Непростая любовь

— Эй, Даддарио, что с тобой такое? — Доминик треплет его по руке, но Мэтт даже не смотрит на него. Он смотрит вперед, тяжело дышит, и уже готов голыми руками разорвать кожу на кресле, где он сидит. Доминик переводит взгляд туда, куда уже более десяти минут смотрит Мэтт. И сразу все встает на место. В двух метрах от них стоит Гарри вместе со своим старым другом, который приехал проведать его. Они о чем-то оживленно болтают. И периодически касаются друг друга. Последней каплей становится то, что парень крепко обнимает Гарри. Они стоят в обнимку секунд пятнадцать (Доминик считал). Мэтт резко вскакивает с места, забирает краску, которую отдали Дому, чтобы тот покрасил оконную раму в своем трейлере, и идет к обнимающимся друзьям. Доминик даже не успевает что-то сказать. Шаги у Мэттью слишком большие, и настроен он совершенно серьезно. Шервуд просто закрывает глаза, чтобы не увидеть шокированное лицо Гарри и самодовольную ухмылку Мэтта. — Даддарио, ты охренел? — голос у Гарри, слишком злой. Улыбка сползает с лица Мэтта, когда он, наконец, осознает, что именно произошло. — Я. это. Эм. прошу прощения, — быстро проговаривает Мэтт и, забрав уже пустую баночку из-под краски, идет в свой трейлер. Гарри с огромным сожалением смотрит на — перепачканную краской одежду — друга. Он понятия не имеет, что произошло с Мэттом. — Пошли ко мне, переоденешься, — Гарри идет вместе с другом в свой трейлер. Дает ему чистую футболку и джинсы, чтобы тот переоделся. — Кажется, он слишком сильно тебя ревнует, — тот хитро улыбается, но Гарри не обращает внимания. Он думает о хитрой улыбке Даддарио. Ревнивец хренов. Ну, погоди, с тобой я еще поговорю — думает Гарри. — Прости за него. И за испачканную фирменную футболку тоже. Парень на это только улыбается, он хлопает Гарри по плечу. — Все нормально, дружище. Просто поговорите, и все встанет на свои места, — Гарри кивает и выходит вместе с другом из трейлера.

***

Гарри не разговаривает с ним целый день. Или избегает, или просто делает вид, что Мэттью не существует вообще. Мэтт каждые две минуты отправляет ему сообщение. Просит прощения. Обещает, что такого больше не повторится, но все без толку. Вечером, когда он уже обессилено падает на свою кровать, в трейлер кто-то стучится. Мэтт, устало вздохнув, встает с кровати и идет открывать дверь. Перед ним стоит Доминик. Кто бы сомневался. Пришел нотации почитать. — Знаешь, что я тут подумал? — Мэтт пожимает плечами. Откуда ему знать, что на этот раз подумал его друг. — Я думаю, что Гарри идиот, — Мэтт зло сверкает глазами. Никто не вправе называть Гарри идиотом, даже если этот кто-то Доминик. — Так, пену изо рта только не пускай. Он реально идиот. Только идиот мог влюбиться в такого идиота, как ты, Даддарио. Глаза Мэттью расширяются до невозможности. — А я-то, почему идиот? — спрашивает он, сбитый с толку. Дом открывает рот, чтобы что-то сказать. Но, передумав, разворачивается и уходит прочь, махнув рукой на прощание. Мэтт возвращается в постель. Но сон так и не приходит. На часах показывает три часа ночи, когда он встает, одевается и идет к Гарри. Тот явно спит, потому что свет везде выключен, а трейлер закрыт изнутри. Мэтт, не успев даже нормально подумать, стучится. Сначала никаких звуков, и он стучится еще раз. Слышится приглушенный голос актера, щелчок замка, затем дверь открывается с размаху. — Какого хрена, Мэтт? — голос у Гарри хриплый, у Мэттью начинают дрожать колени. — Твою мать, три часа ночи, — ворчит он, но все же отходит от двери и приглашает Мэтта. — Ты меня избегаешь. Я же уже просил прощения. Миллион раз, — Гарри прищуривает глаза. — Ладно, не миллион, но все равно много раз. Гарри продолжает молчать. — Он обнимал тебя больше десяти секунд. Гладил твою спину. Шептал тебе что-то на ухо, отчего ты хихикал! Гарри на все это закатывает глаза. И Мэтт понимает, как абсурдна вся эта ситуация. — Прости, я больше так не буду, — как провинившийся ребенок, говорит он. Гарри улыбается, и Мэттью ничего больше не надо. — Я знаю, что я идиот, даже Доминик так говорит. Но я схожу с ума, когда кто-то касается тебя, да еще и так долго. У меня чешутся руки набить им всем морды, и объяснить каждому, что ты принадлежишь только мне. Что только я имею право касаться тебя, — в подтверждения своих слов, Мэтт прикасается ладонью к голой груди танцора. — Только со мной ты должен смеяться, — шепчет он, приближаясь максимально близко. — И только я должен тебя целовать. — Он оставляет на губах Гарри нежный, тягучий поцелуй. — Я хочу, чтобы каждый человек на планете знал, что ты принадлежишь только мне. И что я люблю тебя. И ревную, как сумасшедший. Гарри улыбается и тянется к нему. Обнимает поперек груди и утыкается носом в изгиб шеи. — Я, конечно, согласен, что ты идиот. И иногда, нет, очень часто, тебе срывает крышу. Но я тоже люблю тебя. И хочу, чтобы ты принадлежал только мне, — Мэтт целует его в макушку. — И я тоже ревную тебя, но я же не выливаю краску на твою девушку. Мэтт смотрит на него, изогнув бровь. — Неделю назад ты пролил на нее кипяток. — Она поцеловала тебя передо мной. — Ты назвал ее ужасной моделью. — Она сказала, что ты очень сильно ей гордишься. — Она моя девушка. — И мне тебя очень жаль. Мэтт не может сдержать улыбку. Он обхватывает Гарри за плечи и впивается сладким поцелуем в его губы. Поцелуи с Гарри всегда сладкие, всегда жаркие, срывающие крышу. И Мэтт готов продать душу, лишь бы эти губы всегда целовали только его. Мэтт остается ночью у Гарри. И когда они утром с сияющими улыбками выходят из трейлера, Шервуд только качает головой и называет их влюблённым идиотами. Ну и пусть идиоты. Зато влюбленные.