернуться, ни проигнорировать. Вздрогнув, испуганно вскинув голову, Зенон чуть не столкнулся лбом с Барной. Тот щеголял мятой одеждой, заметной щетиной, взъерошенными волосами, но выглядел вполне здоровым и удовлетворенным жизнью. — Вернемся к нашей ночной дискуссии, маэстро. Как мне вернуть Метку на место. Зенон завозился под одеялом, пытаясь придержать полы халата, чуть не свалился с кровати, но был удержан Барной, и уселся, задумчиво уставился на стену напротив и грустно сказал: — Никак. В комнате воцарилось зловещее молчание. Мужества Зенона хватило только на полминуты, после которых он начал спешно пояснять: — Прошу понять меня правильно, я совершенно случайно обнаружил, как свести Метку, но не понимаю, как, почему и отчего. И не хочу понимать. Я вообще ничего общего не желаю иметь с этой темой. Меня устраивает, что я избавлен от этой связи и от… от Фердинанда. — Бедняга вынужден прозябать глубоко в провинции, — печально признался Барна, помассировав переносицу. — Столица оказалась глуха к его россказням о себе. — Он хитро посмотрел на Зенона. — Большинство людей даже просить не пришлось, они избавлялись от него добровольно. — Я совершенно не интересуюсь его дальнейшей судьбой, — осторожно произнес Зенон. — Я должен быть вам благодарен? Барна пожал плечами. — Но зачем вам возвращать ее? Вы же так хотели избавиться, и вдруг… — Неважно! — резко перебил его Барна и встал. Зенон заломил руки и зажмурился. Он очень надеялся, что Барна не скрутит его в бараний рог прямо на этой кровати, не вырвет ему кишки через анус и не подвесит за них перед парадным входом. Он быстро сказал: — Почему бы вам не расположить, эм, объект вашего интереса обычными немагическими способами? — Какой еще объект? — заорал на него Барна. — Нет никакого объекта! Зенон скептически посмотрел на него и пожал плечами. — Разумеется. Вы же хотите вернуть Метку просто потому, что хотите вернуть Метку, — огрызнулся он. — Нет никакого объекта! — упрямо повторил Барна. — Премьера спектакля может быть отличным поводом подобраться поближе, — продолжил Зенон, глядя в сторону. — Нет никакого объекта! — еще раз рявкнул Барна, схватил пальто и выскочил из комнаты, от души хлопнув дверью напоследок. — Романтический ужин в сопровождении струнного октета от души не рекомендую. И триста алых роз не каждого располагают к продолжению знакомства, — торжествующе глядя на дверь, добавил Зенон. Затем он покачал головой и печально сказал: «Бедняга», — имея в виду совсем не комиссара Барна.

***

Разменяв четвертый десяток, Нандор испытал одну вещь, которая могла обременять похлеще неудач: самобичевание. Он усердно занимался оным целых полтора дня. Затем решил, что погружение в пучины уныния едва ли встретит снисхождение у Провидения, а врагов так и обрадует. Хотя бы из-за этого, а также чтобы обосноваться в жизни человека, которого он уже считал своим, Нандор решил завоевать его. Как это до сих пор делали всякие там романтические идиоты. Даже слизняк Месарош не гнушался ухаживать, чем Нандор хуже его? Дальше — дело техники. Узнать адрес, уточнить привычки, обругать себя самыми грязными словами, когда десятый раз за полтора часа обнаружил себя умиленно любующимся объектом наблюдения: он, оказывается, в двадцать три года был, прямо скажем, невзрачным, в тридцать семь — тихо, безмятежно привлекательным, а сейчас — вдохновляюще красивым. Прибрать один из фотоснимков к рукам, пообещав, что оригинал вернется в личное дело, когда с него будет сделана копия. Вознегодовать, узнав, что Артур Патаки прожил около четырнадцати лет с каким-то ублюдком, посмевшим его бросить. Снова выбранить себя, пойманного на мысли, что поджилки-то трясутся: а ну как этот ублюдок все еще властен над сердцем: презрительно скривиться, выяснив, что ублюдок, оказывается, малодушно воспользовался приглашением на карнавал для «ищущих», а оттуда вернулся уже «обретшим» и съехал через две недели к «найденному». Случается и такое: стабильные в принципе пары разрушаются, когда у одного из партнеров активируется МИО и связывает его с кем-то посторонним. План кампании был разработан быстро: атаковать и очаровать. Место проведения: ближайшее общественное действо, на которое отправится Артур Патаки. Время: ближайшее воскресенье. Нандор тяжело вздохнул: это, разумеется, было открытие книжной выставки в краеведческом музее. Мастеру-архивариусу Патаки мало было погонных километров печатной продукции на работе, он еще и в свободное время предпочитал общество книг. Нандор был уверен, что помрет от тоски еще в холле музея — но он был все еще жив на втором этаже. И он тем более воспрял духом, увидев Артура Патаки, увлеченно изучавшего какой-то рукописный фолиант. — Мессир архивариус, я счастлив приветствовать вас, — сдержанно улыбаясь, произнес Нандор. — Вы, — обреченно выдавил тот. — Замечательная выставка. Очень образовательная. — Бессистемная, лапидарная и поверхностная. С их финансированием они и получше экспертов могли пригласить. — Зато буфет отличный. — Помилуйте, — скривился Патаки. — Шампанское теплое, кофе дрянной, канапе зимовали в тундре. — Черное, — хладнокровно продолжил Нандор. Патаки засмеялся и охотно возразил: — Белое. Он категорически отклонил настойчивое предложение Нандора прогуляться до дома, отверг приглашение пообедать в замечательной харчевне, заколебался, но отказался сходить в театр. Ловок был, шельмец: Нандор отвернулся на полторы минуты, чтобы перекинуться парой слов со знакомым, а его и след простыл. Вторая попытка состоялась, как ни странно, на празднике для «ищущих» — и Нандор, и Патаки считались таковыми и регулярно получали приглашения на разнообразные мероприятия подобного толка, несмотря на солидный возраст одного из них. Нандор был само очарование — и воспарил до небес, когда Патаки заметил вскользь: «Эти ярмарки переносятся куда легче, когда компания не утомляет». Он был почти уверен, что ему удастся увлечь его в более укромные места, но Патаки сообщил, что вызвал такси и отправляется домой. Третья попытка… Восьмая попытка… Четырнадцатая попытка, и Нандор их не считал. Просто отмечал в календаре. Упрямство Артура Патаки вдохновляло его на изощренные ухищрения. Главное — еще раз оказаться рядом. Восемнадцатая попытка не состоялась. На пути в очередной музей Нандор оказался свидетелем потасовки, вмешался, затем как добропорядочный гражданин давал показания и проявлял всяческое содействие полицейским. Когда он освободился, музей был закрыт. Нандор, проголодавшийся, злой на идиотов-драчунов, тупиц-полицейских, весь мир вообще и себя самого в частности, решительно шел к Артуру Патаки. — Вы живете куда ближе, чем я, — хладнокровно пояснил он изумленному Патаки, отодвинул его в сторону и вошел в прихожую. Снял куртку, повернулся, оглядел его, стоявшего у двери со скрещенными на груди руками и угрожающе сдвинутыми бровями, и сказал: — Вы ведь не лишите чашечки кофе и двух-трех сандвичей жертву разбойного нападения? Он решительно прошел внутрь, безошибочно определив где находится кухня. — Прошу вас, — он широким жестом обвел обставленное громоздкой мебелью помещение, — не лишайте себя радости побыть гостеприимным хозяином. Артур хмыкнул. Открыл холодильник и почти швырнул на стол масленку, тонко нарезанный бекон и кусок засохшего сыра. Поставил рядом плетенку с хлебом. — Угощайтесь. Ни в чем себе не отказывайте, — произнес он с улыбкой. Барна оценил щедрость, кивнул. — А чай? — Чайник сзади вас. Набрать воды и поставить его на плиту способен даже ребенок. Справитесь? — Без сомнения, — Барна отвлекся на нехитрые манипуляции, а когда повернулся — доброго хозяина уже не было рядом. — Нет, но каков! Он подумал было отправиться на поиски, но бекон пах так завлекательно, а рот наполнился слюной так быстро, что решение сначала подкрепиться показалось самым разумным. Да и куда сбежит Артур Патаки из собственного дома? Поэтому Барна с удовольствием сделал себе бутербродов и налил чаю, без зазрения совести покопавшись в шкафчиках в поисках заварки и сахара — организм настойчиво просил побаловать его глюкозой. — Не стесняйтесь, — хозяин вошел именно в тот момент, когда Нандор сыто почесал себе живот. — Даже и не думал, — он подошел вплотную к Артуру и положил ему руку на плечо. Сжал, с восторгом ощутив под пальцами не желе, а упругие мускулы, провел второй рукой по груди. — Ванная комната по коридору направо. Мне кажется, комиссар, что вам не помешает воспользоваться ею. Серое полотенце ваше. Одноразовая зубная щетка в упаковке, найдете. — Благодарю вас, — процедил Барна, разглядывая лицо Артура и гадая, что это: то ли брезгливость и желание поскорее отделаться от незваного гостя, то ли намек и приглашение. — Серое полотенце, — напомнил гостеприимный хозяин и отвернулся к мойке. Нарочито обезличенное обращение неожиданно понравилось Нандору. Оно вселяло оптимизм и позволяло надеяться на скорое и приятное продолжение. Он был готов любить весь мир, правда, на ванную господина архивариуса это благословенное чувство не распространилось. Нет, комнатка была вполне стильной, выдержанной в благородных темных тонах и обставленной добротной мебелью из натурального дерева. Но! Одна часть ее, этого оплота чистоты, находилась под скошенным потолком. Нандор прикинул — половина так точно. Крыша ли была сверху, или лестница, не суть важно, но что навеяло неведомому архитектору идею поставить под этот скос ванну, неведомо. В ванну можно было налить воды. В нее можно было забраться и осторожно расположиться, чтобы не задеть головой потолок. Но вот мыться… Это оказалось интересной задачей, равно как и извлечение своего помытого тела из ванны. Зубную щетку он нашел сразу — сиротливо лежащий на краю массивной столешницы футляр сложно было бы не углядеть, как и крошечную тубу с зубной пастой, гостевой вариант. Настроение испортилось: скольких и как часто принимал уважаемый архивариус? Нандор торопливо почистил зубы, замотал чресла полотенцем — надевать грязную одежду не хотелось — и пошел искать хозяина. Чутье безошибочно привело его в спальню, где с книгой в руках обнаружился Артур. Мысленно он уже давно называл строптивого архивариуса только так. — Драгоценный господин Патаки, не соблаговолите ли оказать еще одну милость и указать скромному своему гостю, где в вашем доме находится такое чудо техники, как стиральный агрегат? — Нандора несло от запредельного возбуждения, к которому, как ни странно, примешивались ощущения противного, дребезжащего страха и зудящей неуверенности. Артур нашарил рядом с собой очки. Надевать не стал, просто поднес их глазам на манер лорнета и удостоил долгого изучающего взгляда, скептически кривя губы. — Как бы я хотел сказать, что пользуюсь услугами прачечной, но вы же настырны сверх всякой меры. Оставьте за дверью, потом снесете в подвал. Идите сюда, — он откинул одеяло, являя взору Нандора холеное белое тело без клочка одежды на нем. Барна сглотнул, тряхнул головой, отгоняя настойчивый грохот тамтамов в ушах — кровь пела в жилах от восторга. Он шагнул вперед, едва не запутался в полотенце, которое начал снимать и со стоном лег сверху. Артур раздвинул ноги и выжидающе посмотрел на него: мол, что дальше? Ах этот взгляд! Без очков лицо Артура казалось мягче, беззащитнее, но глаза цепко подмечали все. Страшно было опростохвоститься; получить такой карт-бланш и сдать позиции — немыслимо! И Нандор старался. Добивался отклика. Извлекал сладкие стоны. Играл на теле Артура Патаки, как искуснейший музыкант — и отказывался признаться себе в собственной несостоятельности. Он до боли дрочил вялый член, но тот оставался почти безжизненным. По спине пробегал холодок от предательской мысли, что вот сейчас его фиаско обнаружится, и Артур будет рассматривать его сквозь стекла очков со смесью брезгливой жалости и презрения. Стоило добиваться свидания, чтобы так опозориться в последний момент. — Это все, конечно, очень мило, — Артур за волосы оторвал Нандора от минета, — но все же… О! — его рука добралась до паха и сжала невозбужденный член. Нандор зажмурился и пропустил тот момент, когда его толкнули на постель. Сверху опустилось разгоряченное тело -у Артура, в отличие от него, проблем с эрекцией не было. Первой мыслью была трусливая — сбежать. Вспомнить о важном деле, придумать срочный вызов в комиссариат, натянуть грязную одежду и никогда больше не встречаться с Артуром Патаки, потому что второго шанса попасть к нему в постель не будет. — А где истерика? — насмешливо спросил тот. — А надо? — поднял бровь Нандор и торжествующе улыбнулся. Ответ Артуру понравился, он хохотнул: — Обойдемся! — и взял дело в свои руки. Опытные, надо сказать руки, и Нандор не хотел даже думать о том, какой ценой этот опыт добыт. Артур целовался, как бог, ничем не напоминая ту ледышку, которой прикидывался еще пять минут назад, и Нандор полыхал, не в последнюю очередь, воспламеняемый его пламенем. Он нетерпеливо потерся членом о живот Артура, намекая, что неплохо бы и продолжить. Закинул ноги на поясницу, раскрылся полностью и полностью покорился чужой воле. — Давай же, что ты миндальничаешь, — поторопил он слишком медлительного партнера. — Нетерпеливый? Потом сесть не сможешь. — А ты меня будешь лечить, — Нандор подался вперед, насаживаясь на член и испытывая такой восторг от этого, как никогда доселе. — Завтра выходной, и можно провести его в постели. — Да что ты говоришь, — Артур стоически входил по чуть-чуть. Тяжело дышал, что наполняло душу Нандора чуть ли не щенячьим восторгом, как и крупные капли пота на высоком лбе, которые хотелось слизать языком. — Давай, пожалуйста… Не могу… Артур качнул бедрами и вошел до конца. Немного помедлил, давая привыкнуть или же борясь с собственным возбуждением, а потом задал жару. Нандор не помнил, чтобы когда-нибудь так орал от наслаждения, когда крепкий член таранил его зад. Он вообще не был склонен к выражению эмоций в постели. Хороший секс всегда был в его понимании всего лишь разрядкой, возможностью сбросить напряжение. Удовольствие шло бонусом, но не было самоцелью. У обретших, оказывается, все по-другому… И простая возможность лежать, касаясь его, проводить рукой по его телу, тянуться за поцелуем и выгибаться под чувственной, собственнической лаской наполняла его. — В душ пойдешь? Нандор лежал полностью обессиленный, с остывающей лужицей семени на животе. Помотал головой — пусть дорогой Артур сам пользуется своей замечательной ванной. — Ладно, лежи уж. Нандор лениво следил, как Артур подбирает с пола полотенце и благодарно кивнул, когда тот стер следы недавней страсти с его кожи. — И что, истерики не будет? — По поводу? — говорить не было никакого желания. — Ну как же, грозного комиссара поимел какой-то бумажный червяк. — Да мне в общем-то непринципиально, кто кого и как, — зевнул Нандор, — ну вроде как я за тобой бегал-бегал, а такая инициатива подразумевает как бы и мою уступчивость… Ты чего? Артур мелко трясся от смеха, и до Нандора, наконец, дошло что было причиной такой долгой осады и несговорчивости. — Спи, — сказал Артур, — накинул на них обоих одеяло и собственнически закинул ногу на бедро Нандора. — Все завтра. — И послезавтра, и послепослезавтра, и… — пробормотал Нандор, и засыпая, слышал тихий смех за спиной. Утром Нандор долго осматривал ванную комнату, примыкавшую к спальне Артура, и пытался вызвать в себе справедливое негодование. Комната была огромной, просторной, удобной, содержавшей и ванну, в которой вполне можно было поместиться двоим, и душевую кабину. Артур, стоявший у раковины и брившийся — к удовольствию Нандора, полностью голым — покосился на него через плечо, буркнул: «Доброе утро», — и продолжил свое занятие. Подойдя к нему, Нандор поцеловал его шею, плечо, по-хозяйски облапал бедра, провел рукой по полувозбужденному члену и удовлетворенно сжал ягодицы. — И зачем та камера пыток, в которую ты сослал меня вчера? Артур пожал плечами. — Гостевая же, сказано тебе. Гостей у меня не бывает, а если бы и были, едва ли я пригласил их расположиться на ночь, но вдруг. Я был даже удивлен, что и ей найдутся желающие попользоваться. — А эта? — пробормотал Нандор, легко прикусывая кожу на шее и целуя ее. — Мессир архивариус любит ублажать себя? — Более чем. Собственно, когда от меня поспешно съехали, прикрываясь «обретением», я решил немного реконструировать жилище. Это была жилая комната. Ванная из нее получилась куда более привлекательная. — Кстати, где метка? Артур неспешно потянулся за полотенцем, промокнул лицо, развернулся к Нандору и призывающе улыбнулся: — Найди. Тот ухмыльнулся, приступил к осмотру — возликовал, обнаружив Метку на бедре совсем рядом с членом: вызывающе огромную, на добрую ладонь, уже обжившуюся на теле, закрепившуюся. — А твоя где? — спросил Артур. У Нандора вмиг испортилось впечатление. Он встал, пожал плечами и начал умываться. Пальцы Артура скользнули по его затылку, надавили на интенсификатор, вживленный под кожу, как у всех, пробежались по спине, ущипнули за ягодицу. — Странная она у тебя, — откуда-то снизу раздался его голос. Нандор изогнулся, чтобы посмотреть на Артура — тот рассматривал его бедро. — Совсем крошечная, как будто свежерожденная. Артур посмотрел вверх и понимающе усмехнулся: — Мессир комиссар пытался ее свести? Нандор отступил от него. Артур выпрямился, набросил халат, скрестил руки на груди. Спросил: — Успешно? — К счастью, нет, — буркнул Нандор, отворачиваясь. Артур похлопал его по заднице — собственнический жест, раздери его, и он совершенно не раздражал Нандора.

***

Зенон проснулся за полночь, потому что кто-то громыхал кулаком по двери. У него лихорадочно заколотилось сердце, на лбу выступил холодный пот, взмокли ладони. Грохот не прекращался, и Зенон ухватился за голову: что-то такое с ним уже случалось. Он подкрался к двери и осторожно заглянул в глазок, обреченно вздохнул и открыл дверь, перед которой стоял комиссар Барна собственной персоной. Он свирепо глянул на соседку, посмевшую выглянуть из своих апартаментов, и она поспешно скрылась. Барна отодвинул Зенона и решительно вошел. — Надеюсь, я не слишком помешал вашему девственному сну, мессир Катона, — учтиво произнес он. — Доброй ночи, кстати. — Не слишком, — буркнул Зенон и мрачно посмотрел на него исподлобья. Барна без лишних разговоров протянул ему конверт. У Зенона внезапно пересохло горло. Он без сил опустился на кровать. — Что это? — прошептал он. Барна бросил конверт ему на колени, приказал: — Вскрывайте. В конверте было приглашение на бал для «ищущих». Зенон обреченно посмотрел на Барну. — Оно пришло мне, — милостиво пояснил тот. — Но так как я в некотором роде изменил статус, то и воспользоваться приглашением не имею никакого желания. А не воспользоваться им — не совсем осмотрительно. Бал отличный, контингент проверенный, перспективы неплохие. Даже если на вас никто свои лапы не наложит, хотя бы развлечетесь. Будут вопросы — обратитесь к моим коллегам, я предупредил, чтобы они присматривали за вами. Вопросы? — Вы когда-нибудь оставите меня в покое? — По существу, — потребовал Барна. — А если я не пойду? Барна навис над ним. — Пойдешь, — негромко сказал он. Аргумент был убедительным, и тон, которым Барна произнес его, намекал: если Зенон посмеет заболеть, пострадать в несчастном случае или умереть, его найдут, при необходимости воскресят и очень сурово накажут. Поэтому он явился по указанному адресу в указанное время, тщательно выбритый и причесанный, одетый в черный костюм (почти новый, четверо похорон не в счет) и мрачный. К нему тут же подошел мужчина среднего возраста, незапоминающейся внешности, унылым голосом представился: «Комиссар Бела Орош», — и сообщил, что комиссар Барна в решительных выражениях потребовал сопровождать магистра Катону. — Это совершенно необязательно, — запинаясь, сказал Зенон. — Вы сами сообщите это комиссару? — скучно поинтересовался комиссар Орош. Зенон откашлялся и воровато огляделся. — В отпуске. На курорте. Предположительно с cher ami, возможно, вернется оттуда женатым на всю голову. Был настроен решительно, по крайней мере, — флегматично пояснил комиссар Орош. — Миленький костюмчик. У моего деда был похожий. Он его на свадьбу надел, а затем на похороны. Свои. — У моего менее драматичная история, — осмотрев себя, сообщил ему Зенон. — Но перспективы неплохие? Магистр, если позволите, Нандор, чтоб его прострел схватил, любезно попросил меня, — Орош скривился, словно объелся хинина, — проследить за тем, чтобы вы пребывали в хорошем расположении духа и в мирном настроении. Я, собственно, знаю только одно место, где могу обеспечить это. Буфет, если позволите. Он здесь неплох, я уже убедился. Затем, отойдя, засомневался, но снова убедился. Правда, снова сомневаюсь. Поможете мне развеять сомнения? Зенон захихикал — неприлично легкомысленно для своего возраста и статуса; Орош ухмыльнулся и подмигнул ему. Он развлекал Зенона сплетнями, добросовестно отваживал слишком настойчиво желавших познакомиться типов, охотно, с пониманием слушал жалобы на начальство и коллег, тяжело вздохнул и уныло кивнул, когда Зенон начал рассказывать о поисках квартиры. Отбыв три часа, Зенон засобирался домой, Орош смущенно предложил подвезти его. — Это в инструкции Нандора не входило, я… — он замялся, потер затылок. — Я по собственной инициативе. Если это вас пугает или вызывает неприятные ощущения, то что ж. Я понимаю, комиссар при Ареопаге — не лучший партнер. Зенон прокашлялся, перекатился с пятки на носок, сцепил руки за спиной. — Я с удовольствием. Только я все-таки предупрежу: я не хотел бы, чтобы сразу и серьезно. Орош пожал плечами. — Без проблем. Я, честно говоря, «сразу и серьезно» отхлебнул с лихвой. Побывал вот на таком сборище, вышел с него с активированной МИО. В девятнадцать, чтоб им. Не поверите: радовался безмерно, овдовев. Даже неловко было. Простите за откровенность. — Спасибо за откровенность, — тихо сказал Зенон. Орош просиял. Зенон смущенно улыбнулся. Распорядитель бала подскочил к ним и предложил подойти к арке-детектору, чтобы проверить реакцию МИО. Орош скривился. — Капрал, бросьте дурить, — сказал он. — Я вдов, магистр недавно расстался с партнером. Откуда у нас Метки для активации? — Тем более нам нечего бояться, — браво возразил Зенон и потащил его к детектору. — Зато потом можно будет не обращать внимания на всю эту дребедень. Но детектор зажегся зеленым. — Фигасе, — выдохнул Орош. Зенон грохнулся в обморок. Очнувшись, он потянулся к затылку — вот отчего он зудел весь вечер. — Получается, Метка самовосстанавливается, — пробормотал он. — Или появляется заново. Или еще какая причина. О-о-очень интересно. Он заметил Белу Ороша, сидевшего сгорбленным на стуле напротив. Тот угрюмо сказал: — Я пойду, пожалуй. Честно скажу, пока это все было без этой дури проклятой, я был готов и рад, и все такое. Сейчас… — он потряс головой. — Ненавижу Метки. Зенон обмяк и потерянно посмотрел на него. — Конечно. Вы правы. С ней связано очень много неприятного. Орош кивнул, встал и пошел к двери. Медленно, словно не хотел оставлять его. Зенон обреченно вздохнул и повесил голову: Бела Орош, пусть комиссар при Ареопаге, казался невзрачным, был неторопливым и обстоятельным, обладал чувством юмора, которое Зенону импонировало; их тянуло друг к другу, Метка или нет — глупо было бы отрицать очевидное. Правда, решиться и сказать что-то подбадривающее, окликнуть, как-то переменить ситуацию Зенон не смел, не тот был человек. И оставалось ему уныло смотреть в спину комиссару Орошу. Но тот убрал руку от двери, неожиданно развернулся: — Мессир магистр, а если все-таки… присмотреться? Познакомиться поближе? Не спеша, несерьезно, неторопливо? Метка, конечно, есть, но отношения определяет не она. Зенон шумно выдохнул, у него в глазах защипало от подкативших слез облегчения. — Хотите кофе, магистр? — добродушно спросил Орош. — Очень, комиссар, — расплылся в улыбке Зенон.