Счет за истинную связь

Свидетельство о бракосочетании лежало на столе. Служба доставки (Козма даже не спрашивал, кто именно их направил) торжественно внесла огромный букет белых, бордовых и крапчатых роз, два подноса с едой и ведерко с шампанским. Козма поставил свою подпись на листке, который протянул ему один из курьеров, сдержал удивленный восклик и даже не поднял в изумлении бровь: некто неизвестный озаботился доставкой из очень, весьма известного ресторана, попасть в который, да даже добиться, чтобы из него прислали еду на дом, не только стоило очень значительных сумм, но и запись на эти услуги осуществлялась за четыре-пять недель. До этого квартиру, в которой обитал Козма, привели в идеальный порядок все такие же безымянные служащие из очень уважаемой конторы — он смутно вспоминал, что во всех делах об очень крупных взятках, махинациях и прочем у всех обвиняемых с состояниями, которые можно обозначить как «очень крупные», именно эта контора обеспечивала порядок в их имениях. Ее репутация, впрочем, была безупречна, но Козма все же следил коршуном за тем, как служащие прибирались в его квартире. Теперь, с огромным букетом на столе, накрытом для двух персон, с ведерком, в котором охлаждалось шампанское, с хрустальными бокалами — откуда только взялись и для чего? – он чувствовал себя далеко не как дома. Еще и эти же неизвестные благодетели должны были доставить и магистра Немеши. Собирались ли советники Ареопага направить своих помощников лично проследить за приемом или рассчитывали на благоразумие магистра Немеши, оставалось только гадать. Он-де нуждался в некотором времени для себя лично, чтобы справиться с такой неожиданной переменой в личной жизни, к которой оказался совершенно неподготовлен. Козма не находил в этом ничего неожиданного. Он подошел к окну, стал таким образом, чтобы разглядеть в нем свое отражение, поправил галстук, расправил плечи и выглянул на улицу. К дому подъехал длинный черный лимузин. Один моторный отсек вытянулся на добрую половину квартала, а за ним следовал салон совсем немного короче. Водитель — в ливрее и белых перчатках! – вышел, открыл дверь, одновременно с ним из машины выбрался второй слуга и направился к багажному отсеку. Водитель принял от пассажира трость, предложил руку, и на нее оперся магистр Герд Немеши. За сутки, прошедшие с совершенно дурацкого Обретения, этот благословенный человек не изменился совершенно. Был все так же тощ, крив и неловок. Впрочем, Козма подозревал, что его взгляд не изменился, остался таким же острым, подозрительным и, чего уж, надменным, и под ним даже такой закаленный всякими передрягами служащий высшего комиссариата при ареопаге, как Армид Козма, чувствовал некоторую неловкость. Немеши не поднял голову в попытке отыскать окна его будущей квартиры, а повернулся к слуге у багажника машины, очевидно, отдавая распоряжения о своем скарбе, затем взял трость и направился к двери. Ключи от подъезда должны быть доставлены ему ранним утром, так что Козма пошел к входной двери, чтобы приветствовать своего нареченного Обретенного у двери. Ладони покрыла противная испарина, галстук сдавил шею и начали бессердечно жать ботинки. Вскоре в замке повернулся ключ. Вошел магистр Немеши и сразу же отступил в сторону. Слуга с двумя чемоданами и водитель еще с одним и дорожной сумкой вошли в квартиру. – Добрый день, – процедил Немеши. Козма долго молчал и наконец выдавил: – Я тоже бесконечно рад вас видеть. Немеши поморщился. Дверь неторопливо затворилась. В ее замке провернулся механизм. Немеши исподлобья огляделся, пошел к полочке для ключей и положил на нее связку. – Подозреваю, вам также прислали свидетельство об Обретении, чему вы обрадовались не менее, чем я, – сквозь зубы произнес он. Козма качнулся с пятки на носок и признался: – Я, признаюсь, удивлен расторопности Ареопага. Немеши поморщился и поковылял в гостиную, тяжело опираясь на трость. Кажется, он очень хорошо знал, как именно выглядит квартира Армида Козмы, ее план и обстановку. Водитель и другой слуга уже стояли у двери. Чемоданы они, очевидно, уже отнесли в спальню. Немеши достал из кармана брюк по монете и скупо кивнул. Дверь за слугами закрылась. И только тогда на его лице воцарилось отвратительно кислое выражение — Немеши смотрел на букет цветов. Брезгливо поморщившись и задержав на несколько ударов сердца дыхание, он направился к столу. У него Немеши помахал рукой перед носом, словно разгоняя облако неприятного запаха, и сунул руку в букет. Его действия казались Козме странными ровно в том объеме, в котором им не находилось объяснения. С другой стороны, в руке Немеши оказался крохотный конвертик, внутри его — сложенный вчетверо лист бумаги, на котором кто-то написал нечто, приведшее Немеши в еще более раздраженное состояние духа. Он тут же сунул записку и конверт в нагрудный карман и тяжело опустился на ближайший стул. – Коль скоро у нас нет выбора, придется как-то пытаться создавать хотя бы видимость семейной жизни, – процедил он. – Будьте любезны, налейте шампанское. Будем праздновать. Последние два слова были произнесены с интонацией, куда более уместной на похоронах непосредственного начальника и злейшего врага. Немеши не удосужился поглядеть в сторону Козмы. Он уставился в окно — букет, как видно, раздражал его не меньше. Козма поправил галстук в очередной раз. Он злился неимоверно, что не догадался проверить букет на наличие таких очевидных объектов: было бы всяко понятнее, кто именно желал ему, то есть его Обретенному, этому сморчку Немеши счастья в личной жизни. Если доброжелатели располагались где-нибудь на высших этажах Ареопага, то и стратегию обращения с Немеши следовало скорректировать соответствующим образом. Тем более советник — не самая крупная фигура, но наверняка имел сведения о ветрах, дующих на самом верху — не очень туманно указал, что сморчок представлял значительную ценность. Поведя плечами, пригладив волосы на затылке, Козма взял бутылку и снял с пробки фольгу. – Как вы отдохнули? – учтиво спросил он. Ответом ему был мрачный взгляд исподлобья. Немеши затем закатил глаза и уставился на пальцы Козмы, раскручивавшие проволоку. Отчего-то она перестала поддаваться. Немеши снова перевел взгляд на окно. Пробка с громким хлопком, куда больше напоминавшим взрыв, выстрелила, и на стол с букетом выплеснулась пена из шампанского. – Терпеть не могу «Варгийское», – торжествующе произнес Немеши. Козма неторопливо обтер с лица шампанское и начал с глубокомысленным видом изучать этикету. Варгийское брют. Но в бутылке все же осталось немного вина, чтобы разлить его по бокалам. Козма почувствовал себя самую малость отмщенным: он встал с бокалом в руке, произнес прочувствованный тост, в котором восхвалял мудрость Ареопага, неусыпно бдящего за совершением обряда Обретения и блюдущего счастье подданных великой страны. Откажись Немеши поднимать бокал, и как бы не появились в Ареопаге в какой-нибудь из тайных палат на какой-нибудь таинственной доске сведения о крамольных настроениях. Так что пришлось ему подниматься и пить. К сожалению, Козме не удалось слишком долго торжествовать. Ближе к вечеру Немеши поставил его в известность, что гостиную придется перепланировать, чтобы разместить книжные шкафы; что сейчас прибудут мастера из мебельного салона, дабы преобразить спальню («наполнить ее комфортом чуть более, чем даже мысль придет бравому комиссару», – было добавлено сквозь зубы); что еще немного погодя будут доставлены покупки из салона косметики («новые продукты могу уступить вам, исходя из общего бюджета, – вам очень, сильно не помешает», – и взгляд сквозь очки, от которого Козма почувствовал себя куда хуже, чем на обследовании у проктолога в присутствии группы медицинских студентов); что на его гардероб невозможно смотреть без содрогания, и он может воспользоваться рекомендацией Немеши, чтобы стать клиентом в одном очень престижном магазине одежды («можете не бояться, наш общий бюджет выдержит»). Мебельщики были очень расторопны, утащили внушительную двуспальную кровать, которую Козма любовно выбрал в начале года, и поставили две куда уже. – Я уступаю вам место у окна, – величественно сообщил Немеши и скрылся в ванной. Козма задумчиво смотрел на преображенную в считанные минуты спальню, на неширокие кровати, красноречиво раздвинутые к разным стенам, на ширму, стоявшую у той, что слева, и медленно поглаживал подбородок. Он всегда гордился терпением и хладнокровием, но они что-то сдавали, а день еще не закончился. Вместо ответа на предложение Козмы провести немного времени рядом — у камина, например, – чтобы узнать друг друга поближе, Немеши с грохотом раздвинул ширму и скрылся за ней. Через некоторое время громко и внятно пожелал спокойной ночи. В спальне тут же погас свет. Козма философски пожал плечами и пробормотал: «Спокойной ночи», – а затем убрался в гостиную. Спать в такой спальне он не желал категорически. Очень хорошо обладать недюжинным здоровьем. Подремать на неудобной софе, положив ноги на стул, утром проснуться бодрым и полным сил? Козма давно не упражнялся в таких извращениях, но, как выясняется, еще был здоров и вынослив, чтобы тело не сильно ломило. Он сварил кофе, принялся за яичницу, затем на цыпочках подобрался к спальне и деликатно постучал в ее дверь. Немеши открыл ее, словно только ждал этого стука. – Доброе утро, – кисло произнес он. Немеши был одет в стеганую домашнюю куртку приятного светло-зеленого цвета. Ее манжеты были украшены вышивкой, которая повторялась на домашних сапожках. Козма подобрал пальцы на ногах: он-то был одет в дряхлый джемпер и мягкие штаны, а обут в видавшие виды шлепанцы. Немеши, казалось, был удовлетворен его неловкостью. Не без злорадства он спросил: – Вы уже изволили приготовить завтрак? – Я собирался приняться за тосты, – пробормотал Козма. – Я предпочитаю цельнозерновые, – уведомил его Немеши. – Пожалуйста, не очень прожаренные. Надеюсь, вы покупаете кофе не в каких-нибудь харчевнях рядом с местом, хм, вашей службы? Козма пригладил волосы на затылке. – Я с радостью узнаю ваши предпочтения, – задумчиво произнес он спине Немеши. Тот не счел необходимым отвечать. Козма постоял немного у двери, затем взялся за ручку двери, чтобы закрыть спальню. Немеши скрылся в кухне, и Козма быстро сунул голову в спальню и осмотрелся в попытке определить местонахождение пиджака, в который Немеши был одет вчера. Тщетно, впрочем; вообще едва ли этот хитрый и предусмотрительный сморчок не спрятал записку где-то очень далеко. Через три дня Козма сидел в банке — обычная ежемесячная встреча со стряпчим. Тот, впрочем, встретил его, неожиданно лебезя и улыбаясь неестественно широко. Тут же обнаружилась и причина для этого: счета, поступившие из многочисленных магазинов, лавок и салонов. Герд Немеши, Обретенный Армида Козмы, заказал гардероб ему — и себе, потребовал услуг лучшего из продавцов в известной ювелирной лавке и порадовал себя драгоценностями на сумму в три месячных жалованья Козмы, побывал в двух мебельных салонах, и результатами его визитов должны были стать радикальные преобразования всей квартиры Козмы, к которым прилагалась предварительная смета расходов на полтора годовых жалования — Козмы, разумеется. Машину, к счастью, покупать не собирался; правда, от магазина к магазину он передвигался на люксовом экипаже с водителем и лакеем, и счет за их услуги прилагался точно так же. – Ваш Обретенный представлял каждый раз доверенность, позволяющую ему пользоваться вашим счетом, господин комиссар, – виновато объяснял стряпчий. – Только поэтому все указанные заведения смели обременять ваш счет, но если вы считаете… Козма молча подтянул к себе счета и принялся подписывать их. Выйдя из банка, он хмыкнул, покачал головой и растерянно засмеялся. А если бы он отказался перенимать эти расходы, что сделал бы Немеши? Сам расплатился? Архивариусам в том проклятом архиве положено такое высокое жалованье, чтобы расшвыриваться им с размахом? В воскресенье курьер доставил еще один букет, который Козма принял у двери, сунул чаевые и отправил курьера восвояси. В букет точно так же была вложена записка, и на ней изящным почерком было написано: «Герду». Конверт не был заклеен или запечатан, но Козма не рискнул совать в него нос, потому что пальцы ощутимо закололо — очевидно, некая сверхъестественная сила была куда лучшим защитным средством, чем обычный сургуч. Сам он никакими способностями не обладал, но подозревал, что у его Обретенного что-то такое имеется в загашнике. Самым забавным было, что никаких допусков и разрешений его, одного из ведущих комиссаров при Ареопаге не хватало, чтобы подобраться к личному делу Герда Немеши. Запрос в архив было тем более неразумно делать — наверняка ведь дойдет до Обретенного. И пока в голову не приходило никакого другого способа подобраться к его истории поближе, оставалось только корить себя, что он, как и все комиссары, пренебрегал приятельскими отношениями с сотрудниками архива. Герд Немеши восседал на стуле, снабженном подушечкой; ноги он пристроил на скамеечку (стоимость обоих предметов — в рамках, не больше четырех дневных жалований Козмы, обременение, впрочем, привычно легло на его счет). Он медленно повернулся, и его рука со столовым ножом, которым он до этого старательно размазывал мед на тосте, застыла в воздухе. – Святые силы, – выдавил он. – Дайте же записку. Взяв ее из рук Козмы, он не стал читать ее, а спрятал в карман куртки (этим утром — блекло-розовой, с аппликацией на спине — что-то мифическое, ее стоимость Козма наверняка узнает во время следующего визита в банк). Очевидно, доставка букета испортила его настроение, Немеши отложил нож, побарабанил по столу пальцами и сделал глоток кофе. Через полминуты он, впрочем, достал конверт и, не скрывая раздражения, развернул записку. Что-то в ней было написано такое, от чего невероятное, обжигающе-ледяное, покрытое патиной смертоносной язвительности самообладание Немеши пошло трещинами. – Нас приглашают в гости, – сквозь зубы, сжатые до хруста в челюстях, сообщил он Козме. – Через полчаса прибудет авто. Он сложил записку и собрался было спрятать ее в карман, но затем передумал — порвал в клочья и положил на кофейное блюдце. Клочки вспыхнули зеленоватым пламенем и истлели. Козма развалился на стуле, следя за манипуляциями своего Обретенного с огромным интересом. Тот поднял на него взгляд и снова опустил глаза. Можно было только догадываться, что именно не устроило его в выражении лица Козмы, он недовольно поджал губы и встал. – Будьте добры начать собираться, – холодно распорядился он. За ними приехал тот же лимузин, который несколькими днями ранее доставил Герда Немеши и его вещи. Водитель открыл дверь Герду, другой лакей застыл у двери по другую сторону авто. Немеши уселся на сиденье, зажал трость между ног и мрачно уставился в окно. Водитель положил руки на руль; лакей перегнулся через Козму, открыл небольшой бар и наполнил один бокал шампанским. – Терпеть не могу шампанское, – буркнул Немеши, глядя в окно. Его голос прозвучал неожиданно: обиженный, как у ребенка. Лакей молча взял другую бутылку и налил из нее розового вина. – Любимая марка вашего дяди, мессир Герд, – вкрадчиво произнес он. После долгой паузы Немеши все же выдавил «спасибо». Они выехали за город, долго ехали по пустой проселочной дороге и свернули на частный тракт. Козма налил себе еще шампанского; Немеши упрямо не пил из своего бокала, что, наверное, можно было объяснить, но вина были хороши. И дорога, по которой они ехали — невероятно толстые, при этом ухоженные, здоровые платаны, за ними угадывались два ряда фруктовых деревьев, а между ними невысокие, тщательно подстриженные кусты вечнозеленых растений. Весной это должно было чудесно выглядеть и восхитительно пахнуть, подумал Козма. Он повернулся было, чтобы сделать какое-нибудь легкомысленное замечание по этому поводу, но не осмелился прерывать угрюмое молчание Немеши. Дом, к которому их доставило авто, когда-то был роскошным. Наверняка для его обслуживания могло быть нанято не менее трех сотен слуг и еще полстолька, чтобы ухаживать за парком вокруг. Сейчас, очевидно, штат сократился до пары дюжин садовников — дом выглядел несколько запущенным, добрых две трети его окон были закрыты изнутри плотными шторами. В имении царила невероятная тишина, разве что птицы пели не сдерживаясь. Авто доставило их к боковому выходу. Козма выскочил первым, зло зыркнул на лакея, растерянно тянувшего руку к дверце, и понесся к другой, которую уже вознамерился открыть шофер — тот под его гневным взглядом застыл и обменялся с лакеем многозначительными взглядами. Козма открыл дверцу и протянул Немеши руку. Тот в раздражении ударил по ней и от всей души поставил трость ему на ногу и оперся на нее всем весом, выбираясь из машины. Лицо Козмы исказила гримаса боли. Но гордость не позволила издать ни звука. Он попытался поддержать Немеши под локоть, а в ответ получил тростью по голени. Пришлось запрыгать на одной ноге унимая боль. К тому времени, как они подошли к беседке, боль удалось унять, и Козма смог изобразить на лице радостное любопытство и предельную жизнерадостность. Он подозревал, куда они прибыли, не сомневался, что человек, возжелавший принять их у себя в гостях, обладает значительным влиянием на упрямца Герда, и рассчитывал на его поддержку в налаживании отношений с Обретенным. В беседке со всевозможным комфортом расположился человек, которого вполне можно было назвать дряхлым. Немеши напоминал его разве что тонкой костью и чем-то в чертах лица. Но в укутанном в плед старике в кресле все же угадывалась былая, почти легендарная красота, даром что он в лучшие годы тоже не отличался ростом, а Немеши едва ли когда бы то ни было мог похвастаться привлекательной внешностью. – Здравствуй, дядя, – сквозь сцепленные зубы поприветствовал его Немеши, нагнулся и поцеловал. Старик следил за ним коршуньим взглядом; его губы, подкрашенные персиковой помадой, с трудом не расплывались в улыбке. – Дитя мое, – проворковал он и потрепал Немеши по руке. – Представь мне наконец твоего мальчика. Немеши мрачно посмотрел на него и уселся в кресло поодаль. Козма радостно заулыбался, поцеловал руку старику, сделал триста комплиментов (по пфеннигу за дюжину, в базарной книжонке похожими обмениваются лакей и его возлюбленный конюх, но старик расплылся в довольной улыбке) и начал воспевать оды имению. Правда, вынужден был осечься посередине тирады, когда брови старика и Немеши поднялись в очень схожем удивлении. – В него не мешало бы инвестировать, – закончил Козма и огляделся. – Проще сжечь и перебраться в город, – сухо заметил Немеши и налил себе кофе. Козма покосился на него: оказывается, и сам мог, и не потребовал, чтобы Козма его обслужил. – Здесь воздух куда лучше, чем в этом твоем котловане, – упрямо произнес старик. Немеши закатил глаза. Старика звали Юстус Рихтер, и когда-то давным давно он царствовал на балетной сцене. Не одно десятилетие длилось его царствование — сначала премьером, затем режиссером, а потом Рихтер исчез. О наследниках не было известно ничего, разве что племянник, Герд Немеши. Почти так же, как танцевальным талантом, Рихтер был известен и любовными приключениями, и ничего не было известно о том, активировалась ли когда-либо его Метка Истинной Связи. Кто-то говорил, что случилось и такое; кто-то злословил, что из-за похождений Рихтера она скукожилась и отмерла в ужасе, так и не активировавшись. Козма когда-то давно был влюблен в него — видел в одной из поздних работ, не мог не восхищаться, пусть и был невежественным болваном, какой-то неземной грацией Рихтера. В чем и признался ему. Старик скептически поднял бровь, но не стал тщеславно оспаривать или в приступе кокетства возражать, только указал на стол с кофейником и чашками. Их, кстати, было четыре. Старик и Немеши обсудили новые постановки в театрах — Козма мог только одобрительно мычать, потому что совершенно не разбирался в культуре и искусстве, разве что на уровне предпочтений «неплохо — так себе — возбуждает — отлично». Они немного посплетничали о политиках — тут Козма радостно ввязался в обсуждение. Повздыхали о ценах, которые, кажется, растут на глазах; Козма промолчал, потому что рост цен как раз играл ему на руку — состояние росло очень неплохо. Он не заметил совершенно, как рядом с ним замер кто-то четвертый. – Дядюшка, – мрачно произнес Немеши, зло глядя исподлобья на кого-то, стоявшего за спиной Козмы. Тот встал, обернулся и склонился в низком поклоне. Человека, протянувшего ему руку для приветствия, он знал по портретам в комиссариате, в праздничных изданиях государственных газет и журналов и где там еще печатали состав Ареопага. Ему стало очень страшно: последствия, которые могут свалиться на его голову, если племянничек — Немеши — пожалуется этому дяде, будут для него плачевными. Советнику было немного больше лет, чем Немеши; он присел на подлокотник кресла, погладил Рихтера по плечу и поправил плед таким жестом, что Козму едва не задушила зависть. Рихтер раздраженно скинул с плеча его руку, поерзал, устраиваясь под пледом поудобнее, и тут же хлопнул советника по бедру. – Подай мне пирожное, – капризно приказал он. Советник послушно встал, отрезал крохотный кусок торта, добавил горку взбитых сливок, украсил ее ягодами и протянул блюдце Рихтеру. Советник курировал комиссариат, в котором служил Козма. Кто-то радовался этому: благодаря исключительной целеустремленности советник добивался невероятных поблажек для него; кто-то, напротив, именно за это ненавидел его лютой ненавистью, потому что советник был отличным покровителем, но худшим возможным врагом, и если его кто-то или что-то не устраивало, был способен на самые жестокие меры. Так что плевать на Рихтера — с его местью справиться вполне возможно. А если за Немеши будет обидно советнику? По спине Козмы потекла струйка ледяного пота. Впрочем, пока дела обстояли вполне цивильно. Советник интересовался, как новоиспеченные Обретшие обустраиваются в новом жилье, спрашивал о некоторых расследованиях Козмы, охотно обсуждал мебельные салоны и прочие бытовые вопросы; он повздыхал, что вдали от города очень трудно обеспечить достойный уход за Юстусом. Спросил, не собираются ли Козма и Немеши перебраться в квартиру побольше. – Могли бы обойтись старой, а на выходные перебираться сюда, – пробрюзжал Рихтер, угрюмо глядя перед собой. Козма хмыкнул и повернулся к Немеши. – И сталкиваться с тобой по пять раз на дню? – огрызнулся тот. – Можешь занять целое крыло, если тебя так раздражает мое общество, – насупился Рихтер. – Эти развалины? – надменно произнес Немеши и задрал нос. – Здесь нужен самый основательный ремонт. Ты полвека превращал этот сарай в развалину. – Если проблема только в ремонте, то это не проблема, – задумчиво произнес Козма, оглядывая дом. Немеши протяжно вздохнул, всем видом выражая, что очень невысоко оценивает подобное бахвальство. Советник с интересом прищурился, глядя то на него, то на Козму. – Подозреваю, ты можешь назвать это новыми деньгами, – миролюбиво произнес тот, обращаясь к Немеши. – Тут вполне осуществимо справиться к зиме. Наймем управляющего, пусть занимается, главное — энергично. Тот негодующе посмотрел на него. – Никаких управляющих! – возмутился Рихтер, приподнимаясь в кресле. – Или займешься сам. У тебя это неплохо получается, – ехидно заметил Козма. Советник спрятал улыбку, сделав вид, что целует Рихтера в макушку. Немного позже Козма попросил Немеши немного показать ему окрестности. Они отошли на внушительное расстояние; Немеши оглянулся, убедился, что до ушей дяди и советника не долетит ни одно слово, и в сердцах толкнул Козму. – Как вы осмелились на такой гадкий прием? – возмутился он. – Вы представляете, каковы должны быть вложения в эту дыру? – Магистр, вы никогда не пытались поинтересоваться размером моего состояния? – благодушно спросил тот. – Не жалованья, приятель. Оно — смех один. Вам на сорочки едва хватает. Он самодовольно ухмыльнулся и поправил воротник его рубашки. Немеши гневно фыркнул, но не стал отстраняться. – Досталось кое-что в наследство. От дяди, – насмешливо добавил Козма и сунул руку в карман брюк. – Распоряжаться им — дело плевое, доверять управляющим в банке куда проще, когда они знают, что я в финансовом комиссариате. А вообще чем больше я думаю, тем больше мне нравится идея проводить выходные в таком чудесном и уединенном месте. Он предложил Немеши руку, тот поколебался и положил свою ему на предплечье. Первые пятьдесят шагов они молчали, затем Немеши начал — сначала несколько неуверенно — говорить, что это совершенное место. Стены у дома крепкие, крыша еще лет десять без нареканий выдержит. Обещанное крыло подготовить для них — совсем просто, а там можно будет переоборудовать кухню… и дальше, дальше. Козма слушал краем уха, изредка вставлял замечания, на который Немеши реагировал негодующим фырканьем больше по привычке, чем от полноты чувств. Путь обратно в город прошел в молчании. Козма пытался было завязать разговор, но Немеши указал ему глазами на спины слуг, сидевших впереди, и тот прикусил язык. Ливреи-то никакого отношения не имели к Рихтеру, а вот к советнику – еще какое. Молчание растянулось и на ужин. Козма налил вина себе и Немеши, и тот не возражал, только хмурился, что-то усердно обдумывая. Козма вернулся из ванной в спальню и улегся на кровать. Ширма неожиданно начала складываться и отодвинулась к стене. – Полагаю, я смогу найти в архиве изначальные чертежи имения, – сказал Немеши, сидевший на кровати. – Полагаю, я смогу встретиться с управляющим ремонтом и внушить ему немного уважения к комиссариату, – ответил Козма, заложив руки за голову. Тот удовлетворенно кивнул. Свет в спальне погас. Определенно его Обретенный обладал некоторыми сверхъестественными способностями и уже не пытался обратить их, чтобы пакостить ему. С соседней кровати донеслось смущенное: «Спокойной ночи». – Спокойной, – отозвался Козма. Он повернул голову в темноте, прислушиваясь к невнятной возне на другой кровати. Ему представилось, что там, за городом, в доме, восстановленном в соответствии с чертежами, любовно раскопанными в том проклятом архиве, в том дивном саду куда проще будет убеждать этого сноба в искренних чувствах с его стороны. Приятным бонусом к гармоничному развитию их союза может стать и благожелательное отношение дядюшки-советника. А впрочем, плевать. Можно, конечно, всю жизнь брюзжать, что жизнь подсунула ему лимоны, но лимонад получается совсем неплохой.