Дисфория

      Его трясёт от холода и пугающей пустоты в голове.       Лёд кафельной плитки колет колени, распространяясь неприятным зудящим чувством по дрожащим костям ног. Марк пытается убедить себя, что это вибрирует именно скелет, переплетает дугообразные рёбра между собой и норовит проткнуть ими лёгкие, выдавливая сгустки слизистой. Он отдалённо понимает, что уже почти не распознаёт, как натянуты мышцы на внутренней стороне бедра и на икрах, а пальцы до побеления сжимают край унитаза.       Приближать к нему лицо уже давно не кажется унизительным.       Желудок сводит очередной спазм, скручивающий внутренние органы и подгоняющий вяжущее чувство к горлу. Глаза не прекращают слезиться, он уверен — снова лопнули несколько капилляров. Язык, кажется, не помещается во рту, весит слишком много и отвратительно касается нёба. На лбу омеги тонкая пелена из капель пота и отвращения, к вискам прилипли выжженные пряди волос, стирая наложенный два с половиной часа назад тональный крем. Глотка парня сокращается, когда его снова рвет съеденным сегодня завтраком. Пульсирующая в голове кровь звучит слишком громко, но Туан благодарен напряжённым венам, заглушающим звуки в туалетной кабинке.       На мгновение ему хочется приложиться лицом о кафельную плитку. Глянцевые квадраты с зацементированными швами сейчас выглядят в десятки раз чище, чем чувствует себя парень.       Он искренне жаждет игнорировать тот факт, что вместе с не до конца переваренным завтраком выходят белёсые остатки спермы. От одной этой мысли желудок вновь болезненно сокращается, гнетущая дрожь по телу выгибает позвоночник, но Марк лишь рефлекторно открывает рот. Он часто сглатывает, избавляясь от активно выделяющейся кислой слюны, разъедающей зубы.       Через две минуты и восемнадцать мучительных секунд — Марк считал — он поднимается на ноги, опираясь ладонью на дверцу кабинки. Рука падает на кнопку слива. Громкий, бьющий по слуху звук врезается в уши. Морщась от того, как дерёт горло, а зубы сводит сильно сомкнутая челюсть, парень выбирается из узкой коробки. Дверца издаёт едва различимый скрип, в глаза мгновенно ударяет искусственный свет, поливая жидкостью из светодиодов. Марк уверен, если бы человеческий глаз мог различать рентгеновские лучи, то выглядели бы они именно так: бесполезно ярко, доверительно привлекательно и до унылого смертельно.       Зеркало встречает Туана подрагивающей измождённой фигурой с сероватым тоном лица, на котором видны подтёки тонального крема и собравшейся в складки пудры. Кто-то будто попытался неумело, наспех замаскировать тень под глазами и неестественный цвет кожи на впалых щеках.       Промокнув бумажное полотенце в холодной воде, парень начинает торопливо прикладывать его к скулам, ко лбу и вискам. Ладони потеют, пальцы дрожат и не слушаются, сминая материал до состояния клейкой массы, стекающей по кисти до запястья. Омега через нос делает короткие вдохи, восстанавливая сбитое дыхание. Хлорированный воздух циркулирует по организму, снабжая его дефицитным кислородом. Постепенно биение сердца приходит в норму, а дрожь уже не так заметно сотрясает конечности. Туан набирает в рот прохладную воду, надеясь избавиться от ядовитого привкуса. Слюна перестаёт покрывать истончённую эмаль зубов, от чего парень чувствует себя немного лучше.       Опустошённый желудок делает его легче-спокойнее-свободнее. Резь в животе не привлекает внимания, игнорируется, маскируется, растушёвывается, позволяя максимально возможно выпрямить спину. Хотя поясница дико болит и кожа, содранная о поверхность стола, жжётся как от пузырящейся перекиси.       В тот момент, когда Марк выкидывает мокрые клочья бумажного полотенца, тёмно-синяя дверь в уборную открывается. Ровно за секунду до этого омега успевает различить знакомый льдисто-металлический запах, будто покрывающий одежду, кожу, волосы прозрачными ртутными парами. Через зеркальную поверхность парень видит, как медленно входит Джексон. Лицо альфы спокойное, взгляд ровный, хотя немного потерянный и мутный. Устал, наверное, за последние суток пять. Спит только в машине, и то на остром плече Бэма. — Скоро твоя очередь записываться, — безэмоционально сообщает Ван, подходя к двери крайней кабинки. Его рука тянется к матовой пластмассовой ручке, но на долю секунды зависает в воздухе. Марк может прочертить взглядом пунктирную линию этого незамысловатого движения, поколебавшего воздух, но его привлекает другое. Джексон делает всего один вдох, отчего его грудная клетка почти невидно приподнимает плотную ткань серой толстовки с каким-то абстрактным рисунком.       Ладонь наконец приземляется на дверную ручку. Джексон нехотя поворачивает лицо к омеге, смотрит прямо в глаза, но в собственных ничего нет. — Джейби ведь сказал тебе перестать пить подавители, когда ты в этом не нуждаешься. — С чего ты взял, что сейчас они мне не нужны?       Марк и сам понимает, как это глупо — глотать алебастровые продолговатые капсулы, запивая их очередной бутылкой минеральной воды. Всего одна таблетка в день способна помочь ему подняться по отвесным скалам, в ловушке которых он оказался. Запах приглушается, и не важно, что основной эффект длится всего несколько часов. Зато омега готов сказать, что чувствует себя лучше. Словно он спрятался, укрылся за железными листами и дроблёной пылью ½ таблетки, как написано на упаковке. — Твоя течка ещё не скоро, — уверенно говорит Джексон и смотрит так знающе, проводя взглядом линию тела Туана. Тот думает, что ртуть забивается в поры, и дышать почему-то труднее становится. Он оказывается в поисках собственного дыхания и равновесия. — Не беспокойся об этом.       Марк за четыре широких шага преодолевает расстояние, отделяющее его от двери. Ван не пытается его остановить или что-либо сказать в попытке переубедить омегу. Этот разговор возникает у них довольно часто и каждый раз заканчивается одинаково. Марк сбегает, осознавая, что альфа всё равно прав, но Туан не имеет достаточно веского ответа, чтобы пресечь попытки Джексона повлиять на его жизнь. Повлиять. На его. Жизнь. У него нет жизни.       Омега преодолевает коридоры, чистые и светлые, шаркает подошвой о пол, рассчитывая, что оставляет чернильные полосы. Спускается на этаж ниже и подходит к стеклянной двери, над которой уныло сереет слово «запись». Он стягивает ворот с плеча поправляет белую безразмерную футболку, ударяет костяшками по толстому оргстеклу и надеется, что внутри пусто. За приборной панелью сидит Юн Сунён, помощник во многих песнях группы, он поворачивает лицо к Марку меньше, чем на две секунды. Инициализирует, останавливаясь на выпирающей открытой ключице, а после чего снова возвращается к манипуляциям с микшерным пультом. — Проходи, — произносит он, кивая на комнату для записи.       Омега не здоровается, уменьшает взаимодействие до минимума и двигается к двери. В звукоизолированном помещении он услышит собственные мысли. — Марк. — За спиной звучит голос Сунёна, останавливая в сантиметре от звукового вакуума. Туан поворачивается полубоком, смотрит на мужчину и ожидает продолжения. — Ты сегодня последний. Останешься после того, как закончим.       Не вопрос — простая констатация, ради которой Юн даже не отрывает взгляд от кнопок.       Туан улыбается, растягивая потрескавшиеся от обезвоживания губы, на которых он снова ощущает горьковатый привкус. — Конечно.       А внутри него гаснут вселенные, которые он позже утопит минеральной водой.

***

      Марк возвращается в общежитие поздно вечером. Он хочет принять душ и чем-нибудь заполнить желудок. Чем-то кроме металлического запаха альфы, которым пропитаны все комнаты.       Джексона нереально много, из-за чего возникает желание забить пазухи носа опилками или пылью с подоконников.       Туан в тринадцатый раз натягивает спадающий широкий воротник футболки. Зачем-то приглаживает растрепанные белые волосы и проходит по коридору, заставленному десятками пар обуви, в общую комнату.       БэмБэм сидит прямо на полу, согнув одну ногу в колене. Его рука периодически тянется к глубокой тарелке с попкорном: он единственный, кто может его себе позволить. Даже убийственное количество масла, от которого скользят пальцы и блестят губы, не может испортить фигуру беты. Бэм кидает несколько воздушных желтоватых кусочков в Югёма, начиная неминуемую драку на паркете. Телевизор продолжает крутить фильм уже без их участия. Когда Марк проходит в помещение, младшие бросают громкое пищащее «здравствуй, хён» и не спрашивают, где пропадал этот самый хён и почему на его ключице виднеется след от зубов.       Тёмно-коричневый мешок, именуемый креслом, передвигается Джинёном на безопасное расстояние от младших. Конечно, не ради «кресла», а своей жизни. Он урчит что-то недовольное, используя имена парней, и тоже приветствует омегу. От глаз Джинёна не ускользает, как Марк поправляет сползающий край футболки, закрывает ключицы и думает, что всё нормально.       Туан хватает стоящую на полу бутылку воды и, сразу вливая в себя половину, проходит к кожаному дивану. Сидящий на нём Джексон увлечён сценами в фильме и на приход омеги реагирует только морганием, возможно, немного более частым, чем обычно. Марк падает рядом с альфой, оставляя между ними полметра и бутылку воды. Фильм какой-то плаксивый, совершенно ни о чем, просто забивающий голову, и Ван явно это осознаёт. Эмоции на его лице слабо меняются, когда Джексон концентрируется на присутствии омеги в абсурдной близости от него. Брови альфы дёргаются, чёткая линия рта и подбородка застывает, придавая нечитаемое выражение.       Джексон произносит нарочито спокойно, не пропуская ни одной реплики героев на экране: — От тебя несёт Сунёном.       Туан подавляет желание ударить его. — Спасибо, что заметил, — отзывается он, подтягивая ноги на диван и скрепя пятками о кожаный материал. Марк убирает пластмассовую бутылку за спину и ложится на колени Вана, зная, что тот всё равно не прогонит. Безумно хочет этого, но будет молчать.       Джексон немного напрягается, когда голова омеги соприкасается с его ногами. Марк стремится услышать осуждение, но голос альфы ничего не выражает: — Он старше тебя лет на пятнадцать. — На восемнадцать, если быть точным, — поправляет его омега, убирая упавшие на глаза волосы.       Они говорят тихо, чтобы никто кроме них не услышал, но все и так знают, чем занимался Туан. Марк трогает голую коленку Джексона, запутывает пальцы в нитках его рваных джинсов, незаметно делая разрез ещё больше. А альфа снова немного плывёт и порывается скинуть Туана на пол, но всё-таки не двигается. Тот жмётся сильнее, словно так и надо, и совершенно не на нём сейчас следы чужих рук и перемешавшиеся запахи альф. — Иди поешь, ужин в холодильнике. — Джексон слабо ударяет ладонью по лопаткам омеги, сознательно случайно забывая руку на его предплечье.       Марк пожимает плечом, отмахиваясь от предложения альфы. — Сунён сказал, что мне надо сбросить вес. — Пусть Сунён идёт нахуй со своим мнением.       Туан тихо-тихо смеётся, смеётся так естественно и осторожно, что не замечает, как замирает тело Джексона. Омеге нравится температура парня, нравится его рука на плече и то, как Ван перемещает её выше, к шее. Пальцем выводит на ней круги и линии, кажется, смирившись со своим положением. — Если бы он тебя слышал, то вырезал бы все твои части в песнях.       Альфа не разделяет напускного веселья Туана, ломаясь от ощущения кожи омеги на подушечках пальцев. Марк ёрзает, переваливаясь на спину и поднимая подбородок, чтобы зацепить взгляд Джексона. Смотрит внимательно, тягуче долго и без улыбки. Расслабленный и домашний Туан, поочерёдно сжимающий пальцы на ногах, как новый вид искусства для альфы.       Марк Туан входит в разряд «смотреть, но не трогать».       Омега так и лежит на его коленях, терпит рези в желудке и накатывающую тошноту, которую он усиленно заталкивает в горло потоками воздуха. Его руки опять на голых коленях Джексона. Щекотно царапают их отросшими ногтями, отчего альфа дёргается и шипит. Туан запоминает все это, потому что днём самолёт до Японии и фансайн через сорок один час.       Там он будет обнимать альфу за плечи, щипать за талию и кормить прямо с рук, вытирая большим пальцем крошки на губах, покрытых блеском. Джексон прокричит, что «Марксон» — самая реальная и натуральная вещь, в отличие от блядски осветлённых волос омеги.       Фанаты заставят Марка съесть конфеты из украшенных коробок.       А он будет до царапин толкать пальцы в рот.