Счет за истинную связь

Две вещи наводили страх на сотрудников Комиссариата: неудачи и архив. В зависимости от душевного состояния, психической конституции и прочих сопутствующих факторов первое место могло занимать либо первое, либо второе обстоятельство, но если с неудачами получалось справиться самыми разными способами, то архив оставался чем-то зловещим, неизменным – и непобедимым. Однажды попав в него, никто не возвращался прежним: что-то менялось в человеке совершенно незаметное, необъяснимое, неуловимое, но при этом вполне ощутимое. В Комиссариат попадали люди, чьей самоуверенностью можно пробивать туннели в горах, и уже на второй год службы она умножалась в полтора раза, а когда удавалось пройти испытание на второй класс, то самомнение возрастало до небес и затвердевало до изумрудной твердости. И при этом, когда по долгу службы им приходилось обращаться в архив – не опосредованно, через служебные записки или посредством телетайпа, а собственнолично (важны ли были мельчайшие детали или схемы-чертежи-эскизы поддавались копированию только опосредованно), мало кому из комиссаров удавалось сразу же на пороге архива восстановить самообладание. Обычно требовалось не менее полутора часов, а иногда и кофе с изрядной долей коньяка, чтобы прийти в себя окончательно и даже обрести силы, чтобы заявить: «Тупицы они, эти бумажные черви». Постороннему человеку, видевшему такое больше трех раз, это напомнило бы некий ритуал: сидят крупные, физически развитые, ухоженные люди, глядят куда угодно, но не друг на друга, перед ними стоят нетронутые чашки с кофе – и царит мертвенная, зловещая тишина. Наконец кто-то выдыхает (а это позволялось только и исключительно комиссару, вернувшемуся из архива), остальные затаивают дыхание, и наконец звучит эта сакральная фраза. Только потом выпивается кофе, начинается разговор о чем-то несущественном, обмен взглядами и остротами. Собственно, потому архив превратился в проклятие для доблестных сотрудников Комиссариата, что все – без исключения – походы в него как раз бывали неудачными. Не с точки зрения профессиональной: тут все как раз обеспечивалось наилучшим образом. Архив не значил сборище старых дел, изживших свою важность документов или что-то в этом роде – хотя и их тоже. В нем что только не хранилось – от древнейших манускриптов по запрещенным искусствам до современнейших изысканий по новым метафизическим технологиям, от первобытных артефактов до современнейших разработок, инструкций и схем к ним. В архиве же оказывались конфискованные дневники или недопущенные к публикации монографии. Много чего можно было разыскать в архиве при Ареопаге, если уметь искать. Работники архива имели к этому особый талант, помноженный на страстное увлечение своим занятием; о них вообще ходили слухи, что волю дай, они его покидать откажутся. К служащим комиссариата отношение у них было снисходительное, самую малость высокомерное, но, по большому счету, конфликтов почти и не случалось. Комиссар первого класса Армид Козма вынужденно обращался в архив уже четыре раза, а прошло всего четыре месяца с начала года. Это было куда больше, чем иные из его коллег допускали в своей карьере за два года. Но дело было сложным, связано с финансовым мошенничеством посредством телетайпа. В Комиссариате уже разводили руками: о мошенничестве по телефону слыхали, знаем, но это применимо к крайне ограниченным случаям. В финансовых компаниях говорили: что вы, у нас замечательные системы безопасности, разоблачают подобные случаи на раз-два, это невозможно в принципе. При этом все явственнее зрело убеждение: возможно, беда в том, что в ответ на его запросы приходили обстоятельные, детальные – и совершенно ни к чему не подходящие в качестве ответа отписки. Словно куратор из архива держал его за идиота, а дело считал совершено бессмысленным. Иными словами, предстояло встретить чудовище лицом к лицу. После многократного обмена посланиями, уточнений и даже требований было наконец согласовано время встречи с куратором, поддерживавшим комиссара Козму в расследовании. Мало того, что архив располагался в центре внушительной площади, на которой росли несколько дюжин тощих и совсем юных деревец, так и возвышался он на многие метры ввысь, при этом упрямо не желая казаться ничем иным, а только свинцово-серым саркофагом. Пространство вокруг него было вымощено такой же унылой плиткой, а здания вокруг в испуге не открывали больше трех-четырех окон на стену. Казалось бы: что страшного-то может быть в хранилище всего и вся, а гляди-ка, само обилие этих знаний отпугивало куда надежнее, чем самые страшные ордера, которые могло выписать любое из министерств. Комиссар Козма порадовался про себя, что вокруг архива очень не любит гулять-бродить праздная публика. Все же он подождал немного, завидев на крыльце сослуживца из соседнего отдела. Не без удовольствия проследив за тем, как тот понесся прочь от архива, удовлетворенно кивнул головой и решительно направился к зданию. Внутри его встретила тишина. Два охранника направились к нему – так себе подготовка, не мог не отметить Козма, и вооружены весьма скудно, ему, безоружному, не больше двух минут потребовалось бы, чтобы превратить их в скулящие и пытающиеся отползти подальше куски плоти. С другой стороны, само здание было защищено настолько надежно, насколько возможно, и случись внутри чрезвычайное происшествие, выбраться целым и невредимым не получится. Охранники все же присматривали, а не охраняли, и это вполне устраивало их, комиссариат – и, разумеется, архив. Удостоверение комиссара не произвело на охранников никакого впечатления – еще бы, привычны иметь дело с советниками из самого Ареопага. Стоявший слева обозначил поклон и, отступив в сторону, произнес: – Архивариус Немеши ждет вас на третьем этаже. Стоявший слева от Козмы охранник без слов открыл небольшой ящик, в который Козма точно так же молча положил оружие. Охранник поклонился куда глубже (зауважал револьвер и нейтрализатор, удовлетворенно решил Козма) и отошел в сторону. Первый охранник подошел к двери, за которой должны были скрываться лестницы и лифт. По молчаливому сговору они оба направились к лестницам. Пять пролетов, еще одна тяжелая дверь, открыть которую без нескольких ключей не получилось бы, и Козма оказался в неожиданно просторном, светлом коридоре с высокими потолками. – В самом конце, 3-0096, на двери также табличка с его именем, – сухо произнес охранник и скрылся за дверью. Она тяжело закрылась, щелкнуло несколько засовов, и Козма не без усилий сдержал желание поежиться. Дверь с номером 3-0096 была открыта настежь. Кабинет за ней – наполнен светом, как и коридор, и при этом, несмотря на его внушительные размеры, окна не было. Архивариус не удосужился обеспечить панно с якобы видом из окна, а предпочел бесконечные стеллажи, на которых в совершенном беспорядке лежали книги, журналы, альбомы и что угодно помимо этого. Сам архивариус сидел за внушительным столом, подозрительно пустым, если не считать аппаратов для телетайпирования и фотовоспроизведения, и мрачно смотрел на дверь. Козма поклонился, представился, протянул удостоверение. И на левом боку у него зазудело. Он едва не крякнул от неожиданности, но решил не обращать внимания на малые неудобства. Архивариус Немеши указал на стул и мрачно уставился на Козму. Тот неторопливо опустился на стул, самодовольно улыбнулся и сложил руки на коленях. – Вы уже ознакомились с делом, которым я занимаюсь? – спросил он. Архивариус, разумеется, тщательно изучил его. Его стул, кстати, был куда выше привычного. И он странно клонил голову к правому плечу, поднятому очень неудобно, у Козмы почти сразу заныла шея. Голос у него, впрочем, был приятным, неожиданно низким для человека, обладавшего таким изящным телосложением. Как-то не вязался этот баритон с небольшими кистями, заканчивавшимися тонкими, пусть и ощутимо сильными пальцами. О странном, даже вызывающем сочувствие телосложении пришлось забыть почти сразу, потому что архивариус мог казаться субтильным, немощным созданием, но ум и память у него были – что надо. Он спросил, имел ли желание комиссар ознакомиться с отчетом, который уже был предоставлен ему. Когда Козма ответил утвердительно, архивариус одарил его настолько саркастичным взглядом, что никому из них не было нужды озвучивать возможный следующий вопрос: «А поняли хоть что-нибудь?» После обстоятельного изучения пунктов в отчете, на которые архивариус сделал особенный упор, он решил, что следовало бы поближе познакомиться с некоторыми материалами, которые комиссар – возможно, при некотором умственном усилии – найдет полезными в своем расследовании. Стул, на котором он сидел, опустился, подчиняясь некоторым манипуляциям, архивариус взял трость, стоявшую у стены, и пошел к двери. – Прошу следовать за мной, – проскрежетал он, словно не сомневался, что здоровый, не обладающий почти никакими физическими изъянами (если не считать удаленных зубов мудрости) Козма не сможет не смеяться над ним. Наверное, он был прав: увидь тот архивариуса вне стен этого саркофага, так долго бы потешался бы с друзьями. Надо же, мол, в этом сморчке роста едва-едва перевалил за метр шестьдесят, и все это были тощие, неровные кости; череп на голове тоже был неровен и покрыт редкими бесцветными волосами, правая нога заметно короче левой, и хитроумно сделанный ботинок не спасал, поэтому приходилось помогать себе тростью. И кроме этого, архивариус Немеши был горбат, что отражалось на неловкой, неуклюжей походке и время от времени даже на голосе. Козма шел за ним следом, придерживая шаг, и время от времени закатывал глаза – например, когда архивариус долго примерялся к четырем ступеням, ведшим в коридор к одному из хранилищ, а затем с заметными усилиями преодолевал их. Собственно, когда они достигли цели, Немеши сухо извинился и сел на невысокий стульчик, который, очевидно, использовали, чтобы доставать до полок повыше. Он достал платок и промокнул пот с лица и шеи, вытянул правую ногу и помассировал колено. Козма все это время стоял спиной к нему, изучал плакаты на стене и рассеянно почесывал надоедливо зудевшую шею. Через пять минут архивариус похромал к небольшому закутку, в котором стояли чайник, кофейник и сифон с питьевой водой, налил себе немного, выпил, затем взял из ящика две пары одноразовых перчаток и отпер тяжелую дверь, за которой и скрывались документы, способные, по его мнению, помочь Козме в расследовании. Четыре с небольшим часа пролетели за изучением материалов, как одна минута. Оказалось, возня с бумагами была куда менее утомительной, если куратор не только неглуп, но и проницателен, и способен с полуслова понять, что именно нужно курируемому. Так что Козма, сделавший немало заметок, копий и расчетов, готов был покинуть это чудовищное заведение, в котором не мог не чувствовать свою ущербность в некоторых областях знаний, и намеревался сделать это как можно скорее, чтобы никогда более не возвращаться. Он коротко поблагодарил архивариуса. Тот молча отмахнулся и отвернулся к телетайпу, чтобы прочитать высланные ему депеши – и пошел к выходу. Его встретили все те же два охранника. Один уже держал ящик с оружием, а второй с изумлением изучал лицо Козмы. – Мы должны сообщить в совет Ареопага, – пробормотал первый, – прощу прощения, мессир комиссар, но таков порядок. – О чем? – процедил Козма, начиная свирепеть. Охранник указал на подбородок слева. Козма схватился за него, огляделся, выискивая хоть какую-то зеркальную поверхность, бросился к небольшой рекреации с несколькими креслами, диванами, парой растений и металлической декорацией, вгляделся в подбородок, задрожал и сел. У него на подбородке красовалась активированная метка истинной связи. Через полчаса прибыли советники из Ареопага, охранники привели архивариуса Немеши, изучили метку – бедолага, учитывая количество телесных недостатков, даже не обратил внимания на странное ощущение на правом предплечье, а теперь рассматривал ее, с трудом сдерживая слезы. – Этот невежа, – шептал он в отчаянии. – Это животное, хам и тупица! – Этот зануда, сноб и зазнайка, – огрызнулся не на шутку задетый Козма. Один из советников осуждающе посмотрел на них, произнес привычную для случаев спонтанного обретения истинного партнера речь, поздравил обоих и добавил: – Мы уже сделали соответствующую запись об обретении в регистре. Поверхностное изучение жилищных обстоятельств позволяет сделать единственный вывод: архивариус, совместное проживание в вашей каморке, здесь, невозможно по определению, комиссар обладает жильем, пригодным для вас двоих. Мы займемся вашей перерегистрацией, я позволю себе также заняться этими утомительными хлопотами о вашем переезде, мессир архивариус. Чтобы не утомлять вас чрезмерно и не отвлекать от таких важных для общества обязанностей, которые вы выполняете здесь. Немеши уныло кивнул, сжал трость и прижался щекой к ее набалдашнику. – Если позволите, я хотел бы провести в моей каморке еще пару дней, – мрачно произнес он. – Эта ночь – все, что я могу позволить вам. Ареопаг бесконечно счастлив, что вы обрели вашего избранного, – советник посмотрел на Козму, и тот понял: посмей он как-то неправильно обойтись с Немеши, и плакала его карьера. – Так что нужды в необоснованных задержках нет. – И на том спасибо, – пробормотал Немеши. Через час комиссар Козма смог покинуть наконец это проклятое место, этого монстра, угрожающе нависавшего над ним, эту юдоль обреченности и несчастья. Как он и подозревал, комиссариат уже был осведомлен об изменениях в его жизненном пути, и почти в полном составе собрался, чтобы поздравить его, и Козме хотелось вопить от фальши, отчетливо слышной в голосах поздравлявших. Надо же: успешно определиться с направлениями расследования – и потерпеть полный крах в личной жизни. Проклятое место все же этот архив. Чудовищное.