Сибисовы катастрофы

«Страсть? А если нет и страсти? Власть? А если нет и власти Даже над самим собой? Что же делать мне с тобой»

Я молнией метнулся в комнату, переоделся, чтоб не в мятом. Потом подумал с секунду и захватил из рюкзака коробочку, а вдруг… Повертел головой, стащил Севкин крем для рук. И в душ залетел, скинул одежду, за пять секунд ополоснулся, намылился с ног до головы, да так и вылетел — мокрый, с волос капает. Сразу в штаб погнал, по дороге встретил Лешку. Сбивчиво, пытаясь отдышаться, попросил подменить. На удивленный Лешкин взгляд лишь выдохнул «Сева приехал, извиняться бегу». Друг лоб нахмурил. — Дим, я-то подменю, мне не сложно. Только… ты уверен? Что оно нужно? — Уверен. Точно. Ты только это, — я разворачиваюсь и нервно прошу, — больше мне книжек никаких не давай, а то я совсем крышей поеду. Лёха ржет и машет рукой: — Давай уже, чтец, беги. И я побежал. К Светке, в штаб. По дороге сжимал в штанах презервативы, чтоб не выпали, чтоб дети не охерели от моей прыти. Светулик нашлась в костюмерке, выбирала наряд для вечерки, меня заметила — влетел с разбегу. — Светочка, миленькая, дай ключи от склада, будь человеком! — А? Тебе зачем? Прищурилась, меня рассматривает. — Да Сева приехал, поговорить хочу. В глазах задумчивость, а потом озарение. — Дека, ты что?.. Вы на чем туда ехать собрались? На великах? — Он на машине, подберет. Мне очень надо, выручай. — Дима… не узнаю тебя. На, — и из кармана достает ключи, кидает в руки, — только смотри мне, уберете за собой. А потом добавляет тихо: — Не лагерь, а бордель какой-то… Иди уже, встал как вкопанный. На улице уже жарит, а я бегу, бегу, бегу, не зная усталости. Телефон голосит — точно знаю, что Сева, что подъехал. Проверяю, да, он. А я и рядом уже. Вылетаю из ворот, сразу направо по дороге. Вокруг поля, луга, территория лагеря ограждена воротами, а я мимо колосьев гоню, вдыхаю горячий, песочный воздух, летом пахнет. Летает мошкара, где-то далеко, за леском, река течет, слышу ее влажные хлопки о берег. Ноги несут без остановки, в кроссовках жарко, натирает пятки, а мне и все равно. Вон уже виднеется машина, желтая, как подсолнух, яркая — не ошибешься. Иду к пассажирскому, открываю дверь, прыгаю внутрь. Там Сева. Непривычно тихий, сжимает пальцами руль — аж костяшки побелели. На нем футболка-поло и длинные шорты-обрубки до колен — ни намека на былую сексуальность. Серьезный, на меня и не смотрит даже, в лобовое пялится. — Привет. — Привет, — в тон мне отвечает и все равно не поворачивается. Молчим. Он не хочет говорить, или это я не нахожу сил начать. Не знаю, но тишина гнетет. Сева ломает ее первый: — Дим, слушай, я не в обиде. Все понимаю. Лето, солнце, а тут я такой. Не то мальчик, не то девочка, перепутал, бывает. Не накручивай себя, я никому не расскажу, и… — Сев, — перебиваю, злюсь, — ты дурак, скажи? У меня что, глаз нет? Какое «перепутал»? — Ну ладно, — соглашается легко, даже слишком, — может, и не перепутал. Но мы оба понимаем, что такие эксперименты с каждым случаются. Решил попробовать с мальчиком, не вышло, ничего криминального… Успокойся, никто не в обиде. А про то, что в курилке было… Ты забудь, накатило. Сделаешь вид, что голову напекло. — Сибисов, я не понимаю, ты какого мне тут втираешь? Я что, похож на экспериментатора? — Не знаю я, на кого ты похож. Разворачиваюсь, тянусь к его руке и сжимаю. Сева вздрагивает, и снова игнорирует мой взгляд. — Слушай, ну какой из меня исследователь? Глупости не говори. — Дим, хватит… Глажу руку, пальцы исследую, а он вырваться пытается. — Поехали. — Куда? — наконец-то повернулся. Глаза красные, синяки внизу. — Мы не в лагерь? — Нет, Светка на склад отправила. — вру, не краснею даже. — Дорогу знаешь? — отдергивает руку, врубает зажигание. Киваю, знаю. Едем недолго, а я все с духом собраться пытаюсь. Карман жжет коробочкой, кремом, а голову — мыслями. А если не простит? Что тогда? Ничего… спрячу всё подальше, затолкаю и попробую пережить. Никогда с чувствами не заигрывался, а заставить влюбиться — не в моих силах. — Сев, ты прости меня. — Уже простил. Все? — Зубы сжаты, снова замкнулся. — Я не только про ночь. — А про что? Выдохнул, готовый к его крикам: — Я спалился… ну, про нас. Дает по тормозам, и меня уносит в лобовое, если бы не ремень, вообще б вылетел. — Ты что?.. — Так вышло, я… не умею скрывать. Носился по лагерю, расспрашивал о тебе, вот и догадались. Они ж у нас такие, психологи-моралисты, раскусили с одного щелчка… Сибисов поворачивается, в глазах — тьма тьмой, готов прибить меня. — Дима, да что там раскусывать, я не понимаю. Не было ничего! Блять! — и по рулю бьет ладонью. В ушах звон от гудка. — Было. — Господи, что было-то? Ну, пообжимались за углом — это ничего не значит! — Ничего не значит? — холодно интересуюсь, обидно. — Нет, Дим, ничего. Сердце сдавливает, но оно и ладно — нужно понять, что он обижен, а я и слова подобрать не могу. «Поверни здесь» — выжал сухо, вот и закончились на этом силы. Даже не придумал ни черта насчет склада. Зачем приехали? Какие-такие дела? Догадается же сходу, что не Светка послала, а я самовольно притащил, еще и взбрыкнет. Он может, я уже заметил. К серому одноэтажному зданию подъезжаем в очередном приступе тишины. На КПП уточняем, что из лагеря, показываем ключ — сонная, давно не видавшая людей охрана пропускает без проблем. Паркуемся, а я уже и остывать начал. Не болит в груди, жить дальше можно. Вот и пошёл внутрь, не останавливаясь на Севино «подожди». Я тоже могу обижаться, что я, не человек? Человек. И не соврал ведь — «не было ничего», «ничего не значит», — а и правда ведь ни черта не было, не справился же с поставленным задачами, вот и вывод. Гордо вскрываю замок, пока легкими шагами подбирается Сибисов. Чувствую, как мнется за спиной, понимает, что и я теперь расстроен, еще и из-за его слов. — Дим, ты правда обиделся? — и так мягко-мягко спрашивает, переживает. — Нет, не обиделся, тебе показалось. И даже не поворачиваюсь, а голос-то самый что ни на есть печальный у меня. Приходится идти на риски. — Дим, ну я же слышу, что ты обиделся. Заходим внутрь. Пыльно, воздух тяжелый, спертый. Тонкая полоска солнца с улицы мгновенно ловит все пылинки, а я ловлю себя не мысли, что играть обиду — это приятно… и очень действенно. Да и как иначе, если понравившийся человек вдруг заявляет, что у вас «ничего» и это «не значит». — Сев, иди… собирай насосы. — Бля, Дим! И передо мной встает в позу. — Ты че, угараешь? Почему с сексом кинули меня, обломали, унизили, а виноватым теперь чувствую себя я? — Если ты хочешь, я всё сделаю. — Чего? — и стоит, пялится, не понимает. — У меня с собой всё есть… Сева выдохнул из груди весь воздух, медленно сжал пальцы в кулаки и развернулся. Снова злится, я вижу. Чеканит напряженно: — О'кей… допустим, что ты подготовился, настроился. Супер. Сейчас всё случится, заебись. И что дальше? — Встречаться будем. Сибисов разворачивается на пятках и фурией подлетает ко мне. — Дима! Да я смотрю, что у тебя вообще планчик заебись! Только ты не забывай, что я не девочка. Понимаешь? — Что ты мне тыкаешь этими «девочками»? Задрал уже! — Боже, все натуралы такие? Дима, еще раз, прием. Я объясню тебе по-человечески, чтоб ты понял. — Попробуй. — Я не девочка, — меня уже тряхнуло от бешенства, но Сева залепил мне рот рукой и жестом попросил заткнуться, — ну, трахнешь ты меня раз, два, три раза, а потом и мне захочется. Понимаешь? У меня тоже есть член. Веришь? И я тоже хочу и могу им пользоваться. Черт, как объяснить, чтоб ты отстал уже… Придется, бля… неловко-то как… отсасывать, пальцы в задницу вставлять — и не только мне. Вот такая вот гейская жизнь, нелегкая, да? И тут до меня дошло. Ну, к чему тут миллион и один раз вертелось это блядско-надоевшее «девочки». Надо же. Он и правда боится. Боится, что я все еще надеюсь на эксперимент, а сам и подставиться не смогу. Что из любопытства это всё делаю, а не из светлых порывов. Недоверчивый, дашь ему палец, а он руку откусит. Не дам. Другое предложу. И толкаю его к стене, пока он в напряжении ждет от меня полной капитуляции. Нет, Сева, не дождешься. Я вообще-то и правда готовился, гуглил, набирался сил. А если и это… не поможет. Тогда и не знаю, как показать, что я сдался, принял и Севу, и секс, и все на свете. — Ты чего?.. — опешил он, но я не останавливаюсь. Сажусь на колени и рывком сдергиваю с него шорты. Под ними — полосатое-морское и чертовски облегающее. Сибисов не возбужден, скорее испуган моим внезапным выпадом. — Дим, встань! Что ты творишь? — Рот закрой, — огрызаюсь и губами дотрагиваюсь до дрожащего живота. Правильно, медленно, заводя потихоньку, без напора. Целую его в маленький пупок, в впадинку у кромки трусов, веду языком дорожку, а он все пытается меня оттолкнуть, но слабо — и я успеваю схватить его руки и крепко прижать их к стене. А там, за его спиной, пережать ладонью оба тоненьких запястья и уместить в одну руку. Вторая мне еще нужна. Ей я и опускаю Севины трусы, пока он наверху сыплет проклятиями. — Встань немедленно! Ты с ума сошел? — Рот. Закрой. Пожалуйста. Сибисов глотает воздух и едва ли не падает от переизбытка чувств. — Ты сумасшедший. А я уже не могу ответить, потому что глотаю целиком его чуть затвердевший член. Страшно, непривычно, но нужно — не простит иначе, не поймет, что я готов ко всему этому, что мне только немного времени нужно. И быть «снизу» я, возможно, тоже смогу, только не сразу, постепенно. Я вообще постараюсь на всё пойти, но только не потерять Севу — это казалось самой большой ошибкой. Лижу его, верчу головой, языком по головке прохожусь. «Так, всё, как люблю я сам, всё, как люблю я сам» — мантры читаю, запихивая в себя его член, второй рукой сжимаю его ягодицы, глажу нежно. Он наконец-то роняет стон, а я уже потихоньку давлюсь — внизу растет, твердеет, во рту уже не помещается. — Дима, ты чокнутый, — и толкается несмело прямо в меня, а я от испуга, от неожиданности, вдруг принимаю его целиком, прямо в горло. — Боже, и-д-д-иот! Я знаю, поэтому смело выгребаю из собственного кармана крем, вскрываю его черт знает как и выдавливаю ему на задницу. От новых ощущений он снова дергается, а я вновь получаю его внутрь, до конца. Мастерски, не поспоришь. Отрываюсь на секунду, чтобы спросить: — Можно? Он закусывает губу, думает, но я попутно помогаю принять решение в правильную сторону — медленно подрачиваю его, а заодно расстегиваю пуговицу на собственных джинсах. И он соглашается, кивает, но вдруг шепчет тихо: — Давай я сам себя… — А давай без «давай». Я что, не могу своего бойфренда растянуть? — улыбаюсь, наслаждаясь эффектом. И чтоб не отвлекаться на выяснения, резко разворачиваю ошалевшего Севу и прижимаю грудью к стене. С ягодиц пальцем снимаю немного крема и — хоть бы не выдать своего волнения! — прикасаюсь. Туда. Где всё уже давно дергается, сжимается. — Расслабься. Медленно кружу пальцем у входа, покрывая мокрую от жары шею поцелуями, и, когда он начинает просить, ввожу. Там горячо, мокро от крема, безумно узко. Как смогу войти? Помещусь ли? Массирую, верчу, глажу его грудь, пока он со сжатыми губами привыкает к моим пальцам. Елозит задницей, крутит, а потом вдруг просовывает руку за спину. Не дотягивается в таком положении до груди, но вот все, что есть внизу — в его полном распоряжении. Позволяю ему прижаться задницей ко мне, где уже твердо, готово. Он пальцами пробегается по моим трусам, выдыхает, засовывает внутрь руку и сжимает мой член. Су-у-учий Сева! Это его оргазм останавливают мои пальцы, причиняющие боль, а вот меня-то ни черта не держит, так и кончить могу. — Дим, второй давай… И я даю второй. Сначала вытаскиваю палец, смазываю его, снова наношу крем — все, как в интернете прописали — и вставляю уже два. Сева шипит сквозь зубы, а я глажу его по спине, выцеловываю подставленную щеку, поворачиваю его голову и впиваюсь в губы. Да-а! Сибисов плывет, дрочит меня одной рукой, второй держит себя самого, в стенку упирается. А я вдруг понимаю, что оставил без внимания самое важное — и снова опускаюсь на колени, втискиваясь между ним и стеной. Он толкается мне в рот, медленно, чтоб не причинить неудобств, но я сам вынуждаю протолкнуться дальше — пальцами собираю крем и вставляю третий палец. Нужно до свободы дотянуть, чтоб потом вошло без боли, не напугало. И в какой-то из бешеных толчков он неожиданно шепчет: — Давай, я готов. Я вылетаю из-под него в секунду, достаю из кармана презерватив, разрываю пачку. Передо мной терпеливо ждет взмокший от возбуждения Сева и, пока я в приготовлениях, сам продолжает растягивать себя. Пиздец! Вот, я вижу и его член, и маленькие поджавшиеся яички, а уносит все равно. Он парень, а у меня уже стоит так, что хоть колы забивай. И никаких книг тут не нужно. Недолго думаю, чем его отвлечь, чтоб совсем не заметил боли, и выдаю, приставляя влажную от крема головку ко входу: — Сев, приедем после лагеря, и ты меня тоже тогда научи всему этому, ладно? Он резко дергается, выдает громкое «что?», а я уже толкаюсь внутрь. — Больно? — Нет, просто нужно привыкнуть… к таким безмозглым натуралам, как ты, — а сам пальцы сжал, дышит шумно, сжимает мой член так, что сейчас оторвется. Врун. — Дыши, привыкай, — глажу его бедра, считаю овец, чтобы не кончить туда, где так тесно и жарко. — Во чума, — Сева вдруг хихикает, опуская голову, — мне еще натуралы только советы не раздавали. И за эту фразу получает больнющий удар по маленькой заднице. — За что? — Сев, ты дурной? Скажи, ну какой я тебе натурал? Чувствуешь же? — и толкаюсь в него, а то он разговорчивый слишком. — Ага… Чувствую.

***

А на обратной дороге, когда мы расслабленные, уставшие, безумно мокрые, едем обратно, он вдруг снова дает по тормозам. И меня в очередной раз ввинчивает в сторону лобового. — Сев, только честно, ты права купил? Он поворачивается нахмуренно. — Ничего я не покупал. Ты мне лучше скажи, зачем мы на склад перлись? Ни черта же не взяли. А мне и смешно. Вот зараза, а я надеялся, что забудет. — Трахаться мы перлись. В лагере ты б не смог так громко… — Дурак, а если б охранник услышал? Или вообще зашел? — Не услышал бы, он глуховатый на оба уха. А вообще… даже если б и услышал. Какая разница? В лагере и так почти все вожатые в курсе. — В курсе чего? Дурак. Ну точно дурак. — Что я без ума от такого катастрофического тебя! Сюда иди, дай поцелую. — И целую.