Гангрена

Пальцы ловко толкают тусклые латунные цилиндрики в магазины. Щелк. Щелк. Щелк. Привычно. Размеренно. Расслабленно почти. Эфа смотрит на затянутое низкими облаками холодное осеннее небо, лишь изредка бросая взгляд на свое занятие. Руки давно знают что делать без вмешательства разума. Щелк. Щелк. Щелк. Под сердцем — смерзшийся ком мутной тревоги. Ночью в бой. На побережье они закрепились, теперь нужно любой ценой отобрать плацдарм — выход к стратегически важным фарватерам. Им, разведчикам, как всегда, идти впереди, координировать. Наводить удары перед самым носом врага, разминировать подходы, прощупывать оборону под шквальным ответным огнем. Нужно еще перепроверить снаряжение и поспать хоть пару часов. Утром прошла информация об еще одной ядерной атаке. Третьей с их стороны, шестой за эту, наверное, последнюю для мира, войну. Все ждут сеанса связи — подробностей, названий и цифр, изнывая от давящего страха за оставленные дома семьи и душной ненависти к врагу. Эфа тоже ждет. Ей еще есть за кого бояться, хоть вернуться домой до войны смелости так и не хватило. За спиной, в нескольких десятках метров — пенистые, сердитые волны Атлантики. Неприветливые, бьющие по обонянию йодной вонью. Там, впереди, наверное, тоже кто-то сидит и смотрит на небо. Потому что прошел уже ответный седьмой залп и обратились в руины их города. Кто-то так же, вместе с химически очищенной водой из поясной фляги, пропихивает в свою глотку ком ледяного ужаса, ожидая услышать в сводках с детства родное название. Кто-то до зеркально-рваных ударов сердца — ненавидит. Также этой ночью будет жечь себя яростью в бою, оскалом сведенных, закаменевших жаждой крови в нечеловеческую адскую маску лицевых мышц, чужой — такой же — оскал встречая. Шаги капитана за спиной непривычно осторожные, робкие, нерешительные. От этого мутный лед под сердцем ворочается с хрустом, проваливается в живот. Мыслей нет. А взгляд все цепляется за летящие облака, тонет в них и теряется. Голос командира, когда выталкивает он из себя название ее родного города, тоже незнакомый, ломкий, как острый весенний лед. Руки продолжают свою методичную работу. Щелк. Щелк. Щелк. Металл под пальцами прохладный, надежный, ловит желтым боком тусклый отсвет умирающего дня. Пометить полный магазин цветной изолентой, отложить, взять новый. Щелк. Щелк. Щелк. Эфа молчит. Она не может. Ничего не может. Ни сделать, ни почувствовать, ни закричать. Кататься бы сейчас по земле, небо ледяное проклятое, в прицел ловить, выть издыхающей волчицей — Ма-маа! Не может. Нечем. Внутри, где все эти годы дрожала в ужасе душа, хлопья падают. Пушистые, нежные, как первый снег. Серые. Она оборачивается, поднимая на своего командира мертвенно спокойные, пустые глаза: — Выжившие? — Сань… там в стекло все, считай, сплавилось. Эвакуация только на следующую неделю назначена была. Т-ты… ты держись, слышишь… Сань? — ледяная рука капитана ложится на плечо, чуть сжимая сквозь бронежилет. Ему почему-то кажется, что стоит сжать чуть грубее, и эта, вдруг показавшаяся ему хрустальной, девочка рассыплется, сломается под его неосторожным прикосновением. Эфа кивает и отворачивается, снова спотыкаясь взглядом о свинцовую высь. Возвращается к прерванному занятию. Тихо. Так тихо, что не слышно ни чужого дыхания, ни стука собственного сердца. Вместо него механически вздрагивает под пальцами отзвуком металлических пружин тиражированная по три с половиной грамма смерть*. Щелк. Щелк. Щелк.