Гангрена

… к морю синему пошли, море синее зажгли… Вон они, «спички», в ракетном отсеке. Четыре оставшиеся единицы. Каждая под десять Хиросим. Так было уже не раз за последние годы. Потерявшие надежду, сошедшие с ума от горя и ужаса люди жали на пресловутые красные кнопки (поворачивали ключи, вводили коды), все глубже толкая планету в необратимый смертный хаос. Шансов победить давно не осталось ни у одной из сторон. Лишь сдохнуть с честью, если удастся вспомнить напоследок, что же это такое. Чаще всего честь эта понималась как необходимость прихватить с собой к чертям в гости как можно больше врагов в попутчики. И уж в этом люди изгалялись как могли. Скорей бы уже. Сил у нее не осталось совсем. Только глухая, привычная, вросшая в кровь ненависть и тянущая кандалами усталость. Эфа, по бесполезной уже привычке заслоняя огонек сигареты ладонью, курит. Хоть в каюте этого делать категорически нельзя, особенно учитывая ерундящую после крайней стычки систему очистки воздуха. Похер. Запретов больше нет. Командир умер вчера утром от перитонита. Не помогли хваленые армейские антибиотики, лишь замедлив, отсрочив агонию. Да и толку от них без квалифицированного хирурга? Офицер метался в лихорадке двое суток, бредил, плакал и все просил у кого-то прощения, а перед самой смертью вдруг распахнул яркие, ясные глаза. Она рядом была. В отличие от ребят из группы, выходить из каюты ей не хотелось. Осталась с умирающим, надо же было кому-то. И потому никто не слышал, как, захлебываясь воздухом, боясь не успеть и глотая окончания слов — Саша, Санечка, девочка… майор рассказывал ей о своей замолченной, задушенной, калечной и неуместной на войне любви. Никто не видел, как целовала Эфа сухой горячий рот, царапаясь о недельную щетину, гладила жесткими, твердыми, отвыкшими от ласки дрожащими пальцами запавшие щеки. Как прижимала к груди голову нелюбимого мужчины, но ставшего родным человека, покачиваясь из стороны в сторону и уткнувшись губами в затихающий пульс на виске. Чтобы не видел майор ее лица, глаз ее — сухих, потерянных, болью плещущихся, чтобы не понял он, что скулить ей хочется от рвущей грудину запрещенной себе тысячу лет назад — жа-лос-ти. Потому что готова проклясть в ломающей горло злой истерике за это не нужное, лишнее, почти убившее ее признание, и потому что ладонь до боли, до проступившей меж пальцами липкой крови, сжимает слишком поздно извлеченные из его тела пули. Ей не доставшиеся в тех джунглях пули. Сейчас в каюте, кроме них двоих, нет никого. Осиротевшая группа собралась вся в капитанской рубке — по расчетам до того, как их посудина подойдет к устью Гудзона, осталось жить всего три часа. Не то, чтобы их некому было остановить — корабли у врага совершенно точно остались, что подтверждается и тем, что их встретили сразу, как подлодка, произведя запланированный залп и дождавшись возвращения устанавливавшей передатчики наведения для последующих ударов разведгруппы, попыталась отплыть от побережья Мексики. Собственно, благодаря этой встрече и полученным в том бою повреждениям, подлодка и утратила последний шанс на возвращение домой. Глушили их яростно, но бестолково, выискивая практически вслепую. Из чего можно было предположить, что спутники, на которых и завязано оборудование обнаружения, у противника не пашут. Правда, свои отвечать на запросы перестали тоже. Отчего стало совершенно невозможным навести удар с мало-мальски адекватного расстояния. Пришлось перепрограммировать систему наведения для запуска практически в упор. Эфа не вникала. Какая к чертям разница? Она сидит на полу, облокотившись на едва заметно гудящую от натужной вибрации ядерного реактора стену. Чуть заметно саднит, тянет швами располосованный на прошлой неделе бок. На откидной койке лежит тело ее командира. Трупное окоченение уже начало спадать, и теперь его рука с сухой желтоватой кожей, синюшными ногтевыми лунками и почерневшими ссадинами на внешней стороне ладони свесилась у самого ее лица — при желании можно потереться щекой. В каюте душно и дымно. На самом деле душно везде, особенно в машинном отсеке. Тело они не выносили. Смысл? Так и ночевали все вместе, рядом, почти что соблюдая забытый мирный обычай. И теперь все яснее чувствуется в спертом теплом воздухе настырный, липкий запах мертвечины. Эфа терпит, потому что не хочет сейчас выходить из каюты, сталкиваться со снующими матросами и тонуть в обреченной тоске испуганных мальчишеских взглядов. Немного спасает сигаретный дым. Ее война подходит к концу. Так скорее бы, Господи? _____________________________________ А их даже не встретили. Будто фарватеры, позволяющие войти в акваторию, с берега совсем не отслеживались. Ни кораблей прикрытия, ни залпов береговых батарей, ни глубинных бомбардировщиков. Лишь пассивная защита в виде минных заграждений. Будто город уже сдался, умер. Остался ли в нем хоть кто-то? Хоть какой-то гарнизон? Не эвакуированные вглубь страны гражданские? Или они пришли воевать с ветряными мельницами? Так… странно было ощущать себя близ их земли. Почти что страшно. А может… может, они тоже смирились со смертью, захотели ее как избавления от бесконечного семилетнего кошмара? Нет. Какова бы ни была усталость от войны, но ненависть, сковавшая обе воюющие стороны, сильнее. Чтобы не отвлекло защитников города раньше, но одновременно с командой о подготовке к пуску прозвучал доклад о торпедной атаке с берега. Израненный, усталый город все же пытался защищаться. В рубке русской подлодки было непривычно многолюдно. Эфа стояла плечом к плечу с остатками своей разведгруппы в нелепом и жалком подобии куцего торжественного строя (они, все пятеро, пришли сюда, чтобы не ждать в каюте) Звуков не стало, исчезли они, стоило капитану, поцеловав нательный крестик, дать команду к пуску. Была рука молоденького лейтенантика, на миг стиснувшая ее предплечье, и неимоверно сладкий, вкусный живой воздух, сумасшедшее желание увидеть небо. Эфа почувствовала, как мягко вздрогнула всем огромным стальным телом подлодка, отправившая к берегу четыре смертельных заряда. Почти сразу, обрывая растянувшиеся в вечность мгновения до зарождения сверхновой, в бок субмарины вгрызлись торпеды, разрывая обшивку, перемалывая стальные внутренности и людей. Она внезапно, снова, слышит как всеми переборками кричит смертельно раненое судно и, закрыв глаза, встречает с размаха ударивший в спину ледяной яростный поток, стиснувший череп в слабом, остаточном объятии взрывной волны. Основная ее мощь, видимо, досталась жилым отсекам. Эфу захватывает и тащит, сталкивая инстинктивно сжавшееся, сгруппировавшееся в упругий комок тело с плоскостями, сорванными приборами и людьми, выволакивает обратным отплеском встретившей тупик волны в узкий коридор и швыряет в разверзшийся острыми гранями разлом за пределы умирающего корабля, куда-то в ослепительно белый свет. Эфа на последних вспышках неумолимо гаснущего сознания удивляется, почему же она не чувствует, как кипит Гудзон. ____________________________________ — Ты уверен? — Да, Госпожа. Думаю, разработку проекта «Врата» следует приостановить, пока я не смогу понять, что же произошло на испытаниях. — Поясни, — названная дочь и правая рука великого Мастера все так же красива и смертоносна, как и в момент их первой встречи. Хоть и минуло уже больше полутора десятка лет. Смоляные пряди еще не тронула седина, изумрудные глаза все так же завораживают властным блеском, лишь тонкие лучики морщин едва заметно бегут к вискам, да совсем уж безупречно научилась она убивать эмоции, демонстрируя их по строго выверенной, просчитанной мере, обозначая штрихами своего неодобрения или благоволения чужие судьбы. — Как я уже докладывал Вам и Мастеру Шредеру, два месяца назад в измерение под кодовой маркировкой «Зет-158» был перемещен зонд, с помощью которого мы могли отслеживать состояние окружающей среды и собирать данные, позволяющие определить пригодность данного измерения для открытия портала, позволяющего переброску техники и живой силы с целью дальнейшей колонизации. В работе зонда не было никаких сбоев, а его показатели были стабильны, и поэтому я доложил о готовности произвести экспериментальное краткосрочное пробитие транспортного портала и перемещение пробного образца с десятью единицами испытуемых на борту. В качестве образца была выбрана грузовая баржа, числящаяся под названием «Ко… Высокая стройная женщина в идеально подогнанных доспехах с едва заметным недовольством щурит яркие глаза, заставляя собеседника только этим жестом, еще прежде произнесенных слов, осечься и почтительно замолчать. — Переходи к сути, у меня не так много времени. Мастер ждет отчет об испытании. — Как Вам будет угодно, Госпожа Караи. Первый этап испытания, а именно пробитие портала, прошел успешно, и наши приборы уже начали сканирование местности для переброски объекта, но… там, с той стороны, было что-то, госпожа… Вероятнее всего корабль… или подлодка, сигнал потерял стабильность из-за сильных электромагнитных возмущений рядом с данным объектом, поэтому с точностью определить не удалось… и я отдал распоряжение об остановке испытаний… Ведь с той стороны могли засечь координаты портала и… — Нашей мощи и технологий утромов хватило бы, чтобы сломить их сопротивление. — Прищур становится чуть заметнее, дозированно обозначая растущее недовольство куноити. Профессор все еще помнит, как когда-то на ее лице выглядели настоящие, хоть и тщательно сдерживаемые эмоции. — Не ты ли докладывал, что измерение «Зет-158» почти во всем схоже с нашим? — Да, Госпожа. Но я посчитал, что в рамках первого практического эксперимента я не уполномочен принимать подобные решения, поэтому свернул дальнейшие действия до полного анализа новообнаруженных факторов. К тому же, практически сразу, спустя около двух секунд, точное время указано в отчете, после закрытия пробоя, зонд передал данные, говорящие об экстремальном повышении температурного и радиационного фона, а также критические колебания атмосферного давления и электромагнитных волн. После чего наш прибор перестал реагировать на вызовы. Боюсь, что этот зонд мы потеряли. Именно поэтому я прошу приостановить проект. Мне необходимо разобраться, что могло вызвать подобную химико-физическую реакцию со стороны принимающего измерения… — У тебя ведь есть предположение. Я тебя слушаю. — Это несомненно термоядерная реакция, Госпожа. Но вот что ее повлекло, я могу пока лишь предполагать. Мне необходимо произвести дополнительные расчеты и более подробный анализ полученных данных. Думаю, пока что относительно измерения «Зет-158» стоит ограничиться переброской еще определенного числа зондов и дальнейшим наблюдением. По крайней мере до тех пор, пока не поймем причины произошедшего инцидента и не обеспечим его недопущение при дальнейших испытаниях и, тем более, эксплуатации аналогичных транспортных порталов. — Поторопись с этим. И я жду твоих выводов о возможности возобновления проекта. — Слушаюсь, госпожа Караи. …О том, что датчики массы зафиксировали прохождение сквозь пробой органического теплокровного объекта, схожего по своим параметрам с некрупным тюленем или человеком, профессор Чаплин предпочел пока не упоминать. Он давно уяснил, что Шредера не интересуют мелкие неурядицы, с которыми его подданные могут справиться собственными силами. Приказ прочесать берег солдатам уже отдан. ______________________________________ Первое, что смогла Эфа осознать — это холод. Он жадно лизал ее тело, разъедая солоноватой водой ссадины, порезы и почти затянувшуюся, а теперь кровоточащую потревоженным швом рану в боку. Старался утянуть, вернуть себе, успокаивающе и лживо ворча ледяными волнами. Холод пульсировал до тошноты в измученном контузией затылке, будто бы невзначай пробираясь болезненно-яркими вспышками под веки. Холод льстиво шептал о забвении и окончании пути. Всего-то и надо, что не сопротивляться, поверить, захотеть перестать жить. Но сил на какие-либо желания, пусть даже желание смерти, у нее уже не было. Сгорели, на радионуклиды рассыпались буквально пару десятков минут тому как. Была привычка, в подкорку вбитая, впаянная обязанность. Не жить — выжить. Зачем? Поэтому тело на прибрежной косе дернулось болезненно, исторгая из себя ледяную воду, корчась в рвотных судорогах и придерживая левой рукой кричащий болью бок. Избавившись от заполнявшей желудок гудзонской водицы, она смогла доползти до ближайших зарослей и скукожиться там раненым зверьком. Отдышалась. Осмотрелась. И где-то глубоко внутри себя ужаснулась своему изможденному разуму. Она не понимала, не хотела и боялась понять, что же произошло и почему она до сих пор жива? Что не помешало женщине практически на автомате произвести инспекцию снаряжения — выживать она сегодня не планировала, они все подыхать шли, поэтому из оружия была лишь набедренная кобура с восемнадцатизарядной береттой, широкий тяжелый вороненый клинок, могущий при необходимости заменить и собственно нож, и топор, и кусачки, и лопатку, и прочная стальная леса удавки, пара дежурных отмокших теперь пистолетных магазинов. Впереди перед ней лежала громада Нью-Йорка. Целая. Целая, вашу мать! Эфа, до полусорванных ногтей впиваясь скрюченными в удушающем бессильном отчаянии пальцами в чужую, ненавистную, ненавидимую всем существом землю, глухо, страшно завыла сквозь сведенные судорогой челюсти.