Сибисовы катастрофы

«Что такого было в этом ожидании, что оно начинало напоминать пытку?»

Я ждал Севу к утру, но он не вернулся, даже носу не показал, зато пригнали Машка с Виталем. Бежал им навстречу, как будто на поезд опаздывал, чтоб забрать Сибисова, упасть в ноги и просить прощения, а ребята только пожали плечами — от конвоиров он отказался, приедет своим ходом. Встречали их гурьбой, словно сто лет не виделись. Притопали все, даже Палыч с Лидкой, но от меня чуть ли не шарахнулись у ворот. Отлетели, встали сбоку, не отсвечивают. Машка заметила, подошла ко мне, молчит, но по лицу все видно, интересуется. — Маш, давай не здесь… Она смекнула. — Из-за Севы, да? Ну… узнали? — Ты про что? — простачком прикидываюсь. — Дуру из меня не делай, Дим. Я дипломированный психолог, а не хер с горы. Давай перед завтраком поговорим, а насчет этих, — и кивает на моих недругов, — не переживай. Я им вставлю по первое число. Виталик вытащил из тачки пакеты, переобнимался со всеми, меня сгреб, по плечу похлопал. — Что, переключился на мальчишек? И улыбается. — Ты не хмурься, я заценил, он хороший пацан. Стреляю в Машку, а она глазищи отводит, не при делах! Сдала и не постеснялась! Оказалось, что Витя отпросился с работы, приехал нас развлекать, поднимать настрой в команде. Светка смекнула, обещала выделить им отдельный домик, включить Машкиного мужа в процесс. Это не могло не радовать: обаятельный от природы Виталик, любитель байдарок и чемпион по цу-е-фа, заряжал нехило и в любой ситуации вытаскивал из депрессий. Он везде был «своим»: мог запросто поддержать беседу про партийные особенности страны, а уже через секунду горячо спорить про рост цен на крахмал. Наш человек, лагерный. И сейчас его присутствие только на пользу — от скрутившегося в воздухе негодования хотелось уползти в раковину. Всех отправили в штаб, меня же подрядили носить чемоданы, Витя вызвался провожать. Всё ждал вопросов, но он не сразу начал, долго готовился. — Слушай, не знаю, что ты там натворил, но лучше позвони ему. — Номера нет, да и разве об этом говорят старые друзья? Лучше расскажи о своем, не будем же мы мою личную перетирать? Виталик перебил, забирая из рук чемодан: — Ты… не дури, короче. Я подробностей не знаю, но сразу понял, что всё серьезно. Ты бы не стал из чистого любопытства… переключаться. Дело и правда было не в любопытстве. Я много думал об этом — о своей влюбленности — и ни разу не остановился на этом варианте. Не похоже на меня, слишком… серьезен, чтобы разбрасываться своими чувствами ради интереса. Нет, это гораздо сложнее, чем просто попытка узнать, что же скрывается там, на другой стороне. Не тянуло ведь раньше ни к кому, даже к Миле. С бывшей познакомились в клубе. Камилла тогда пришла с подружками отмечать успешную сессию, а я — изрядно напиться. Раньше был дураком, плевал на правила, рушил барьеры разума и, когда набил свою первую татуировку, потащился праздновать. Знатоки в курсе, что забивать нужно на трезвую голову, да и в ближайшие пару часов лучше не потреблять, дабы не болело, не кровоточило, а я и погнал, как дебил. Конечно, меня понесло. С давлением всегда были проблемы, а тут еще и эта тату — короче, снесло меня знатно. А тут она. Подбегает, красивущая, талия осиная, глаза огнем горят, волосы по-цыгански чернявые, кудрями окольцованные. Ей бы в шатрах гадать, да танцевать в широких длинных юбках фламенко — моя цыганско-испанская незнакомка только подтвердила мысли, назвавшись Камиллой. Мы уехали из клуба вместе — лечить мою дурость. Она притащила меня к себе на одну ночь, в высотку на Баррикадной, а я и прописался там почти на год. До универа близко, до центра — еще ближе, вот и переселился через неделю. Наш роман развивался с космической скоростью. Меня старались влюбить каждым движением, нежным касанием, легким изгибом плеча, и я велся — после пар бежал со всех ног готовить ужины, раскидывать по полу розы и целовать ей ноги. В Миле меня устраивало всё: и дурманящий голову секс, и распетый постоянными «а-аа-аааааа!» голос — она училась в Щуке на певичку. Не так грубо, понятно, но мечтала о сцене и славе. В этом и была причина наших ссор: я, со своими крохотными, незначительными мечтами не вписывался в ее график популярности. Молодой преподаватель не чета московской знаменитости, далеко мне было до нее. Вот и ссорились, забывая про недавние «я люблю тебя любым». Это всё бред собачий, никто тебя любым не примет, всё равно начнут не сегодня, так завтра цепляться к словам, к манере одеваться, к образу жизни. Вот и мы в конечном итоге сцепились, нашли минусы там, где, казалось, невозможно придраться — ее стали раздражать мои бутылочно-зеленые глаза, а меня — кудри цыганских волос. Я пытался предотвратить надвигающуюся бурю, но не хватило сил — Камилла пилила по поводу и без, начало надоедать. И как-то разом схлынуло все, пропало: ни влюбленности, ни желания. Так и перевез вещи в общагу, недоуменно размышляя, в какие дебри забрались мои чувства. Она звонила еще недели две, просила вернуться, караулила перед универом и заезжала на откуда ни возьмись появившейся тачке… а потом вдруг уехала в забугорье, с крутым папиком и свэговыми фоточками в Инстаграм — обязательно в бикини, обязательно с шампанским, обязательно ножкой «ыть!», чтоб покраше. Но к тому моменту уже все, что могло перегореть, перегорело, и я с каменным лицом и без явного интереса листал её профиль, чтобы в очередной раз порадоваться, что Камилле удалось-таки найти пути к славе. Даже, если через постель. — …можно? Витя толкнул плечом. — А? Задумался, прости. — Совсем на себя не похож, Димка. — С таким ритмом жизни и не таким становишься, ты же помнишь. Ты что-то спрашивал? — Спрашивал, как же. Говорю, чтоб позвонил мальчишке. Меня пробрало от злости. — Вить, я же сказал, номера нет. Чем ты слушаешь? Тот на мой приступ агрессии и ухом не повел. — Это ты чем слушаешь? Сказал же, что он нам свои контакты дал, ну, чтоб нашлись потом. Зашипело в груди, огнем полыхнуло, чуть не подлетел на ровном месте. — Дай! Витька, Витенька! — и развернулся к нему, руками сжимаю футболку. — На, — и мобильник тянет, — и не благодари. Вы, собственно, что не поделили? Я вспомнил своё ночное фиаско, и стыд покрыл меня с головы до ног. — Вить, правда, спасибо, благодарен до усрачки, но… можно не об этом. Я лучше с Машкой… поговорю. Она тебе расскажет, я же знаю. — Что-то стыднючее? — и в глаза заглядывает, улыбается. Он-то, сука эдакая, прожорливая, всегда умел в душу залезть и ложками оттуда всё нутро выесть, вот и сейчас ковырял и наслаждался вволю. — Ай, ви-и-ижу, что пошлятина, по лицу вижу. — Хватит… Умеешь же ты вытрясти всё до последнего. Как тебя только Машка терпит? — А она сама у любого в сердечные дела пролезет и докопается, та еще проныра, мне далеко до нее. Записываю дрожащими пальцами номер, в душе надеясь, что расстроенный моим предательством Сибисов не решит выкинуть фортеля и выключить телефон. Хотя от кого? У меня же его номера нет… ну, не было… а у него и подавно. Долго думаю над именем в книжке и картинкой. Сева. Севочка. Фу, не то, не пробирает. Всеволод? Нет, официально, точно не подходит. Я же к нему с нежностью, а не офисно-сухим «всеволодом». Наверное, лучше просто Сева, а снизу, где фамилия, дописываю. Сева Катастрофа. И сердечко. А на картинку звонка — наше фото с дня любви. — У-у-у, романтик. Отбрыкиваюсь второй раз за смену от этого прозвища, а оно всё прет и прет. Не умер во мне еще порыв душевный: и цветы бы носил, и серенады под окном пел, да вот все некому… было. А теперь есть. Только там не серенады, там впору оды сочинять — узким щиколоткам, тонкому запястью с фенечками, аккуратной, ладной заднице и его беспечному ехидству. Помириться бы только… а там и в писательство удариться. Но сначала точно помириться. Вопреки всему на свете, поболтать не дали. Прибежала Светка, потащила в медблок — Витю так и кинули на полянке, но он и не обиделся, сам подгонял, раз дело есть. Дело было, и не одно: мои чумные дети сидели воробьями на диване и выглядели едва не белее трупа. Всё зеленые, как поганки, за рты держатся, в туалет один за другим бегают наперегонки. — Что такое?.. — Инфекция, ротавирус. Я взвыл, это мы уже проходили. Самому б не заразиться. Анечка-пионерочка всплакнула. — Дима, плохо так… не могу! — Сидите, сейчас за страховками сбегаю. И погнал в домик — Светка обещала покараулить моих бедолаг. Долетел в три секунды, со стола папку выхватил, глянул на пустую кровать, где еще позавчера сидел Сибисов, и приуныл. Погреб обратно, затуманенный печалью, сжимал в руке документы и клятвенно обещал себе не хандрить хотя бы перед детьми — тем было в разы хуже. Медсестра принимала по очереди — мальчишки героически храбрились и пропускали девочек. Сначала помладше, потом и старшеньких. Заразились шестеро — трое моих — Костя, Анька и очкастый Глеб, — двое Машкиных и Лехин пацан. Откуда и каким образом принесло заразу — неясно. Естественно, я не отходил ни на шаг. Веселил всех, клоуном вокруг прыгал, поддерживал, смешные истории из прошлых смен рассказывал. Не густо, но ребятня чуть повеселела, расслабилась. — Мы теперь до конца смены будем… так? — интересуется Глеб, а у самого глаза на лоб через очки лезут. — Ну что вы! Полежите денечек в карцере, принесу вам настолки, немного лекарствами попоят, а там и отпустит. — Ага, Димка дело говорит, — это Лешка подбежал со страховкой. — Обещаю навещать, колонку принесу, с музыкой не так скучно будет! Через час отпускают — слушаем указания медсестры, забираем таблетки. Детей сначала в комнаты ведем, вещи собирать, потом — на больничный. Молодняк приуныл, тащатся печально, ногами шаркают. Светулик забирает девчонок, Лешка взял на себя ответственность созвониться с родителями, я же с парнями почапал. Веду их впереди себя, слежу. В помещениях свежо — лето не забралось в комнаты, лишь проглядывало через старые окна. От этого и прохлада, приятная, не морозно-мурашечная, а нежная, нужная. Даже кутаться не хочется. Завожу их в комнату, где по-советски аскетично: три кровати, старые тумбочки, вентилятор и небольшой стеллаж. — Вот, ваши апартаменты! Не переживаем, долго тут не задержитесь! По лицам видно, что недовольны. Оно и понятно: с улицы слышны крики, радостные визги, удары мяча об асфальт. — Дим, а вы точно приходить будете? — это Лехин, мелкий, кудрявый. Красивый ребенок, на вид лет двенадцать. — Точно-точно! — А ребят наших позвать можно? Качаю головой в стороны. — Нет, к сожалению, никак, а то остальные слягут, печально будет. Мальчишки погрустнели. — Ну-ну! Вы же взрослые мужики, справитесь! А завтра, если лучше станет, заберем. Уже у выхода меня нагнал Костя-атлет. Тот, который еще в первый день с меня взгляда не сводил. Стоит, с ноги на ногу переминается и вдруг бумажку в руки тянет. — Дим… это… в общем, номер Севы. Ты позвони ему, ладно? Я с офигевшим лицом принимаю подарок. Что за день такой, что за чудеса? — А как?.. — мямлю в ответ, но парень прерывает. — Это странно говорить только сейчас, но… Сева мой брат. Первый приступ удивленности не проходит, еще больше накатывает. Глазами хлопаю, не понимаю ни черта. — Но фамилии?.. — Мы сводные, но живем вместе. Он и в лагерь-то из-за меня приехал, чтоб не скучно было. Хотя это только поначалу… — А? — а сам в руке верчу бумажку. И правда, Севин номер. Вон, Витька такой же диктовал. — Ты только не злись, но… я в курсе… про вас. Задыхаюсь фразой, а в голове картинки рисуются: мое феерическое увольнение, косые взгляды на помятом лице и крест на преподавательской карьере. — Ты не думай, — пресекает мои мысли на корню, — я никому не скажу, мне Сева дороже всего. Он хороший парень. И… ты ему еще давно приглянулся. Это вообще-то из-за тебя он здесь. — Чего? Мы… только на этой смене познакомились. — Это потому что ты в прошлом году на август не приехал, хотя собирался. Я вспомнил. Действительно, должен был работать, а потом как-то не срослось: с общагой накрывалось, вот и пришлось в городе остаться, печься вместе с асфальтом, разлагаться на московском солнце. — Я ему фотку однажды показал, ну, с тобой. Ты тогда июньским вожатым на другом отряде был, а когда я спортивный квест выиграл, то ты со мной фоткался. Не помнишь? Что-то такое припоминалось. — Ну, вот он тебя увидел, как начал расспрашивать… А я знаю, что он гей, давно понял, мы не раз об этом говорили. Ну, я ему и рассказал про тебя. — А что, у нас теперь все братья такие… понимающие? — Да, у нас так. Но это сейчас не главное. Ты позвони, он обрадуется, хотя и не скажет сразу. Меня тревожили вопросы, но задавать их было глупо — новоиспеченный младший брат вряд ли обладал такой информацией. — Слушай, спасибо, правда. Я позвоню… — Ага, а то он вчера с утра забежал… как побитая собака. Давно его таким не видел. Я сразу понял, что дело в тебе. — Черт. — Ты только… не обижай его. Если не нужен, то так и скажи. — Нужен, — как будто о вещи говорим, глупо. — Я побегу тогда? — и смотрит, рот ладонью зажимает. — А то плохо что-то, еле держусь. — Угу, — киваю, и остаюсь один. В курилке никого. Позволяю себе минуту тишины, достаю пачку и прикуриваю. Нет сил даже думать, удивляться. Надо же… братья. Сводные. А мне ни слова не сказал, даже виду не подал. Вот Сева, вот наглец. Еще и это признание. Давно нравился? Почти год? Невозможно, но факты говорили обратное. И сразу поплохело: он ко мне тянулся, приехал сюда, в пару встал, а я… продинамил, не смог. И ладно бы, если б возбуждения не было, а не так ведь, совсем не так. Просто страх сковал, просто страх… Верчу в руке бумажку, достаю телефон. Связь барахлит, но если вытянуть руку — палочек больше. Встаю, нервно хожу из стороны в сторону. Позвонить. Сейчас. Пока есть время, пока еще что-нибудь эдакое не всплыло. Берет трубку не сразу, гудка с пятого. — Да? И отлегло. Его голос, родной, заученный. — Это Дима. Голос осекся, затих. — …Привет. — Где ты? Сева глотал воздух, не давал ответа, мучал. — Еду, скоро буду. — Ты на чем? — На машине. У него и машина есть… Какие мы разные. — Сев, к воротам не подъезжай, у указателя встань, я подбегу. — Зачем? — тихо и непривычно сухо. Как незнакомцу. — Нужно, пожалуйста. — Ладно… И сбросил.