Солнце взойдёт

      Следующее утро наступило, пожалуй, слишком скоро, начавшись с нежных прикосновений восходящего зимнего солнца, такого холодного и недосягаемого сейчас. Оно опожаривало стекла зданий и снежные шапки крыш, заставляло искриться иголки инея, окутавшего деревья и провода и вносившего в облик города нечто сказочное.       Гермиона проснулась от радостного птичьего щебета. Открыв глаза, девушка посмотрела в сторону клетки, где обитала ее питомица. Птичка прыгала, ловя солнечные лучи, совсем не теплые, но, вероятно, причинявшие ей что-то сродни веселью, и постоянно смотрела в сторону Живоглота, сидевшего рядом с клеткой и скептически воззревавшего на свою пернатую соседку. Просидев так около пятнадцати минут, кот спрыгнул на пол и, расстелившись на участке, наиболее освещенном солнечным светом, принялся перекатываться с боку на бок, словно поняв, о чем щебетала птица. Гермиону забавляли необычные взаимоотношения ее питомцев, таких разных, но отчего-то нашедших, казалось, общий язык. Не желая покидать теплую постель, она позволила себе поваляться в кровати еще полчаса, прежде чем взялась за предпраздничные хлопоты, которые в итоге заняли у нее практически весь день.       Освободившись к восьми часам, Гермиона решила передохнуть и привести в порядок свои мысли. Она подумала, что сейчас не отказалась бы от советов Джинни, потому что неожиданно в ее голове стали возникать вопросы, не особо волновавшие ее ранее, и чем больше она ими задавалась, тем спутаннее становились мысли. Поняв, что так она скорее просто потратит время впустую, нежели решит для себя что-то, Гермиона принялась готовиться к предстоящей ночной прогулке в компании Джорджа.       В одиннадцатом часу вечера раздался звонок в дверь, и Гермиона, удивившись чьему-то неожиданному визиту, долго размышляла, стоит ли открывать. Подойдя к двери, она посмотрела в глазок. За порогом стоял Джордж.       — Дома никого нет! — сказала Гермиона так, чтобы Джордж ее услышал.       — Отличная новость для грабителей. Добрый вечер! — поприветствовал он её под звук открывающегося замка.       — Привет, — ответила Гермиона, впуская его в квартиру. — Почему ты не воспользовался камином?       — Не хотел запачкать твой ковер.       — Как благородно с твоей стороны. А я, между прочим, могла и не открыть дверь.       — В таком случае, пришлось бы воспользоваться окном, — пожал плечами Джордж.       — Значит, я все-таки зря открыла… Поспешила.       — Очень может быть. Ну, что, ты готова?       — Очень может быть, — усмехнулась Гермиона, надевая шапку.       Они вышли на улицу, и Гермиона подняла голову вверх, оглядывая сеть гирлянд и фонариков, опутавшую практически каждое окно, раскинувшуюся между домами, оплетавшую деревья. Света было невероятно много, казалось, что в городе не осталось ни единого темного уголка, казалось даже, что этого света достаточно, чтобы осветить ночное небо. Джордж потянул Гермиону в сторону автобусной остановки:       — Куда мы отправимся? — на ходу спросила она.       — Увидишь, — подмигнул в ответ Джордж. — Надеюсь, тебе понравится.       Лондон сиял и выглядел действительно волшебно. Роскошно украшенные елки, фантастическое очарование, настроение праздника и запах сладостей и имбиря, исходивший практически из каждого окна и каждой кулинарной лавки, всё более делали город похожим на иллюстрацию из детской книги или рождественскую открытку.       Когда автобус остановился возле Собора Святого Павла, Гермиона воскликнула:       — Ты, должно быть, шутишь!       — Отчего же? — забавлялся Джордж. — Готов поспорить, здесь ты еще не была. На Рождество, по крайней мере.       — Ты категорически прав, — завороженно произнесла она, глядя на огромный купол величественного собора.       — И я тоже не бывал здесь, — признался Джордж. — Нам стоит поспешить, я слышал, что очереди могут быть очень длинными.       Они пришли как раз вовремя, когда мест в зале было предостаточно. Гермиона с нескрываемым восхищением оглядывалась по сторонам. Впечатляло буквально всё: и искусная тонкая резьба по камню, украшавшая стены, и невероятно высокий потолок, и удивительной красоты мозаики, и огромное пространство, создававшее впечатление того, что собор внутри много больше, чем снаружи, и количество людей, пришедших на рождественскую службу. Здесь сочетались простота и величественность; холодность (и даже легкая отчужденность) и непередаваемая праздничная атмосфера единения всех людей. Первые торжественные звуки органа вызывали трепет и ощущение того, насколько мал человек во Вселенной, а начавшееся следом исполнение рождественских гимнов, воспевающих свет, добро и рождение, доказывало, что, объединившись, люди представляют собой великую силу, способную победить тьму.       Гермиона крепче сжала ладонь Джорджа, когда завершающие аккорды органа пронеслись в воздухе, отражаясь от стен, и вплелись в колокольный звон, звучавший где-то наверху и оповещавший о наступлении полуночи.       — С Рождеством, Гермиона, — произнес Джордж.       — С Рождеством, — ответила она.       Оказавшись на морозном воздухе, Джордж и Гермиона еще недолго постояли возле собора, слушая переливы колоколов.       — Это потрясающе. Нет, правда, я никогда еще не встречала Рождество в подобной обстановке!       — Первые минуты Рождества, — уточнил Джордж. — Ну, что, готова идти дальше?       — И что же следующее в твоем плане? — поинтересовалась она, легко толкая его локтем в бок.       — Плана нет, но, кажется, я знаю, куда мы сейчас заглянем.       Оказавшись возле переполненного шумного паба, Гермиона протестующе протянула:       — Не-е-ет.       — Да-а, — ответил ей Джордж.       — Но почему маггловский паб?       — Потому что «Дырявый котел» и прочие заведения Косого переулка — это слишком скучно! — заявил Джордж, открыв дверь и пропуская Гермиону в теплое помещение.       Народ веселился вовсю, распевая рождественские песни, выкрикивая поздравления и смеясь. К удивлению Гермионы здесь ещё были свободные столики.       — С чего начнем? — подмигнул Гермионе Джордж, протягивая ей меню.       Она зажмурилась и наугад ткнула пальцем в строчку, где значилось «Бейлис мятный шоколад».       — О-хо-хо! Боюсь, после первой рюмки нам придется отправиться домой.       — Ты думаешь, я совсем не умею пить? — с вызовом спросила Гермиона.       — Порой мне кажется, что я совсем ничего о тебе не знаю, Гермиона.       — Интересное заключение. Но ты прав, если мы собираемся всю ночь пить и оставаться в относительно трезвом уме…       — Боже мой! — потешался Джордж.       — То начнем с пунша, — не слушая его, заключила Гермиона.       — А может быть, с эля? — предложил Джордж.       — Нет, — решительно возразила Гермиона.       — И всё же… — продолжал Джордж, посмеиваясь над тем, как она упрямо стояла на своём в таком пустяковом вопросе.       — Я уже сказала.       — Но подумай…       — Пунш, Уизли! — выпалила Гермиона.       — Обожаю тебя, маленький диктатор, — усмехнулся Джордж, взъерошив волосы Гермионы.       — Я не… — возмутилась она.       — Да-да-да, — ответил Джордж, направляясь к барной стойке.       — Почувствуем себя «слегка пиратами», — сказал он, вернувшись к столику.       — Заказал ромовый?       — Именно.       — Я так понимаю, «маленький диктатор» — это мое официальное прозвище?       — Возможно. Тебе нравится?       — Самую малость, — улыбнулась Гермиона. — Какого черта?!       — Не ругайся в святой праздник, — погрозил пальцем Джордж. — Но, согласись, ты же постоянно хочешь, чтобы было по-твоему…       — Неправда.       — Ну как же! Ты приручила самого несносного кота и вольную птицу, постоянно пытаешься оставить последнее слово за собой, отдаешь беспрекословные указания, но…       — Но?       — Все это выражается в таких житейских мелочах! В излишней серьезности, когда ситуация несерьезна по определению…       — Хочешь сказать, у меня нет власти?       — Ну, я бы так не сказал, — загадочно улыбнулся Джордж.       — Послушай, а можно я буду Капитаном? Раз уж мы пираты, и все такое? — с энтузиазмом спросила Гермиона.       — Заметь, мы еще даже не выпили, а тебя понесло!       — Джордж!       — Да, пожалуйста, Кэп. Но если хочешь услышать мое мнение, «маленький диктатор» звучало куда лучше.       — Йо-хо-хо, — сказала Гермиона, подняв свой бокал.       — Тебе того же, — ухмыльнулся Джордж.       Пока эти двое продолжали разговор, в пабе зазвучала ирландская народная музыка, исполнявшаяся вживую музыкантами, которых Гермиона не сразу заметила, а люди чуть отодвинули в сторону столы, освобождая пространство.       — Здесь что, танцуют? — с удивлением спросила Гермиона.       — Понятия не имею. Сейчас увидим.       И в самом деле, начались танцы — развлечение весьма редкое в пабах, и, тем не менее, здесь оно имело место.       — Думаю, нам стоит присоединиться к ним, — произнес Джордж, глядя на людей, отплясывающих в центре зала.       — Ну, нет, — категорически протянула Гермиона.       — Капитанам не положено трусить. Да брось, будет весело!       — Только в силу капитанского долга… — вздохнула Гермиона, поднимаясь из-за стола.       Джордж сразу подхватил ее под руку, увлекая в круговорот беснующихся под музыку и разгоряченных хмелем посетителей, смешивающих кейли и кадриль с элементами современных танцев, отчего становилось еще веселее, ибо со стороны это выглядело довольно забавно.       Когда музыканты взяли паузу, Гермиона и Джордж вернулись на свое место.       — И все же ты не ошибся: было весело!       — Пора бы уже доверять мне, — нарочито обиженно ответил Джордж.       — Вот теперь самое время для мягкого имбирного эля! — выравнивая сбившееся дыхание и пробегаясь взглядом по меню, сказала Гермиона.       — Ты оставила без внимания реплику про доверие?       — О, я просто отсрочила ответ, — улыбнулась Гермиона       — Надеюсь и уповаю, — откланялся Джордж, направляясь к бару.

***

      — Думаю, мы можем пойти на Трафальгарскую площадь. Что скажешь? — спросил Джордж Гермиону, когда они покинули паб.       — Возражений не имею, — ответила Гермиона, взяв его за руку.       В этот час людей на площади было не очень много. В основном, это были иностранные туристы, фотографировавшие все, что их окружало. Роскошно украшенная рождественская ель торжественно возвышалась над площадью, сверкая тысячами огоньков. Взяв в руку горстку снега, Гермиона попыталась слепить из него снежок.       — Достаточно липкий, — заметил Джордж, сделав то же самое.       Гермиона хитро сощурилась и бросила свой снежок в Джорджа, но тот успел увернуться и кинуть снежок в ответ.       — Стало быть, бой открыт? — спросила Гермиона, отскочив подальше от Джорджа и загребая горсть снега.       — Очевидно, так.       — Условие: не задевать иностранных граждан.       — Ты словно объявляешь войну, Грейнджер, — усмехнулся Джордж, делая акцент на последнем слове.       — Ну, держись!       И началась снежная битва. Джордж и Гермиона носились по площади, как дети, изредка пугая прохожих неожиданным появлением или пролетающим совсем рядом снежком. Веселью не было предела, пока снежок, брошенный Гермионой, не попал в елку, сбив одну из украшавших ее игрушек.       — Упс! — только и вымолвила Гермиона.       — Хватай трофей, и дёру отсюда, — подмигнул ей выскочивший из-за ели Джордж. — Пока нас не заметили полисмены.       Она кивнула, подняла с заснеженной брусчатки игрушку и пустилась в бегство.       — Стой! — произнес Джордж, догнав ее. — Это была шутка.       — Ну ты и… — Гермиона ткнула Джорджа кулаком в плечо. — И что мне с этим делать? — указала она взглядом на серебристого олененка, находившегося в ее руках.       — Красиво, оставь себе. Мерлин, ну и забавное у тебя было лицо, когда ты бежала! — хихикал Джордж.       — Ха-ха, — саркастически отозвалась Гермиона. — Есть у меня идея, идем.       Держа в одной руке олененка, а в другой — руку Джорджа, Гермиона подошла к группе туристов и вручила одному из них игрушку со словами:       — Веселого Рождества!       — Вот теперь можно и пробежаться, — шепнула она Джорджу, потянув его за собой.       Они бежали очень быстро, не особо задумываясь о том, куда бегут. Холодный воздух румянил щеки, обжигал легкие и заставлял глаза слезиться, и не было отчетливо видно, где они находятся. Наконец, остановившись возле парка, они приземлились на самую ближнюю скамейку, и в тихом до этого момента парке зазвучал искренний и беззаботный смех.       — Гермиона, я многого о тебе не знаю — это точно! — на мгновение прекратив смеяться, произнес Джордж. — Что это было?       — Не знаю, но надеюсь, полицейские не заметили пропажи, и иностранцы остались с сувениром. А за твою «шутку» я требую реванша завтра!       — «Завтра», как ты говоришь, уже наступило, так что мы вполне можем продолжить бой.       — О, нет. Мне необходимо восстановить силы.       — В таком случае предлагаю отправиться домой.

***

      Когда Джордж открыл дверь квартиры, Гермиона ахнула:       — Когда ты успел? Ведь еще вчера здесь не было ничего!       — Никакого мошенничества, уверяю тебя, — ответил Джордж, взмахом палочки разведя огонь в камине.       Гермиона восторженно разглядывала украшенную к Рождеству гостиную, появившуюся елку. Все это создавало невероятный уют и вызывало детскую радость.       — Мы сегодня не видели фейерверков, предлагаю устроить, — улыбнулся Джордж, держа в руке коробку с хлопушками и прочей пиротехникой.       — Что, прямо здесь?       — На крыше.       Рот Гермионы округлился.       — Ну же, Капитан! — нетерпеливо притопывал ногой Джордж.       — Все ради того, чтобы я признала «маленького диктатора»?       — Нет, все ради веселья, — ответил Джордж, поднимаясь на чердак. — Идем!       — А с высоты Косой переулок весьма симпатичен, — произнесла Гермиона, оказавшись на крыше.       — Но только ночью, — пробормотал Джордж, устанавливая заряды фейерверка.       — Да брось!       — Как-нибудь поднимемся сюда днем, сама убедишься. Ну, вроде готово!       — Шуметь сильно будет?       — Ну, как сказать… — начал Джордж, когда в темное небо поднялся сноп разноцветных искр и рассыпался на тысячи звезд с громоподобным звуком.       — Ясно, могла не спрашивать! — крикнула Гермиона, едва слыша свой голос.       Из окон выглядывали люди, хотя до начала фейерверка казалось, что весь переулок спит. Наблюдая за световым представлением, жители домов успевали перекидываться поздравлениями и восторженными репликами.       Когда стихли звуки и погасли искры, Джордж шутливо раскланялся, не думая, что кто-то заметит его присутствия на крыше, однако он ошибся, и получил в ответ аплодисменты.       — Счастливого Рождества! — махнул он рукой своим соседям-зрителям.       — Отличное шоу! — улыбнулась Гермиона, спускаясь на чердак.       — Твои похвалы для меня бесценны, — ответил Джордж, подхватив её, когда ее нога пропустила ступеньку, и она потеряла равновесие.       — Спасибо.       — Лишняя пинта эля?       — Нет, всего лишь восторг и головокружение.

***

      — Я как-то не позаботился о еде, — виновато произнес Джордж. — Не нашел в холодильнике ничего, кроме ростбифов, апельсинов и шоколада.       — Прекрасный набор, между прочим, — ответила Гермиона, заходя на кухню.       — В таком случае, предлагаю дополнить его бутылкой красного вина.       — Пьянству — бой… но не сегодня. Джордж, могу я тебя попросить переставить в гостиной два кресла друг напротив друга поближе к камину?       — Есть, капитан! — отдав честь, Джордж развернулся и покинул кухню.       — Итак, два кресла друг напротив друга предполагают разговор лицом к лицу? — спросил Джордж Гермиону, вошедшую в гостиную с тарелкой апельсинов.       — Как часть игры — да.       — Я заинтригован.       — Зря, ибо игра эта тривиальна и называется «Правда или действие». Обычно в нее играют в компаниях, но так как нас всего двое, то предлагаю внести изменения: на листочках пишутся слова «правда» и «действие» примерно в равном соотношении, складываются, ну, допустим, в шапку, а потом поочередно вытягиваются нами наподобие фантов. Приступим?       — Пожалуй.       Сев в кресла, они проделали все необходимые для игры приготовления. Первым в игру вступил Джордж, вытянувший из шапки листочек со словом «действие».       — Начнем с простого, — сказала Гермиона. — Примени любое невербальное заклинание.       — Боже мой, — закатил глаза Джордж.       — Превосходно, — отметила Гермиона, когда на столик перед ней приземлилась чернильница.       — «Действие», — пожала она плечами, достав из шапки свой листок.       — Выпей бокал вина залпом. Иначе, я боюсь, что если в следующий раз я достану из шапки «действие», то самое интересное, что мне грозит — кукарекать, взобравшись на письменный стол.       — Джордж Уизли, ты меня совсем не знаешь, как уже не раз успел подметить сегодня, — улыбнулась девушка, взяв в руку бокал вина и выпивая его. — Следующий ход.       — «Правда».       — Почему я однажды услышала от тебя словосочетание «твое море»?       — То море твое, потому что его непредсказуемость, которую мы видели в шторм, я видел и в твоих глазах. Ты, конечно, тщательно скрываешь маленького безумца, живущего внутри тебя, ведешь «правильный» образ жизни, но этот чертик в коробочке нет-нет, да и выскочит. Никогда не знаешь, что скрывает глубина. И это море одно из самых красивых мест, которые я когда-либо видел. Следующий ход.       — «Правда».       — Рон был твоим первым мужчиной?       — В каком это смысле? — заливаясь краской спросила Гермиона.       — В известном.       — Господи, Джордж! — с укором воскликнула она. Ей казалось, что он слишком быстро перешёл к откровенным вопросам, и это пугало её.       — Мы не устанавливали ограничения на вопросы. Так что?       — Нет, Рон не был первым, — сказала Гермиона, грозно глядя на Джорджа, всё ещё возмущённая его вопросом. — В том смысле, что я не позволила ему им стать.       — То есть…       — Один ход — один вопрос, — отрезала Гермиона, скомкав в ладони вытянутый ей ранее листочек и бросив его в Джорджа.       — «Правда», — произнес он, выуживая из шапки листочек.       — Какое впечатление я произвела на тебя второго мая этого года?       — Честно — ты вызвала у меня такое возмущение, вторгнувшись, помешав, разворошив мои, как мне тогда казалось, правильные мысли! Как сейчас помню то раздражение, которое вызывали твои попытки найти хоть что-нибудь светлое и положительное в замкнутом, глухом, равнодушном и темном мирке, который я старательно воздвигал в течение двух лет после смерти Фреда, потому что лучи света в этот мир попадали лишь через бреши в стенах. Если эти бреши есть — то я недостаточно хорошо выстраивал стены, на что ты и указывала. Ты очень осторожничала тогда, от того я все больше ощущал себя затравленным животным в клетке, которого все боятся. Говорила, по сути, все то же самое, что и все, кто делал это до тебя. «Так нельзя», «нужно продолжать жить» — за два года эти слова для меня стали похожи на жужжание назойливой мухи, не более того. Потому расценивать твои распинания всерьез я уже не мог — возникало лишь желание поскорей отмахнуться. К тому моменту все, кто пытался толкать и тормошить меня, уже смирились, потому что я причинял им боль в ответ. Я «отмахнулся» ото всех. Кроме одной маленькой и самой назойливой мухи, которая продолжала возвращаться со своими идеями и радужными убеждениями, словно у нее был иммунитет к тупому безразличию, безосновательным выпадам и колкостям…       — Благодарю за столь тонкое сравнение, — усмехнулась Гермиона, запустив руку в шапку. — «Правда».       — Ты боишься меня?       — Если бы я боялась, то не стала бы пить с тобой вино и играть в подобные игры.       — «Правда», — в очередной раз произнёс Джордж. — Сдается мне, что нужно перемешать эти листочки тщательнее.       — Самые странные чувства, которые ты испытал?       — По отношению к тебе самые странные чувства пришлось испытать, когда ты сообщила, что получила адрес Анджелины. Сначала я был очень рад, ведь нам, а вернее, тебе, удалось сделать это. Я очень пытался задержать в себе эйфорию достигнутой цели. Хотя бы внешне, потому что внутри разверзалась пустота, и селилось нечто тянущее, чему я не мог найти объяснения. Нечто похожее я чувствовал, когда ты рассказывала о ссоре с Роном и своих попытках помириться с ним. Я ощущал, что это что-то неправильное, и всячески пытался подавить неизвестное чувство. Всякий раз, когда мы проводили время вместе, я ловил себя на мысли, что не хочу отпускать твою руку, не хочу прощаться. Ты заставляла меня продолжать бороться, не сдаваться, когда речь идет о счастье, но уже тогда пришлось всерьез задуматься над тем, что я делаю что-то не так. Потому что ты отправляла меня к Анджелине, а я, скрепя сердце, тебя — к Рону. Потому что так «правильно». Я понимал, что уже не смогу относиться к тебе так же, как это было раньше, но рушить твое счастье хотелось еще меньше, потому я, слушаясь твоих советов, пытался вернуть Анджелину. Если только представить, что в мире столько людей не могут жить в полном смысле этого слова только потому, что отказались от неудобств, борьбы, руководствуясь принципом «лучше синица в руках, чем журавль в небе», становится не по себе… Кажется я ушел далеко от ответа на поставленный вопрос?       — Ага, наверное в тебе говорит вино… — пробормотала Гермиона, чувствуя, как к лицу прилила кровь. — «Правда». Может, в самом деле, еще раз перемешать листочки?       — Если бы у тебя появилась возможность вернуться к прежним отношениям с Роном…       — Нет, — отрезала Гермиона.       — Ты даже не дослушала вопрос.       — Ты ведь заранее знал на него ответ, неужели это доставляет тебе удовольствие?       — Так, что там у нас? «Действие». Хо-хо!       — Спой целиком хоть один рождественский гимн, а то ты сегодня халтурил.       — Я не знаю всех слов.       — Подставляй подходящие по звучанию…       — Пивз делал нечто подобное… — пробормотал себе под нос Джордж.       — И по смыслу.       — Что ж… К-хм! Дамы и господа, а также прочие всякие-разные, вашему вниманию представляется кровопускательное для ушей и травмирующее нежную психику исполнение рождественского гимна! — изображая конферансье, объявил Джордж и приступил к пению.       — Недурственно! Ты зря боялся, — сказала Гермиона, когда Джордж плюхнулся в свое кресло, завершая выступление. — А у меня снова «правда».       — Какие черты своего характера ты ненавидишь?       — Нерешительность, отсутствие баланса альтруизма и эгоизма, занудство, консервативность.       — А я думал, что узнаю что-то новое, — разочарованно протянул Джордж. — «Правда».       — Какие черты моего характера тебе нравятся?       — Неукротимое желание спасти весь мир, альтруизм, храбрость, терпение, настойчивость, милосердие, умение видеть прекрасное.       — «Действие».       — Можно назвать действие, которое тебе нужно будет выполнить не сейчас?       — Если ты веришь, что я его выполню…       — Разумеется, верю. Ты расскажешь Джинни о том, что провела это Рождество отнюдь не дома.       — Это неизбежно. К тому же, я думаю, она обо всем догадывается.       — О чем именно?       Гермиона густо залилась краской.       — Да, ты же вытянула «действие», мой вопрос неуместен, — извиняющимся тоном произнес Джордж.       — Ты жалеешь меня…       — Люблю, и только лишь. «Действие», — помахал он листочком, вытащенным из шапки.       — Покукарекай, взгромоздясь на письменный стол.       — Бога ради, придумай что-нибудь другое!       — А что я могу предложить делать, если нас всего двое, а за окном — ночь?! — выпалила Гермиона, поднявшись с кресла и подойдя к окну. — Хотя… Подойди сюда, мне есть, что сказать.       Джордж неспеша подошел к ней, не решаясь предположить, о каком «действии» она может попросить. Коснувшись ее плеча, он произнес:       — Может стоит перемешать эти дурацкие листочки?       Гермиона повернулась к Джорджу, запустила пальцы в его волосы, привлекая к себе. Шумно выдохнув, Джордж произнес:       — Обещание по поводу глупостей, Гермиона…       Она приложила указательный палец к его губам, заставляя замолкнуть.       — Мы выпили, — возразил Джордж.       — Знаю. Молчи, — ответила Гермиона, легко коснувшись губами щеки Джорджа.       — Я обещал…       — Я взяла с тебя это дурацкое обещание только затем, чтобы стать ведомой. Я доверяю тебе. Даже больше, чем себе.       — Это объясняет, почему ты взяла игрушечного олененка с площади…       Джордж обнял девушку, поцеловав ее в макушку и вдыхая легкий аромат, исходивший от ее волос. Гермиона вздрогнула и тихо засмеялась, почувствовав, как губы Джорджа коснулись ее уха, а кончики его пальцев переместились на ее ключицы, откидывая назад копну каштановых волос, рассыпавшихся по плечам, и обнажая ее шею.       — Гермиона… — звучал шепот так близко, но в тоже время так отдаленно, словно теряясь среди учащенного дыхания и бешеного стука сердец.       Впервые в своей жизни она вслушалась в звук своего имени. За пределами суетности оно впервые показалось ей живым, словно отбросившим скрывающие и заглушающие его оболочки. Ей нравилось, как оно звучало. Ей хотелось бы научиться так же называть Джорджа, превращая имя в магическую форму звука, заставляя его раскрыться, обнажить своим голосом его суть.       — Джордж? — неуверенно позвала Гермиона.       — М-м, — протянул тот.       Голос его звучал совсем рядом, будто бы даже в ее голове. Сбившееся дыхание, обжигавшее кожу виска, заставило Гермиону открыть глаза и посмотреть на Джорджа. В этот момент в его взгляде читалось нечто едва уловимое и тонкое, находившееся, казалось, в самых потаенных уголках души. Нечто, что было способно затмить собой столь явные нежность и страсть. Что-то невероятно новое, но казавшееся до боли знакомым и родным.       — Я вижу тебя. Без утаек. Мой Джордж.       У нее получилось. Гермиона видела, как встрепенулось что-то в глубине его глаз, когда он услышал свое имя. Словно Вселенная взывала к нему, словно свершилось только что гениальное открытие, словно пали неизвестные чары, державшие его взаперти.       Чувство внутренней свободы охватило обоих, и не оставалось ничего, что могло бы удержать их на этой планете. В то же время никогда еще не было возможности чувствовать себя настолько человеком, настолько земным и живым, неотделимым от своего естества. Нечто новое крылось в каждом вздохе, в каждом импульсе, в каждом сокращении сердца. Нервы будто оголились, остро воспринимая каждое, даже самое крохотное, прикосновение, превращая его в электрический разряд, разбегавшийся по каждой клетке тела и вызывающий необъяснимый трепет.       Растворялись границы и рушились преграды, замирало время, терялось пространство. В этот момент, в этой точке земного шара были только двое, тонувшие в ощущениях, коротких словах, долгих взглядах. Только двое.

***

      — Можно еще одну «правду»? — тихо спросила Гермиона, лежа рядом с Джорджем и держа его за руку.       — Все играешь? — тихо усмехнулся он, коснувшись губами её виска.       — Нет, просто хочу узнать…       — Я не могу тебе отказать.       — Кто я для тебя?       — Ты — мое спасение. Мое вдохновение. Мой учитель. Моя нянька. Мой воздух…       — А мне кажется, что ты — мое всё, — шепотом перебила его Гермиона.       — Тремя словами заставила почувствовать меня свиньей, — усмехнулся Джордж. — Остается надеяться, что не нарочно. Но, правда, позволь объяснить.       Помнишь тот день, когда ты предложила мне свою помощь? Тогда ты пришла в образе человека, у которого никогда не бывает проблем. И опять же со своим вечным желанием помогать другим людям. И вечной добротой, и силой духа… Словно в этом мире нет ничего, что могло бы уничтожить столь яростное рвение к жизни, столь непобедимую любовь к ней. И опять же со своими оптимистическими теориями. Тогда я отнесся снисходительно к твоему предложению помочь, как можно было бы отнестись к ребенку. Мне не хотелось спорить с тобой, и нечего было терять. И уж больно интересно было посмотреть, как разрушатся твои убеждения, к которым ты так серьезно относилась, как исчезнет наивность, как сломаются крылья и упадет нимб, как придет разочарование… Но на самом деле, ребенком оказался я, причем очень капризным, злым и эгоистичным. Это я получил снисхождение, что невероятно и сродни чуду, потому что тот, кем я был, едва ли заслуживал подобного к себе отношения. Это еще раз доказывает, что ты очень необыкновенный человек, ты способна творить волшебство, доступное любому жителю этой планеты. Но не каждый обладает такой душой, не каждый способен в суете дней и водовороте проблем всего лишь обернуться, всего лишь протянуть руку помощи чужому человеку, не боясь быть отвергнутым. Не каждый может сострадать и любить, несмотря на ожоги, раны и обиды, нанесенные теми, на кого ты направляешь свою любовь, не каждый может относиться к любому живому существу справедливо и непредвзято, как это делаешь ты. Магия, о которой говорил Дамблдор… Тебе не потребовалось десятков лет, мудрости и опыта, чтобы обладать этой магией.       Мы были антагонистами практически во всем.       У меня была только рана, которую я берег, которой не давал заживать, о которой любил говорить, к которой никому не позволял прикасаться. После смерти Фреда долгое время единственным способом реакции для меня была агрессия, я воспринимал в штыки любую попытку помощи, думал, что, задев за живое, смогу уничтожить в людях желание вмешиваться в свою жизнь. До тех пор, пока не появилась ты, пока не научила меня тем мелочам, которые и делают человека человеком. Пока не объяснила, что потребность в помощи не должна быть постыдной, что она не является показателем беспомощности. Я, честно, не знаю, как благодарить тебя за все то, что ты делала для меня, и продолжаешь делать. Ты спасла меня, Гермиона, — произнес Джордж, коснувшись губами ее тонкого запястья. — Заснула…

***

      После шумного рождественского ужина в «Норе», закончившегося далеко после полуночи, миссис Уизли принялась отправлять всех по комнатам. Гермиона по привычке направилась в спальню Джинни. Наткнувшись на лестнице на спускающуюся вниз подругу, Гермиона сказала:       — Мне есть, что рассказать.       — А у меня есть, что предложить. Думаю, Джордж будет рад, если ты заночуешь в его комнате, а я — несказанно буду благодарна тебе, если ты согласишься с моим предложением, ибо мы с Гарри из-за моих тренировок и его работы проводим вместе не так много времени, как хотелось бы.       — Что?       — Так. Только слепой мог не заметить, что вы с Джорджем, так скажем, «встречали вместе Рождество». Ты светишься от счастья, он — смотрит на тебя, словно на сокровище… Но эту интересную историю я хотела бы выслушать, будучи в более трезвом уме, скажем, завтра. Ну, что насчет моего предложения?       — Эм… Всегда пожалуйста.       — Спасибо, солнышко! — пропела Джинни, обняв Гермиону. — Спокойной ночи и строжайшей секретности, — подмигнула она, спускаясь вниз.       Гермиона, постояв несколько секунд в ступоре, поднялась по ступеням выше и направилась в комнату Джорджа.       — К тебе можно? — спросила она, постучавшись в дверь.       — Можешь не спрашивать, — ответил ей Джордж. — Тебя Джинни выгнала?       — Что-то вроде того… Послушай, Джинни сказала, что только слепой не заметил, что мы с тобой…       — Джинни наблюдательна, ты знаешь.       — Это можно расценить как успокаивающую реплику, говорящую о том, что никто ничего не заметил?       — Вижу, что тебя тревожит что-то. Расскажешь?       Гермиона села на краешек кровати и, сцепив руки в замок, произнесла:       — Я боюсь.       — Вспомни про капитана, — сказал Джордж, присев рядом с ней.       — Не помогает, потому что капитан тоже может опасаться осуждения команды.       — Я не позволю никому осудить тебя. Да и осмелится ли кто-нибудь?       — Но если…       — Гермиона, послушай меня сейчас, это очень важно. Я буду защищать тебя от любых страхов и демонов, если ты доверяешь мне. Темнота, падение, осуждение — ничему, что может причинить тебе боль, я не дам случиться. Просто верь.       «Я верю» — прозвучал в комнате шепот.

***

      Раннее утро поднимало темно-синюю завесу ночи, разливаясь на горизонте нежным розово-оранжевым светом. Половинка луны становилась все бледнее, а на всем небе можно было увидеть только одну яркую утреннюю звезду.       Гермиона проснулась и больше не могла сомкнуть глаз, потому она решила спуститься на кухню. Выскользнув из объятий Джорджа, Гермиона, стараясь ступать бесшумно, покинула комнату. На кухне раздавались голоса. Яростный шепот говорил о том, что развернулся нешуточный спор.       — Требую доказательств!       — Не моя вина, что ты слепой. И я требую свои галеоны.       — Я еще не учел компенсацию за ту пощечину.       — Меня это не интересует.       — Неужели? По-моему, именно ты отправила меня на это «спецзадание»!       Гермиона вслушалась в разгоряченные голоса и определила, что спорили Рон и Джинни.       — Ну и жди, пока они появятся вместе, я тебе еще и увеличительное стекло дам, чтобы ты сам все увидел!       — Я прошу прощения, — вмешалась в разговор Гермиона, войдя на кухню. — Но какого черта здесь происходит?!       — Мы спорим, — беззаботно ответила Джинни.       — Да, как всегда, — улыбнулся Рон. — Доброе утро!       — И о чем же вы спорите, позвольте спросить? — угрожающе тихим тоном произнесла Гермиона.       — Квиддич, — в один голос заявили рыжие.       — Ребята, утро только началось, а мои нервы уже на пределе, поэтому убедительная просьба — скажите, как есть.       — То есть ты слышала все, что звучало до того, как вошла?       — Не все, но услышать я успела достаточно, чтобы у меня было основание всерьез разозлиться. Я жду полных и правдивых объяснений.       — Ну, начнем с того… — произнес Рон.       — Давай я, — перебила его Джинни. — Гермиона, ты же знаешь, я была в курсе непростой ситуации, сложившейся в твоей жизни, и, как настоящий друг, не могла остаться в стороне, смотришь, как ты мечешься, не решаясь выбрать то, что тебе действительно необходимо. У меня были догадки о том, что тебя тревожит больше всего, и потому у меня возник план…       — Какой. План. Джинни.       — Естественно, мне нужен был помощник, потому я и обратилась к Рону, зная, что ему, как и мне, небезразлична твоя судьба…       — Какой. К черту. План.       — Он получил кодовое название «Шанс». А теперь следи за последовательностью: каток, намеки, поцелуй… Смачная пощечина… И ты отпускаешь прошлое!       Гермиона сжала кулаки и закрыла глаза:       — Что?       — Но ты посмотри, как все чудно вышло! — извиняющимся тоном произнесла Джинни. — Ну, конечно, Рон, как лепрекон, теперь не отдает золотишко, которое проспорил…       — Может быть, еще не проспорил, — ухмыльнулся Рон.       — А вот и Джордж! — облегченно произнесла Джинни, помахав спускающемуся в гостиную брату.       — Джордж, ты защитишь меня от Азкабана? — крикнула Гермиона.       — А в чем дело? — с сонной улыбкой спросил Джордж, войдя на кухню.       — Боюсь, могут быть убиты или замучены двое «помощников», делавших ставки на тебя и на меня.       — А я что говорила? — ткнула Джинни в бок Рона. — Галлеончики, братец.       — Вы чего разорались ни свет ни заря? Хотите разбудить Мари? — вопрошала появившаяся на пороге кухни миссис Уизли.       Первые солнечные лучи застали пятерых находившихся на кухне людей. Солнце взошло. И, стоит отметить, Битлз были правы — «It’s alright»!