Грёзы и разум

Свидание состоялось на территории Мориарти: он выбрал загородный дом и прислал за мной экипаж. Сперва мы разделили ужин, потом я сыграл для него новую пьесу; ему не слишком понравилось, он сказал, что напрасно я выбрал легкие и светлые ноты для выражения скорби. Пробило полночь, мы сидели у камина, и я не сводил с него влюбленного взгляда. — Я долго думал, как мне повести себя в данной ситуации, Холмс, — сказал очнувшийся от прострации Мориарти. — И единственный выход, который пришел мне в голову, — нужно дать вам то, для чего вы пришли. — Я вижу вас — ради этого я пришел. Он снисходительно улыбнулся: — Мы проведем вместе ночь. — Вот так просто? — А вы хотите все усложнить? Ничто так не рушит оковы, как разочарование в объекте страсти. В моих силах показать вам воочию, что ваши грезы о любви, которым вы предавались, могут обернуться… э-э-э… мерзостью. — Вы же говорили, что я не в вашем вкусе. — Что поделать, проблемы нужно решать незамедлительно. Нет времени ждать перемен. На несколько секунд я потерял дар речи. Мориарти предложил ночь с собой так же легко, как до этого предложил чаю. Для него это и было чем-то вроде пустяка, отдыха между напряженными рабочими часами, чем-то простым и незапоминающимся. Для меня оно равнялось фляге с водой, протянутой умирающему от жажды путнику. Теперь эту воду с насмешкой выплеснули мне в лицо. Что ж, пусть будет так. Если он не может дать мне большего, я приму, что есть. Я молча кивнул. Мориарти улыбнулся уголком рта, встал, взял лампу со стола и знаком предложил следовать за ним. Мы поднялись на второй этаж, где располагались спальни. Пока он зажигал газовые светильники, я, повинуясь скорее привычке, чем любопытству, изучал небольшую, просто, но элегантно обставленную комнату. Первое, что бросилось в глаза: он привел меня в гостевую спальню, а не свою собственную. Прислуга, приходящая, а не живущая в доме постоянно, убралась здесь утром и застелила свежее белье, но от комнаты веяло равнодушным холодом необжитого помещения. — Ванная комната слева, если хотите привести себя в порядок, — бросил Мориарти не оборачиваясь. Потушив керосиновую лампу, он подошел к окну и застыл, вглядываясь в темноту за стеклом. Я принял ванну перед поездкой к нему, но послушно прошел в небольшую комнату и, закрыв за собой дверь, без сил прислонился к ней спиной. Мои «грезы о любви», как называл их Мориарти, стремительно превращались в какой-то пошлый водевиль, где в третьем акте непременно фигурировала интрижка в публичном доме. Сжав зубы, я решил, что не отступлюсь. В спектакле, который устроил Мориарти, имелась какая-то тайная цель, но пока она ускользала от меня. Ванная, как и спальня, была обустроена по последнему слову техники: горячая вода подавалась по трубам, соединенным, очевидно, с центральным котлом, работающим на газу. Новейшее газовое оборудование свидетельствовало не только о богатстве того, кто прикрывался личиной скромного профессора математики, но и о его пристрастии к уединенному образу жизни. Одно движение рукой — и медная ванна наполняется водой, а свет вспыхивает безо всякого участия посторонних. Я умылся, невольно бросив взгляд в зеркало. Оттуда на меня глядело побледневшее от напряжения лицо с плотно сжатыми губами и отчаянными глазами. Перед мысленным взором тут же встал Мориарти — безучастный, расслабленный, с улыбкой на устах. Я сделал несколько глубоких вдохов и выдохов по тибетской гимнастике, которой меня обучил один из индийских знакомых. Мне было необходимо немедленно взять себя в руки, иначе водевиль окончательно превратится в фарс. Когда я снова вошел в спальню, Мориарти все так же стоял у окна, но теперь повернувшись к нему спиной и скрестив руки на груди. — Не передумали? — поинтересовался он, иронично подняв бровь. Если раньше он казался погруженным в какое-то странное оцепенение, то теперь вел себя так, будто все это действо между нами чрезвычайно его забавляло. Мне нужно было непременно сбить с него такой настрой, столкнуть с холма превосходства, с которого он взирал на меня с насмешливой жалостью. — Скорее уж я должен задать вам этот вопрос. Не передумали, Джеймс? Мой расчет оправдался. Мориарти вздрогнул, как от пощечины, и лицо его, еще секунду назад столь равнодушное, исказилось от гнева. — Вы забываетесь, — процедил он сквозь зубы. — Прошу прощения, — глядя ему в глаза, ответил я. — Вы не обозначили границ нашей близости, и я не знаю, в каком случае могу нечаянно перейти их. — Разве вы уже не перешли их? — он усмехнулся и начал развязывать галстук. — По вашей реакции очевидно, что нет. — Я взялся за свой шейный платок. — Ну что ж, остановимся на классическом «никаких имен, никаких поцелуев», или у вас имеются еще какие-то предубеждения? Он снял сюртук и повесил на спинку стула. Я последовал его примеру. Мы словно играли в какую-то игру, где каждый жаждал оказаться победителем. Не знаю, какие цели преследовал мой враг, но моя цель не изменилась. Я любил его и хотел соприкоснуться с ним телом и душой. Свой разум Мориарти от меня закрыл, но от «компенсации», как уничижительно он обозвал наш физический союз, я отказываться не собирался. — У меня нет никаких, — я выделил это слово голосом, — предубеждений. Мы одновременно начали расстегивать пуговицы сорочек. Как я мечтал когда-то расстегнуть на моем тихом соседе рубашку, стянуть ее с плеч и целовать открывшуюся взгляду кожу! Теперь же я изо всех сил старался унять дрожь в пальцах и не кидать на него жадных взглядов. Мориарти бросил рубашку на стул и зябко передернул плечами, у меня же кровь закипала в венах от одного взгляда на его бледную кожу и темные кружки сосков на груди. В горле пересохло, когда я заметил, как они напряглись от холода. Мориарти метнул на меня быстрый взгляд и отвернулся, одновременно расстегивая пуговицы на брюках. На худой спине отчетливо проступали позвонки и окружья ребер, и кончики пальцев щипало от желания дотронуться до этих несовершенных, но прекрасных в моих глазах неровностей. Я поспешил избавиться от остатков одежды и, когда он развернулся снова, уже полностью обнаженный, встретил его собственной наготой. У Мориарти дернулся кадык, а в глазах мелькнуло чувство, не имеющее отношения к насмешке. Такой темный взгляд я видел у него всего пару раз. — Вы хорошо развиты, — произнес он спокойно, но за этим ледяным тоном мне почудилась пламенная ярость. — Профессия обязывает. А вы слишком худы. — Я вам разонравился? — Нет, я всего лишь отметил, что вы потеряли вес с тех пор, как мы перестали быть друзьями. Вам не хватает наших завтраков? — Я прекрасно помнил, что у него не было привычки завтракать, пока мы не начали соседствовать. — Спасибо, у меня всего достаточно, — напряжение ушло из голоса Мориарти, и его место сразу заняла насмешка. — Даже более чем. Я невольно перевел взгляд туда, куда до этого старался не смотреть. В отличие от меня, у него почти не было волос в паху. Сердце пропустило удар, когда я увидел, что Мориарти отнюдь не так безразличен к предстоящему соитию, как желает показаться. Потемневший от прилившей крови, член его уже не касался мошонки и чуть подрагивал на весу. Свой собственный орган я ощущал как никогда остро и не глядя мог сказать, что он уже полностью возбужден. — Вы снова тратите впустую мое время, Холмс, — Мориарти переступил с ноги на ногу, заставив сместить внимание на худые лодыжки и узкие ступни. Мелькнула мысль, что он не привык ходить босиком, а за ней еще одна, совсем сумасбродная. Мне захотелось подхватить его на руки и отнести в кровать. Но вместо этого я лишь сделал приглашающий жест в ее сторону — как он до этого сделал такой же жест в сторону спальни. Мориарти кивнул, но прошел, однако, к ночному столику. Выдвинув верхний ящик, он достал небольшой пузырек с широкой крышкой. — Вы химик, Холмс. Слышали про вазелин? — Нефтяное масло Чезбро? Мы переписывались с ним одно время, пока он не уехал в Штаты. Разве это не заживляющая мазь? Мориарти хмыкнул. — Предприимчивые люди уже нашли ей новую сферу применения. Уверен, вы оцените. Острый взгляд, который он при этом бросил на меня, не оставлял никаких сомнений в смысле фразы: этой ночью мне была уготована роль не берущего, но принимающего. Если Мориарти считал, что я начну возражать, то он недооценил силу моей страсти. Да, я привык быть сверху, но ради него без колебаний раздвину ноги. Мы наконец-то переместились на кровать, скинув покрывало на пол. Мориарти протянул мне пузырек, чтобы я подготовил себя. Пусть и небольшой, но опыт в этой части у меня имелся, и, встав на колени и зачерпнув прохладную, приятную на ощупь мазь, я начал массировать скользкими пальцами анус, дыша глубоко и размеренно. Указательный палец скользнул внутрь неожиданно легко, без того жжения, которое я помнил по предыдущим экзерсисам. Я удивленно выдохнул, и рядом эхом раздался второй вздох. Мориарти сидел на коленях, замерев, и не сводил с меня взгляда. — Ну, как ощущения? — спросил он, и мне показалось, что голос у него немного сел. Лицо, впрочем, оставалось бесстрастным, и мне вдруг нестерпимо захотелось разбить эту гладкую фарфоровую маску холодного безразличия. Пусть он не испытывает никаких чувств ко мне, не может же он ничего не чувствовать вовсе? Сильнее раздвинув ноги, я не столько двигал рукой, сколько бедрами, ощущая, как трется о запястье повлажневшая мошонка, как на каждом выдохе прижимается к животу горячий член. Зачерпнув еще мази, я добавил второй палец, затем третий. — Вазелин и вправду отлично подходит для этих целей. — Я поднял голову и задохнулся: Мориарти, закусив губу, следил за моей рукой и плавными движениями ласкал свой член. Заметив мою реакцию, он пожал плечами: — Вы готовите себя, а я — себя. — Я готов. — В паху тянуло мучительно и сладко, и мне хотелось одного: прикоснуться к моему возлюбленному врагу, что смотрел на меня темными и глубокими, как ночь за окном, глазами. Мориарти опять лишь молча кивнул, но не двинулся с места. Его вновь охватило странное, почти летаргическое оцепенение, и лишь по лихорадочно яркому блеску глаз я понял, что внутри неподвижно застывшего тела идет яростная борьба. Я вдруг испугался: сейчас он решит, что совершил ошибку, согласившись провести со мной ночь, и передумает. И пока он не принял роковое решение, произнес: — Джеймс… Он вспыхнул гневом — и вышел из своей пугающей прострации. — Вы сознательно нарушаете правила, не так ли, Холмс? — такого угрожающего тона я никогда не слышал у него прежде. — Я думал, это ваша стезя, Мориарти. Он не улыбнулся — оскалил в улыбке зубы и повалил меня на кровать. Я едва успел вытащить пальцы. — Знаете, мой дорогой друг, — голос его определенно стал куда более хриплым, но все еще сочился насмешкой, — раз уж вы столь неучтиво заговорили в постели о делах, хочу поделиться с вами небольшим соображением по этому поводу. Не кажется ли вам глубоко символичным то, что, когда закон и преступление закона сталкиваются друг с другом, преступление всегда одерживает верх? Он прижал меня за плечи к матрасу. — Не всегда, — выдохнул я и выгнулся, вскидывая бедра навстречу его. Кажется, мы ахнули вдвоем. — Вы невозможный упрямец, Холмс. Согните ноги в коленях, да, вот так. — Он сунул мне под поясницу подушку, заставляя поднять чресла выше. — Вы точно не передумали? Никогда не представлял себе, что в подобной ситуации мне может стать смешно, однако сейчас меня разобрал смех. — Вы всерьез спрашиваете об этом сейча-а-а-ах! Он вошел в меня одним движением — сильным, уверенным и совершенно безжалостным, как и он сам. Это было больно, о да, ошеломляюще больно, и какое-то время я ничего не видел и не слышал, не мог сделать вдох. Но потом как сквозь вату услышал голос Мориарти, что-то про «дыши», «расслабься», и, кажется, там звучало мое имя тоже. У меня звенело в ушах, но мне показалось, что он произнес: «Шерлок». Я открыл глаза, и первое, что увидел — его побелевшее, напряженное лицо с плотно сжатыми губами. Похожее лицо я не так давно видел в зеркале. — Я переоценил ваше желание и силы? — спросил он тусклым голосом. — Нет, — выдохнул я. — И не мечтайте. Мориарти начал двигаться. Сначала совсем короткими, плавными толчками, больше похожими на покачивания. Но боль уже отползала на задворки сознания, и мне хотелось большего. Я начал толкаться навстречу, но с согнутыми ногами было неудобно, и я забросил одну ногу ему на плечо. От этого движения он вошел в меня гораздо глубже, чем прежде, вздохнул прерывисто и на мгновение закрыл глаза. — У-убрать ногу? — сумел спросить я. Вместо ответа он закинул на плечо и другую мою ногу. Опираясь на руки, Мориарти двигался все быстрее и резче, и я подавался навстречу его толчкам. Комната вокруг нас исчезла, все растворилось, и остались только мы. Два тела, два разума, с каждым движением сходящихся все ближе, сливающихся в одно существо. Я чувствовал, как распускается внутри меня наслаждение, и одновременно ощущал нарастающее удовольствие Мориарти. Когда удвоенное, почти болезненно острое наслаждение сделалось нестерпимым, я отпустил себя — и кончил со стоном. Мориарти замер, как-то странно, придушенно всхлипнул, задрожал и излился в меня. Я смотрел ему в лицо, когда он тонул в волнах эйфории. Маска разлетелась на куски, и под ней оказалось раскрасневшееся от удовольствия и мокрое от пота лицо, с прилипшими ко лбу растрепавшимися прядями, с каплями слез, дрожащими на зажмуренных глазах. Я подумал, что могу смотреть в него вечно. А еще мне до дрожи хотелось его поцеловать. Но есть границы, переходить которые опасно. По крайней мере, сразу. Мориарти вышел из меня и упал на кровать рядом, пытаясь восстановить дыхание и маску. А я закрыл глаза и видел перед собой его лицо. Он ничего не говорил, но я заранее знал, как он поступит. Вновь станет холодно-любезным и равнодушным, скажет что-нибудь о физиологии и потребностях тела. Я был таким же до того, как полюбил его. Но теперь я понял кое-что, что ему было неведомо. Пока. Мориарти сам сказал, что мы слишком похожи. А значит, он поймет это тоже. Никто не убережется от шипов розы. Никого не минует чаша сия. А значит, я еще услышу, как он назовет мое имя.