Грядет новый мир

- Ты в порядке? - Да, а ты? - Тоже, Енох, я был таким идиотом… - Идиот никогда не добрался бы сюда. - Нет, я наговорил не то, что думал, и я… Я зажмурился. Ну почему, почему я даже сейчас не могу сказать ему, что происходит во мне рядом с ним? Да, я добрался сюда, но это нельзя было назвать моей заслугой. И я должен был выполнить свои обязанности перед Бентамом, открывшем мне последнюю, самую важную, дверь к Еноху. -Не надо, Джейкоб, - его рука легла на мою щеку. Прекрати, что же ты делаешь со мной. Я против воли прижался к ней, потому что начал ломаться снова. Этого нельзя было допустить. - Мне нужно идти, - с трудом произнес я, открывая наконец глаза. До скончвния веков я не смогу держать бой с его взглядом, я покоряюсь ему снова и снова, даже если в его отсутствие думаю, что могу уйти. Я смотрел на его разбитые губы. Ему досталось больше всех, и я допускал, что Каул в своем шпионском деле преуспел и знал о нашей связи. - Мне подсунули не того Джейкоба, - с некоторым юмором ответил мне Енох, абсолютно не улыбаясь. Я думаю, что ему было трудно даже говорить. Я улыбнулся одними уголками губ, с каждой секундой приклеиваясь к нему сильнее. Он провел в камере около трех суток, его лицо настолько отекло и побагровело, что если бы не его неповторимые глаза, его было бы не узнать. Несмотря на это, я все еще не находил в себе сил отпустить его. -Не моего Джейкоба, - вдруг произнес он еще тише. Я понял, что этим он говорил мне о том, что не верил в меня. Его признание было хоть и прикрыто юмором, но на вкус было как полынь – горькое и неприятное. - Хотел бы я им быть, - пробормотал я. Я не винил его. У меня были равные шансы уйти и остаться, и даже я сам не знал заранее, что я выберу. Нет, я не совестливый человек в глобальном смысле, моя совесть работает только на меня или иногда против меня, но спасение мира она мне в вину не ставила никогда. – Я шел за тобой, чтобы сказать, что я виноват. Я не сказал тебе всю правду, - я замолчал. Трудно говорить, когда тебе затыкают рот, в самом деле, это было его отвратительной привычкой. - Вот выживем и скажешь, - хриплым шепотом сообщил он мне. Внутри меня рождались и умирали тайфуны, приливы сменяли отливы, я горел и холодел со скоростью света. Он был причиной моей трансформации, он был моей целью, моим вызовом, всем, что не поместилось во мне, но должно было, обязано. Однажды я расскажу ему все, что он заставляет меня испытывать, и если спустя эти живописные двенадцать часов откровений он назовет мне это чувство, я съем свои штаны. Никакая усталость не смогла победить это возродившееся чувство. Зависимость воспряла во мне, как феникс. Еще пару минут назад я был убежден, что Енох уже не имеет такой власти надо мной, и я так ошибся. Почему же я не могу допустить право этого чувства на существование? - Енох, - промычал я в его ладонь, и он отпустил меня. - Иди, Джейкоб, - велел он мне так, словно был хозяином ситуации. Краем глаза я заметил, что все странные дети стараются не смущать нас взглядами. Во мне бушевала радость, восторг, преданность, желание, все сразу. Я шагнул к нему и вжался губами в его губы, заставляя его зашипеть от боли. Я слизнул его кровь, пообещав себе убить любую тварь, которую увижу, за то, что они сделали с ним. Я. Убью. Не было никаких сомнений в том, что я сделаю это. Достаточно вспомнить, насколько изуродовано его лицо. Мои пальцы не хотели выпутываться из его волос. Как же мне было плевать на то, что стало с его телом за все это время заточения. Не было ничего в нем, что вызвало бы во мне отвращение. Но мне нужно было спасти – или попытаться спасти – имбрин. Я отступил от Еноха, что было сравнимо с подвигом. Я держал его за руку и никак не мог расплести наши пальцы. Боялся ли я, что он исчезнет снова, если я отпущу его? Конечно, черт возьми. По ощущениям это было все равно, что снять пропитанный кровью и высохший бинт с открытой и обширной раны. Слишком больно, чтобы это было возможно описать. В моей голове эхом звучала мысль о том, что я люблю его, но нет, нет, это нельзя было назвать любовью. Это было самое неправильное, самое извращенное, самое сильное и самое изнуряющее чувство, которое отрезало меня от всего остального мира раз и навсегда. И, о боже, это того стоило. Я провел языком по губе, слизывая остатки соли и железа его крови, не в силах перестать на него смотреть. Но даже когда я отодрал от него взгляд и постарался понять, о чем говорит Гораций, внутри меня расцветало бешеное желание жить, причем вместе с Енохом. Я вдруг не к месту, по-идиотски вспомнил наш единственный момент подобия близости, который я разделил с ним так, словно кончил сам. Я должен жить, чтобы увидеть, как меняется его выражение лица в этот момент. Я хочу знать все о нем и о его теле. Хочу найти причину моей патологической слабости. В этом сногсшибательнр сильном состоянии я миновал дверь в конце коридора. Моей самоуверенности немного поубавилось, когда я услышал голос Каула, который явно знал о нас. Вид имбрин подавил меня еще сильнее, но мне было, за что бороться. Я вдруг понял, что это моя борьба, ведь Каул считал меня каким-то там библиотекарем. Так и было, и когда он сказал о пипетке моей странной души, я расхохотался. Нет, это было смешно, ведь я семнадцать лет жил, никому не нужный, к чертовой матери, но стоило умереть деду, как я вляпался по уши, сперва влюбившись в парня из позапрошлого века, а теперь еще став самой ценной добычей психа всех времен и народов странного мира. Я делал определенные успехи в том, чтобы не жить скучной жизнью. Каул пел мне песни о прекрасной жизни странных, без петель и имбрин, забывая, что я никогда не жил в петле больше двух дней и она попросту не успела мне надоесть. Мисс Перегрин я едва ли успел узнать, так что против нее я тоже ничего не имел. Но вот Каул успел подгадить еще со смерти деда. А теперь он держал в плену и издевался над моими друзьями. Над человеком, которого я любил сердцем и двумя своими душами. Да я мечтал сломать Каулу шею. Он взял меня на слабо пустотами. Я не боялся. В ту секунду меня переполняло желание снова увидеть Еноха, отвести его к Матушке и вылечить так, чтобы я снова мог любоваться его надменным и скучающим выражением лица, которое по мне так было просто шедевром мимики. Я сам попросился в клетку с имбринами и пустотой. Я прекрасно чувствовал ее месторасположение. Все время, что она мчалась ко мне, я готовился. Моим новым источником силы стало возродившееся чувство к Еноху, которое разрывало меня изнутри. Я перекачивал энергию оттуда, готовясь произнести слова. Признаюсь, что когда я нашел ее срнди теней в этой пугающей комнате, я порядком спасовал, ведь она была просто гигантской. И конечно, конечно она меня не послушалась. Драться с ней было все равно, что с чемпионом мира по борьбе в тяжелом весе, да еще и без правил. Я делал все, чтобы пробиться к ее сознанию, но ее голод был попросту абсолютным. Ей незачем было меня слушать. Она схватила меня, несмотря на все мои попытки приказать ей, убежать от нее, несмотря на Эмму и Эддисона. Пустота пожирала меня, вонзив зубы в мое тело, и я кричал еще громче, чем прежде, от боли, что затуманила мое сознание. Я был не я, когда впихнул ей в горло палец Матушки. Последним, что я успел подумать, было сожаление перед Енохом. Ну разве сложно было сказать ему, что я люблю его? Мое сознание выключилось быстрее, чем боль прикончила бы меня. Пожалуй, мое пробуждение было самым отвратительным за всю мою жизнь. Это было похоже на пробуждение посреди вонючей свалки, где тонна мусора, воняющего гнилью, придавила меня к полу. Я поднялся и, шатаясь, добрался до выхода из этой непонятной пещеры. Я чудом поднялся по скобам, которые вели наверх, делая это все на автомате. Я боролся со сном. Наконец я окащался в захламленной комнате, где с трудом дошел до выхода в комнату за стеклом. Я ничего не понимал до тех пор, пока не увидел Еноха. Именно ему принадлежали слова, которые привели меня в чувство. Он назвал меня пустотой. И я проснулся во второй раз, изнывающий от многочисленных травм и стопроцентно инфицированных укусов. Самое отвратительное, что при этом я все еще видел Еноха за стеклом, который взирал на меня с отвращением через стекло. Другие в панике искали, чем бы меня убить. Я был собой и пустотой одновременно. Я был с ней на одной волне. С ними. Это не стало для меня каким-то жутким изумляющим фактом. Я как будто всю жизнь гттовился управлять пустотами, как оркестром. Это было сложно, трудно, но настройку этой интересной системы я все же выполнил в максимально короткие для меня сроки. Сам того не желая, Каул подарил мне армию. Когда я почувствовал себя уверенным лидером, я сел на спину самого сильного из пустот и повел из за собой наверх. Я заставил их всех ждать в опустевшей от имбрин кладовке, выходя вместе с носильщиком в комнату за стеклом. Мне кажется, мои друзья, мягко говоря, потеряли челюсть. Миллион раз я просил Еноха показать мне, как круто я выглядел в тот момент, и только много лет спустя он показал мне, доверив и свой восторг, и теплое ощущение чего-то родного, что так не вязалось с Енохом. Я до сих пор помню его гордость за меня. Гордость. Мной надо было восхищаться, а он гордился. Чудак-человек. Он первым шагнул мне навстречу, и в его безмолвном доверии ко мне я нашел для себя самый важный ответ в моей жизни. Что бы ни случилось, он всегда будет на моей стороне. Я заставил пустоту склониться так низко, как она только была способна. -Слишком много дыр, - резюмировал Енох, смотря на мою одежду. – И это весьма плохой факт для твоего здоровья. Я вкратце рассказал ему о пыльце, что полностью обезболивала меня. Я неуклюже обнял его, подпитываясь его странной сместью гордости и счастья, которое было таким странным, таким тихим и скромным, что могло принадлежать только Еноху. Я ведь выбрался из Ада, не иначе, а эти идиотские избитые слова все равно не срывались с моих губ. -Они думали, что ты умер, - тихо произнес он мне на ухо. Я сжал его сильнее, понимая, что посадив его на пустоту, я лишь сделаю его целью. Но мне так хотелось защитить его. - А ты? – спросил я так же тихо, задевая губами пряди его черных волос. Они были влажными и пахли чем-то очень едким, но мне было плевать. - Ты же знаешь, что это не проблема для меня, - усмехнулся он. - Молодые люди, нам нужно серьезно поговорить, - прозвенел суровый голос мисс Перегрин, и я был так рад ее слышать, что даже не испугался того, что она, в отличие от странных детей, поняла все с первого раза. Я оставил пустот за стеклом, вставая на ноги. Я держался за Еноха, крепко сжимая его руку. Неважно, насколько сильно я пострадаю, но если Енох будет держать меня так, идя за моей спиной, то я сверну горы. Я велел пустотам сорвать динамики с доставшим меня голосом Каула. Странные дети обнимали меня все сразу, но мне было стыдно перед ними, ведь я шел только к Еноху. Но это было приятно, в самом деле. Я убедился, что на месте все, с кемя отправлялся в это путешествие, кроме, конечно, Фионы. Мне было бесконечно жаль Хью, но он держался молодцом, мечтая вступить в бой. Твари уже рвались к нам. И тут я понял, что все, даже имбрины, эти замучанные женщины, ждут моих приказов. А ведь я не был талантливым главноеомандующим. Я посмотрел на Еноха, но он покачал головой. Я прошел часть сложнейшего пути без него, я сотворил невозможное, подчинив столько пустот, и я не имел права требовать помощи, кроме одной. В ту секунду, когда все обсуждали мой план действий, я подошел к нему, примагничиваясь руками к его рукам. -Мне нечем сражаться, - спокойно сказал он. – Только если отберу у какой-нибудь твари пистолет. Но это не гарантирует мне жизнь. - Я поставлю к тебе одну из пустот, - непреклонно заявил я, понижая голос. Енох хотел отказаться, но я и не спрашивал его. Я только притянул его к себе, обняв за плечи. Странно, но я не помнил, почему именно в тот момент я оказался способен это сказать. Внутри меня бури и торнадо сменялись наконец блаженным спокойствием. Енох прижался носом к моей щеке, и я проиднес так тихо и четко, как только мог: -Я так люблю тебя, Енох. Он схватился за меня так, как будто собирался упасть. Он замотал головой, как будто хотел вытрясти мои слова из своих ушей. Мне пришлось аккуратно положить руки на его лицо, заставляя его смотреть на себя. Он был в таком ужасе, какой никогда не рождали в нем пустоты и твари. -Я не вру. Я только боюсь, что я самый неподходящий для этого кандидат. Мне казалось, что он укусит меня, лишь бы не смотреть мне в глаза. Его зрачки увеличились за несколько секунд, что вообще-то не подходило под страх. Он поджал отекшие губы, опуская взгляд на землю. -Тогда никто в мире больше для этого не подойдет. До меня долго доходило его завуалированное признание. Я расцвел широкой, неприлично детской улыбкой, прижимая его к себе всем пострадавшим телом, жалея, что я ничего от этой дурной пыльцы не чувствую. Я летал, стоя ногами на земле. Он хотел отпихнуть меня, бормоча об остальных, но я вообще не собирался стыдиться того, что я выбрал Еноха. Наконец он покорился, и я обнимал Еноха так сильно, что грозился сломать ему ребра, я не хотел причинять ему боль и не стпл целовать, но перестать нежно касаться кончиком носа его изуродованного лица я уже не мог. -Как только мы выйдем отсюда, - начал я, желая сообщить ему о своих фантазиях, но он оборвал меня: -То ты отправишься домой, Джейкоб. Я чуть не выругался матом. Какое домой, если я не мог даже шага от него сделать? Он, должно быть, спятил. Я хотел спорить с ним, но меня позвали. Я собрал пустот возле двери, сев на самую большую. Внутри меня все пело от того, что я услышал от Еноха, и я слабо понимал, что происходит. Дети и имбрины смотрели на меня с одинаковым восхищением. Они просили меня что-то сказать, но я как онемел. Кто я был такой, чтобы вести из на смерть и вдохновлять на это? Да никто, слабак из Флориды, псих с нервным расстройством, влюбленный мальчишка со странным даром. Я же не мой дед. Я видел, как Енох что-то говорит Эмме. Это показалось мне странным. Потом Эмма передала что-то Бронвин, а та – дальше по цепочке. Я не мог родить ни единого слова, сбитый с толку и смущенный их вниманием и верой в меня. Я в себя верил, но явно не в том значении, в котором они видели меня. Я продолжал глупо сидеть на пустоте и молчать, пока не случилось то, что я не забуду никогда в своей жизни. И хотя я до сих пор горю огнем стыда за то, что я видел, я благодарен был за все, что эти дети помогли мне понять. Что я чего-то стою, что я спас им жизнь, и не раз, и не два, и я должен был поверить это. Я почувствовал неладное, когда Енох вышел вперед всех. Когда я в ужасе увидел, что он делает, то я чуть не заорал в полный голос, чтобы он прекратил. Это было выше моих сил, видеть, как он опускается передо мной на одно колено, Енох, мой Енох, полный гордости, самоуверенности и эгоистической надменности. От неловкости я едва не свалился с пустоты. Зачем, почему, что это такое… Но затем они все сделали это, они все встали передо мной на одно колено, как если бы ч был божеством. -Ты – наш единственный шанс, Джейкоб, - произнесла Эмма. – Хочешь ты этого или нет, но мы пойдем за тобой. - Но я же не Эйб, - глухо простонал я, горя от макушки до пяток от стыда. Они наконец встали, и я выдохнул. Я чувствовал себя ужасно, но их выходка дала мне возможность открыть глаза на то, что я сделал. Я пробрался сюда, освободил друзей и имбрин, взял контроль над пустотами. Этого что, мало, чтобы я поверил, что могу вести их и стать лидером? Я глубоко вдохнул. Я ненавижу выступать на публике. - Есть кое-что, что вы должны знать. Мне страшно, и даже очень. Но у меня нет и не было выбора, ведь я обязан был освободить вас, потому что вы приняли меня, как родного, - я уставился на Еноха. Его взгляд был настолько теплым, что я моментально согрелся изнутри. – Вы все стали для меня семьей, которая приняла меня со всеми странностями, и больше всего на свете я хочу отплатить вам, вернув спокойную и безопасную жизнь. Я немногое могу, но я сделаю все, чтобы вытащить нас отсюда. Без вашей помощи у меня не получиться даже выйти за порог. Мы должны сделать все, что в наших силах, чтобы остановить Каула, даже если это кадется невозможным. И если мы все равно проиграем, то я буду знать, что мы шли до конца, не сдаваясь и не отчаиваясь, - я смущенно замолчал, понимая, что это была очень дурацкая речь. Пафосная и слабая, но я был так себе воином. Хорошо, что все это понимали. Я снова посмотрел на Еноха. Его усмешка грела меня сильнее любой одежды. Я приказал одной из последних пустот оберегать его, чего бы это ни стоило. Потому что если я потеряю его, я потеряю все. Мы двинулись вперед, когда твари взорвали дверь. Никакая компьютерная стратегия не готовила меня к тому, что мой разум будет поделен на тринадцать частей, включая мою собственную. Я был взволнован лишь темпом потерь среди моих пустот. Каждая смерть отнимала у меня часть моей души, по ощущениям оставляя лишь пустое место. Твари были умными, а я так себе, поэтому я терял своих пустот. Мы перегруппировались во дворе. Я ничего не понимал из того, что кричат мне дети. Я додумал, что они хотели в бой. Я видел, что Енох обзавелся парой окровавленных пистолетов. И я пустил их в бой, подняв даже Оливию в воздух, чтобы она стала нашей разведкой. Я совершил тактическую ошибку, когда влез в сарай всем своим резервом. Я потерял всех своих солдат, был оглушен их смертью, взрывом и едва соображал, где мое тело. Твари окружали нас. Странные ждали моего решения. Даже мисс Перегрин отдала право лидерства мне. И я принял решение сражаться до последнего. -Я с тобой до конца, - сказал Енох, вставая ко мне плечом к плечу. По другую сторону встала Эмма, и мы с трудом закрыли собой имбрин. Мы были готовы биться, как никогда. В моей крови гулял адреналин, и я дрожал от переизбытка стресса. Мы стартанули прямо навстречу тварям, сбивая их с толку. Пули свистели мимо нас, но мы врезались в их толпу с яростной решимостью забрать с собой как можно больше. Моя пустота рвала тварей на куски, Енох стрелял раз в секунду, Бронвин сносила тварей с ног и разбивала их головы о землю, а Эмма жгла их до костей. Но нас было катастрофически мало. У Еноха кончились патроны, и он вырубил близкого к нему ударом ствола. Твари теснили нас назад. Появление Бентама и его медведя открыло в нас второе дыхание, и мы ринулись вперед. Твари убегали к мосту, и я должен был успеть взять под контроль пустоту под мостом. Мы с ней немного друг друга не поняли. Она уронила половину тварей в пропасть, а должна была бы всех. Я почти прослушал разговор Бентама и мисс Сапсан, я волновался о сбежавших тварях и о Кауле, которого мы так и не нашли. К нашему счастью, Шэрон подоспел вовремя, прикончив убегающую компанию тварей. Однако пылевая буря заставила нас потерять контроль над ситуацией. И вскоре мы обнаружили мисс Сапсан в плену у Каула и, как ни странно, Бентама. Мы должны были сложить оружие. Все внутри меня клокотало от ненависти. Ведь мы прошли так далеко. Мы почти победили. Это предательство Бентама перечеркнуло все наши старания. Вскоре нас конвоировали следом за Каулом, беспомощных, пышущих злобой. Он вел нас через места недавних боев, свидетелей наших побед, и что же теперь? Я даже не знал, все ли мои друзья живы. Я лишь краем глаза видел Эмму. Мы шли долго до нужной комнаты, которая перенесла нас в пустыню. Еще дольше мы шли по ней, спотыкаясь и иногда падая в горячий песок. У самого входа в таинственный грот Каул вдруг остановился: -Дальше только те, кто действительно нужен. Я, ты, брат, этот мальчишка, девку с огнем, - тут он замер, посмотрев на мое лицо, а затем нехорошо усмехнулся. – И вот этого лохматого, - указал он вдруг на Еноха. – Если вздумаешь обмануть меня, мальчик, я убью его в ту же секунду, ты меня понял? Я кивнул. В горле пересохло. Каул прекрасно знал о моем слабом месте. Вообще-то у меня их была целая коллекция, но Енох был просто дырой в моей внутренней защите. А что, если я никакой не библиотекарь? Мы спустились в темное и холодное помещение, полное пустых полок. Серьезно, пустых, я вглядывался как мог. Как только я сообщил об этом Каулу, Енох тут же получил прикладом ружья в живот. Я вздрогнул и повторил то, что ничего не вижу. Они снова ударили Еноха, он молчал и смотрел в пол. Я закричал о том, что это правда. Один из охранников поднял пистолет прямо на голову Еноха. Внутри меня все застыло. Я был парализован. Только чудом, краем глаза, я увидел одинокий сосуд на дальней стене. Я закричал об этом, как ненормальный, и Еноха тут же кинули на пол, я дрожал в страхе за него. Мы плелись по этому холодному лабиринту в самую глубь, туда, где от плотности умерших никто из нас не мог дышать. Каул безумно искал что-то, заставляя меня читать названия сосудов. Я замерзал, кровь стыла в моих жилах, и я едва шевелил губами. Я с трудом шел дальше. Все, даже охранники, ощущали себя здесь лишними, даже Бентам – и тот пытался отговорить Каула. Но тот как безумный, хотя почему как, несся вперед, ничего не замечая. Пользуясь отсутствием внимания ко мне, я посмотрел на Еноха. Я обнаружил его смотрящим сквозь пространство. Его пальцы странно дергались, словно он что-то перебирал. Мертвые. Здесь же коллекция мертвых. И Енох искал к ним подход, как я к пустотам. Я должен был прочитать Каулу все названия. Я хотел бы соврать, но я не говорил на языке странных. Я вообще не очень дружил с языками. Поэтому я смирился с тем, что ничем не могу помешать этому психу. Я все чаще смотрел на Еноха. Ослепительный голубой свет местного фонтана позволял всем не видеть того, что тут же заметил я. Еноха окружало плотное белое кольцо. Он продолжал говорить с закрытыми глазами, беззвучно, едва ли шевеля губами. Его пальцы двигались так, словно он играл на пианино. Один из сосудов безуспешно попробовали на охраннике, и он разбился, замерзнув заживо. Если бы не купель душ, мы потеряли бы Эмму. Как только Каул понял принцип действия купели, он велел мне вылить в воду самый большой сосуд. Как только голубая жидкость потекла по желобу, я понял, что мы окончательно проиграли. Братья спорили между собой, и я даже не понял, почему в мою грудь врезалось что-то огромное. Я упал навзничь, не ощущая биения своего сердца вовсе. Картинка перед моими глазами замерла. Время словно остановилось. А затем я вдруг увидел, как растет Каул, как убегают Эмма и мисс Сапсан. У них не было времени и возможности забрать меня. Я почти ничего не понимал. Сознание угасало, пульс был слишком редким. Я вдруг увидел Бентама, разглядывающего сосуды. Значит, он все же действительно забрал душу деда. Мои друзья пытались сопротивляться Каулу, но как можно сражаться с горой? Мы должны были погибнуть здесь. Как вдруг слабое пение этих пещер усилилось до невозможности. Я поднялся в воздухе абсолютно противоестественно, и полетел к выходу, успев заметить, как Бентам увеличивается в оазмерах. Я летел лежа. Затем я сел. Меня несло какое-то сплетенное кольцо, в котором я с ужасом различил сотни рук. Я оглянулся и увидел, как такое же кольцо выносит Эмму и мисс Сапсан. Остальные наши ребята бежали впереди. Енох. Здесь не было Еноха. Я оглянулся. Я увидел его сосредоточенное лицо. Он догонял меня с закрытыми глазами, и кольцо вокруг него было в тысячу раз плотнее моего. Он был напряжен до предела, разведя руки в стороны так, словно это он держал наши кольца. Его слушались. Духи странных выносили нас на поверхность, но не так быстро, чтобы спасти нас от Каула. Но где же Каул? Я услышал рев Бентама. Братья дрались между собой. Я даже не подумал, почему я, собственно, живой. Меня выбросило прямо в песок, рядом с Эммой, и я с трудом поднялся на ноги. Что-то звякнуло, упав к моим ногам. Это была пуля, и она застряла в шарфе Горация. Я не успел обрадоваться. Я заметил, как Енох сунул что-то в руки мисс Сапсан. Она закричала, требуя от нас отойти как можно дальше. Ритуал имбрин требовал минуты. И Енох обещал ее предоставить. Я смотрел, как каждое из наших колец улетает обратно в грот. Я не знал, как именно духи остановят этих великанов, однако что бы они ни делали, это работало. Я видел, как Енох упал на колени. Я бросился к нему, нарушая приказ мисс Перегрин. Я обнял его за спины, схватившись за его руки. Я предлагал ему себя, лишь бы ему хватило сил. И он забирал ее. Я видел, как души вытаскивают одного из своих прямо из гигантского тела Каула. Он орал так, что содрогалась земля. Вместе этим духам удавалось сделать невозможное, и они тащили украденную душу товарища с огромной силой. Силой Еноха. Каул то уменьшался, то увеличивался в размерах. Я терял всю свою силу. Мне было трудно сидеть на месте. Я опустошался быстрее, чем предполагал. Енох забирал все, лишь бы удержать великанов внутри. Пение имбрин закончилось в предпоследнюю секунду моей жизни. Я упал навзничь, ускользая в страшную, вечную тьму. -Нет, так просто ты не умрешь. Моя рука поднялась чьей-то рукой. Я снова коснулся упругого, горячего сердца Еноха. Это сработало, как дефибриллятор. Я подскочил на месте, вытаскивая руку из его груди. Меня трясло такими судорогами, что я заподозрил бы у себя эпилепсию. Мое тело не контролировало вообще ничего, и я то горел, то замерзал. Меня потащили за шкирку. Я не мог бежать, и кто-то нес меня на руках. Я был близок к тому, чтобы потерять сознание, уйти в другую темноту, просто сумерки по сравнению с первой. Я помнил, как мы были на самом верху башни, потом я как-то странно летел вниз головой, потом была содрогающаяся земля и страшный крик. Я провалялся без памяти около получаса, очнувшись только тогда, когда меня снова понесли. Я открыл глаза, и на фоне ночного неба увидел Еноха. Ему едва хватало сил стоять, а он нес меня на руках. К счастью, это продолжалось недолго, и шум машины подсказал мне, что мы куда-то едем, наверное, в дом Бентама. Я держал свое сознание всеми доступными мне силами, но воспринимал окружающее какими-то обрывками. Я видел Эмму и Хью напротив меня. Я слышал полное молчание. Я пытался повернуть голову, но уткнулся во что-то мягкое. В плечо Еноха, который все еще держал меня в своих руках. Он засыпал от усталости. Мне не верилось, что все кончилось. Я помню дом Бентама, койку, пыль и обрывки разговоров. Калейдоскоп настоящего, прошлого и пародии на будущее захлестнул мой мозг, и я как будто разговаривал с дедом, который хвалил меня, и с родителями, которые орали на меня, и с мисс Перегрин, которая просила меня поступить правильно. Правильно, как это, правильно? Я открыл глаза ранним утром. Во всяком случае, мне так показалось из-за яркого солнечного света, который вроде как пробиться в Акр Дьявола не мог. Похоже было, что сама погода стремилась очистить это место. Я впечатался щекой в подушку и никак не мог оторвать от нее чугунную голову. Она была тяжелой, но не болела. Я пошевелил руками, и, кажется, они меня слушались. Удивительным чудом с каждой новой секундой пробуждения я чувствовал себя все лучше и лучше. Наконец я сел, потерев лицо ладонями. В моем теле не осталось боли, исчезала слабость. Я дышал и наполнялся силами. Рядом с койкой я нашел одежду. К тому моменту, как я умылся и оделся, ко мне в комнату заглянула Эмма. Она обняла меня искренне, без всякого желания очаровать. Я хотел спросить ее, где мне найти Еноха, но она опередила меня. - Третья дверь налево, - сказала она тихо, отпуская меня. – Знаешь, я… В общем, спасибо тебе за все. Я не имею права лезть в ваши отношения, но я хотя бы могу попросить тебя не оставлять его. Я кивнул. Я больше и не собирался. Я выбежал в коридор, в мгновение ока добегая до нужной мне двери. Я даже не постучал, просто влетел, щурясь от яркого солнца. Поначалу я вообще ничего не увидел, кроме пустой комнаты, но затем я различил балкон и фигуру на нем. Я замер и смотрел, как Енох разворачивается ко мне. Я застал его в тот момент, когда он надевал черную рубашку. Я всегда восхищался и буду восхищаться им, но в тот момент к моему восхищению добавилось что-то вроде выигрыша в лотерею. Я выиграл его, иначе нельзя было назвать. Мой взгляд скользил по его лицу, замечая каждый след от этой долгой войны. Он был вылечен так же, как и я – почти полностью, и лишь пара малозаметных шрамов навсегда останутся горьким напоминанием о чужой алчности, стоившей многих странных жизней. Я стоял столбом, смотря на него как в первый раз. Я был влюблен, сильно, настолько, что все в нем казалось мне совершенным. Его тонкие пальцы, застегивающие манжеты рукавов, его бледная кожа, открытая расстегнутой рубашкой, его темные глаза, управлявшие мной без единой заминки. Прошло не так много времени, быть может, всего неделя, но мне показалось, что я уже прожил вместе с ним как минимум одну жизнь. И почему-то я не мог сдвинуться с места, как будто все еще не верил, что имею на него право. Наконец я дошел до критической точки притяжения к нему и вылетел на балкон, обнимая его со всей доступной мне силой. Я любил его, но делал эту любовь гораздо более серьезной. Настоящей. Я никем не интересовался до Еноха и никогда больше не посмотрю на кого-то кроме него. Забавно, я столько времени страдал вопросом, утихнет ли когда-нибудь моя страсть к нему, что даже не подумал, что помимо страсти я привязан к Еноху еще миллионом самых разных чувств. Я прошел с ним путь, который стал для нас день за год. Я знал его больше, чем мог бы за те самые пять лет, я видел его таким, каким не узнал бы в обычной жизни. Я видел его сломленным, я видел, как он держится под ответственность за всех нас, я видел, как он убивал, ведя нас вперед, как играл роли, чуждые своей натуре, после чего страдая от перенапряжения. Я видел его в страхе, я видел его слезы. Миллион оттенков Еноха от самой мрачной тени его личности до самой нежной и уязвимой, я играл вместе с ним нашу симфонию, подстраиваясь миллионом оттенков себя, о которых даже не знал. Он играл на мне, а я играл на нем. Он положил пальцы под мой подбородок, заставляя поднять голову. - Ты должен идти, - сказал он мне, а я даже не услышал этого поначалу, зачарованный движением его губ. Я видел даже черту шрама, пересекавшего его верхнюю губу там, где она была разбита. Мне никогда не хватит его губ, никогда не хватит его глаз. Как я могу уйти? - Нет, - произнес я, всем своим существом притягиваясь к нему. Его рука держала меня за талию, а другая не давала отвести взгляд. В лучах незнакомого мне солнца я видел Еноха так ясно, как никогда. Мне было не остановить руки, что тянулись к его лицу, к его волосам, меня утягивало в водоворот моего тягучего желания, и я повиновался ему, не оставляя между телом Еноха и своим никакого пространства. - Иди, Джейкоб, - но несмотря на свои слова, он поцеловал меня, властно, уверенно, экономя движения. Мне хватило одного лишь прикосновения его губ, чтобы я потерял ориентацию а пространстве. От его поцелуя у меня кружилась голова, и я вцепился в его руки, пытаясь просто дышать. Я так хотел ответить, что попросту не смог скоординировать движения губ и мозг, не смог трансформировать желание в движение. Я задыхался в его руках, покорившийся, преданный, безумный в своей любви к нему. - Ты говоришь мне уходить и целуешь, - едва выговорил я, почти не отрываясь от его губ. – Нулевое кпд. - Нулевое что? – улыбнулся он, и я едва не застонал, ощущая губами изгиб его губ. Улыбка Еноха была моей реликвией, моим сокровищем, которое я нашел, которого я добился и которое принадлежало только мне. Я провел по его губам кончиками пальцев, стараясь хоть осязанием запомнить их, но стоило мне отстраниться, как я тут же забывал, как это – касаться его губ. - Господи, какая разница, - пробормотал я устало, притягивая его к себе. Я не представлял, что существуют десятки оттенков одного поцелуя, но этот был самым спокойным и самым правильным из тех, что я делил с ним. Из всех. Я никогда никого не целовал. В каком-то смысле, я был редкостью своего времени, но Еноху я бы этого никогда не объяснил. Мысль о том, что я никогда никому не принадлежал, волновала только меня, для него же это было в порядке вещей. Да я и не настаивал на убеждении. Меня грело солнце, наша невероятная победа и Енох, обнимающий меня так, как будто не прогонял минуту назад. Я мечтал остановить время и остаться так, влюбленным счастливым подростком, получившим ответ, о котором даже не мечтал, несмотря на все свои ошибки. Но в этом и была проблема. Я все еще был подростком. И я еще был способен послать далеко и на полчаса свою совесть и ответственность и прочую муру, что мешала мне наконец добиться своего. Мои руки скользили по его телу под легкой тканью его рубашки, и я не смог бы отнять их при всем своем желании. Я пролез под нее даже на плечах, снимая ее с какой-то непонятной яростью. Дурацкие манжеты мешали мне, и я посмотрел на Еноха с обидой, от которой ему было смешно. Он расстегнул их, а я заколдовался движениями его пальцев. Мне было страшно подумать, к чему мы приближаемся, но страшно лишь потому, что я не хотел разочаровывать его. Как будто я допускал мысль о том, что Енох знает, что со мной делать. Я осознал, что видеть его вкупе с тем, что я уже испытывал с ним раньше – это катализатор сумасшествия. Я разглядывал его, понимая, что я не воспринимаю тело отдельно от него, особенно если учесть, насколько оно подходило Еноху. Каждое мое прикосновение к нему было пропитано восхищением, которое я не хотел скрывать. Хватит. Я бывал на краю жизни так много раз, что не имел права бояться. Мои руки поднялись к пуговицам. Я расстегивал их так быстро, как только мог, выдерживая взгляд Еноха, разжигающий во мне огонь, о котором я почти забыл. Гореть заживо – это испытание, которое я еще не проходил, но я не страдал от этого. Я воспринимал его льдом, который мог бы погасить это, но в действительности он лишь ухудшал все, продолжая идти дальше. Его руки легли на мои плечи, снимая с меня рубашку так же, как это сделал я. Мне было нечем похвастать, кроме выступающих костей, но это не имело больше никакого значения. Тело было инструментом, способом окончательно перейти ту черту, которая никогда не разлучила бы нас, даже если бы я решил уйти от него на какое-то время. Что бы не произошло между нами, это было мое обещание вернуться. Я прильнул к нему, прижимаясь губами за его ухом, отодвигая носом пряди его волос. Мое тело горело, словно я болел тяжелым гриппом, но без озноба. Мне было так жарко обнимать его, но никаких шансов отодвинуться я не видел. Я целовал его, не закрывая глаз. В пересечении взглядов происходило больше, чем во всем нашем развратном танце языков. Я перестал понимать, что я должен делать и чего не должен, я просто поддался ему, оставляя право на любое действие, какое он только захочет. Он мог меня резать, если бы захотел, а я бы тащился от этого, как от отличного минета. Я был извращенцем, озабоченным Енохом и всем его телом, я испытывал какое-то нереальное возбуждение от всей его опасности, от всех его странностей, от всех увлечений, которые я не понимал, но разделял. Его рука легла на мое бедро. Я не заметил этого, взрываясь изнутри от его зубов, оставляющих метку на моей шее, там, где я никак не смог бы скрыть ее. Я словно бился током каждый раз, когда ощущал его язык на своей коже. Я взмок за рекордные сроки, и влажные волосы падали на мой лоб, мешаясь мне. Я понял, что он поднимает меня, неожиданно, так что я схватился за его шею, смотря на него сверху вниз. Каждый новый поцелуй был так же необходим, как вдох. Я позволял ему прикусывать мои губы до боли, охлаждающей огонь внутри меня хоть на несколько секунд. Я сжал его бедрами, не зная, тяжело ли меня нести. Я провел по его волосам, таким же влажным, как и мои. - Я не смогу уйти, - предупредил я его, задевая носом его нос. Мне нужно было дышать, но я хотел снова и снова скользить языком по его губам, задевая шрам, проникая внутрь, наслаждаясь правом, которым теперь обладал. Я изучал остроту его зубов, ускользая от его языка, но не так уж много было у меня шансов убежать. Енох уронил меня на кровать. Я лежал, смотря на его покрасневшие щеки и влажные губы, блестевшие от того, насколько рьяно я облизывал их. Мне было плохо от одного лишь взгляда на него, мне было больно от возбуждения, заполнившего меня изнутри и распиравшего с невероятной силой, которую я уже мечтал трансформировать в язык пустот, лишь бы не взорваться к чертовой матери на множество лоскутов. Его глаза горели, бликуя от солнечных лучей, становясь более не черными, а лишь темно-карими. Я сжал его волосы в своей руке, заставляя склонить к себе. Никаких пауз. Я больше не могу. Еще немного, и я уничтожу сам себя тем, насколько хочу принадлежать ему. Я обнимал его руками и ногами, не замечая того, что не скрываю своего возбуждения. В безрассудстве рук я гладил все, что мне только попадалось. От каждого его прикосновения мои мышцы изображали такой силы напряжение, что о мой пресс можно было разбить кирпич. Его руки ложились на низ моего живота, и я задерживал дыхание. Я перепутал все, дыхание, не понимая, где делаю вдох я, а где он, звуки, которые мог издавать как я, так и он, пальцы, сжимавшие мой подбородок. Или его. Я не выделял больше моменты, мечтая успеть так много, как только смогу. И я не знаю, кто первым пошел дальше. В одну секунду я расстегнул его штаны, а в следующую его рука уже оказалась под молнией. Если бы я остановился, я бы сгорел от стыда, потому что я видел, что происходит. Его румянец снова превратился в хаотичные пятна, и я не хотел, чтобы он испытывал хоть толику неловкости, касаясь меня. Ему нужно было время, а мне нет. Я оказался над ним. - Все, что я только могу хотеть – это ты, - прошептал я, задевая его губы своими, пересохшими, болевшими от его поцелуев, от его укусов. – Все, что ты сможешь со мной сделать. Но не сегодня, - я прижался губами к его шее, скользя языком по выступающим мышцам, по поднимающейся и опускающейся грудной клетке. Мне не нужно было думать, но все мое благоразумие просто молчало, отступив. Я заслужил право на все, что я только могу сделать с ним, но прежде всего я хотел искупить всю боль, что я причинил ему. Мне нравилось чувствовать вкус его кожи, такой же мокрой, как и моей. Если до сих пор я думал обо всем этом с некоторой долей отвращения, то тело Еноха было для меня как свое. Я замер лишь перед тем, как положить руки на пояс его штанов. Я поднял взгляд на него, дурея от того, как быстро, как поверхностно он дышит, приведенный в беспорядок желания моими стараниями, взъерошенный и такой же подросток, как и я. Никакая сотня лет не разделяла нас в этот момент. Я потянул грубую ткань штанов вниз, и он упал на кровать, закрывая лицо руками. Я так хотел видеть его. Мне было сложно не потому, что я этого не хотел. Нет, я хотел даже такой власти над ним, но от жажды близости с ним в горле страшно пересохло, и я не мог хоть немного увлажнить язык, потому что так долго терпел. Мне пришлось подняться и поцеловать его намеренно грязно, чтобы хоть как-то компенсировать мою временную обезвоженность. Енох был словно в лихорадке. Он хотел, хотел отказаться, но больше всего он хотел получить от меня это. Я уже не знал, может ли он выглядеть лучше, чем сейчас. - Ты бы видел себя, - пробормотал я, выставляя напоказ все свое восхищение и любовь к нему. - А ты себя, - хрипло ответил он мне, и я не сомневался, что выгляжу, как одержимый. – Я сейчас умру, - вдруг произнес он едва слышно, смотря на меня в смущении и отчаянии. Больше меня не нужно было просить. Запечатлев в своем сознании его великолепный возбужденный вид, его завуалированную просьбу, я вновь опустился вниз с намерением сделать это так идеально, как я смогу. С учетом, что я никогда не делал ничего подобного. Я провел рукой вдоль горячей кожи его члена, стягивая вниз белье. Часть меня была смущена, еще как, но я быстро успокоил ее тем, что с этой частью тела Еноха я был вполне знаком, хоть и не так, как собирался сейчас. Я понятия не имел, что должен делать и в какой последовательности, и лишь слабый напряженный выдох Еноха заставил меня прикоснуться губами к головке его члена. После этого я словно начал какую-то потрясающую игру, ловя каждое напряжение его тела, каждый слабый звук, что он уже не мог удержать. Мне нравился контраст упругой кожи под моими губами на самой головке и гораздо более мягкой дальше. Я ощущал себя каким-то исследователем, пробуя каждое новое движение, что придет мне на ум. От жара его тела мое лицо пылало еще сильнее, чем просто от смущения. Я бросил взгляд наверх. Енох так сильно закрывал свои глаза, что мышцы на его руках волшебно напряглись, открывая мне великолепный рисунок его силы. Я провел языком под головкой, с удовлетворением отмечая, как послушно его тело изгибается мне навстречу. Под моей ладонью, обхватившей его член у основания, ощущался просто бешеный пульс. Мне показалось, что как только я рискнул обхватить его член губами и скользнуть ниже, впуская его в свой рот, Енох перестал дышать. Он даже не мог ничего сказать мне. В какой-то мере меня это повеселило, ведь он всегда оставлял последнее слово за собой. А теперь он молчал, находясь в моей власти, и я захотел заставить его стонать, что угодно, лишь бы прорвать силу воли, заставлявшую его молчать. Я двигал губами как сумасшедший, находя в этом определенный ритм, пробуя сочетать со скольжением языка, хоть во рту было не так много места, как я надеялся, но пусть мои попытки были весьма неловки, я ввел Еноха в какое-то сумеречное сознание. Его рука вдруг легла на мои волосы, сжимая их до боли. Я сам не осознавал, насколько сильно моя левая рука сжимает его бедро. Я играл с ним, пробуя тот предел, за которым Енох перестанет себя контролировать. От недостатка слюны я больше не страдал, и мне было весело придумывать новые движения один за другим, впуская головку его возбужденного члена то за одну, то за другую щеку. Я проводил ею по небу, не рискуя заходить слишком далеко. О рвотном рефлексе я помнил, и как преодолеть его, я не знал. Но Еноху хватало и этого. Он метался под моими руками по кровати, продолжая держать свою беззвучную оборону. Я провел кончиками пальцев по пылающей коже. Я снова ощущал Еноха на ином, сверхъестественном уровне. Каждое его напряжение отдавалось во мне. Я был бы не удивлен, если бы наши сердца приняли определенный ритм. У того, что я делал с ним, было название, но у того, что он делал со мной – нет. Знакомый мне до боли запах Еноха стал острее, почти невыносимее, но я продолжал дышать, потому что мне нравилось быть меченым им всеми возможными путями. Я стремился к своей конечной, невообразимой цели стать с ним единым существом, как требовали обе мои души. Я нежно прижимал языком все выступающие под тонкой кожей его члена вены, забавляясь их податливой упругостью. Мое имя, вырвавшееся у Еноха сквозь зубы, ударило меня куда-то в солнечное сплетение, отчего я ощутил, что вот-вот кончу сам. Просто потому, что он так откликается тому, что я делаю. Я не знал, что сделать, чтобы помочь ему. Я решил поставить на скорость, и хотя моя шея ныла от напряжения, а мышцы щек порядком свело, я просто обязан был сделать это. Помочь ему кончить. Мне не нравилось, как звучит это слово, ведь я не снял парня на вечеринке и не удовлетворяю грязные фантазии, я вкладывал в это смысл. Так что я, скажем, должен был извиниться во что бы то ни стало. Мне не удалось увидеть его лицо, и это было огромным упущением. Мне было доступно лишь его тело, вырвавшееся из-под его контроля и благодарное мне. Я не собирался глотать сперму в принципе, но и сплюнуть тоже не успевал. Ее вкус был странным, каким-то вязким и одновременно прозрачным, отчасти сладким, отчасти горьким. Я не знал, сказались ли на этом все выкуренные им сигареты, но если да, то Еноху предстояло бросить курить. Я вытер губы тыльной стороной ладони, не особо надеясь взглядом найти хоть что-то попить, но мне попался, к моему счастью, графин с водой. Не то, чтобы я так сильно хотел запить, нет, я в принципе ощущал себя так, как будто провел неделю в пустыне. Когда я почувствовал, что вода скоро польется из моих ушей, я наконец перестал пить. Я медлил, прежде чем оглянуться на Еноха. Он продолжал лежать, пряча лицо в локте поднятой руки. Однако в порядок он себя успел привести, и меня хотя бы не смущал его полуобнаженный вид. Хотя вообще-то и не смутил бы. Все казалось странным, но уместным, как будто это давно должно было произойти. Я позволил себе полюбоваться его телом, подходящим под описание худого, но не тощего, как я. Мне снова захотелось обнять его, что я и сделал, подлезая под бок. Возможно, было что-то ненормальное в том, что я не был готов ничего принимать от Еноха, и черт знает, предполагал ли я о том, какую роль с радостью предоставлю ему в наших отношениях. Я отнял его руки, стараясь не улыбнуться его несколько ошалелому, но крайне довольному лицу. Он не улыбался, но его взгляд мне понравился. Он смотрел на меня как на… Как на свое. Мне нравились его пылающие щеки, потому что по всем законам логики их обычная бледность должна была быть постоянной. Я устроил голову на его животе так, чтобы видеть его лицо. - Мне уйти? – спросил я, стараясь не так широко улыбаться. - Да, - вдруг ответил он, и во мне что-то, едва склеенное и уже разбитое пару десятков раз, опять упало. Я нахмурился, как ребенок, готовый заплакать. Я, конечно, заслужил, чтобы он меня прогнал, но не так. – Ты не представляешь, что такое жизнь в петле. Сейчас тебе кажется, что ты в любой момент можешь уйти, но тогда будет поздно. Это золотая клетка, Джейкоб, и я не могу запретить тебе вернуться, но остаться – это в моих силах. Уходи, пока ты можешь. - Ты с ума сошел, нет, - начал спор я, в ужасе от одной мысли, что сделают со мной родители. Я, конечно, разберусь со временем, но это же то время, когда я буду далеко от Еноха. – Или я сойду. А я сойду. - Джейкоб, - он поднялся на локтях, и я ничего не мог с собой поделать, я даже в расстройстве смотрел на него с тихим восторгом, как будто ничего совершеннее не видел. И как он называл меня по имени, я просто таял, как шоколадка на солнце. Быстро, липко и некрасиво. – Я буду ждать. Я сто двадцать лет ждал и еще столько же подожду. - Я не хочу уходить, - упрямо бормотал я, подлезая выше, чтобы смотреть ему прямо в глаза. – Ты сумасшедший, если думаешь, что я уйду после такого. Я хочу больше, - тоном все того же обиженного ребенка произнес я. Я так старался не для того, чтобы он меня выгнал. Мне что теперь, забыть о том, как сильно я хочу его, насколько я готов ко всему, что только его тело может мне предложить? – Я хочу принадлежать тебе, - прошептал я в его губы, надеясь, что это образумит его. Я хотел, да, но вообще-то говорить об этом было не так просто. И он не понял, о чем я. - Хочешь, ты же сам говорил, - напомнил мне Енох. – Ты не умеешь врать. Ты хочешь и домой, и остаться со мной. Но так не бывает. У тебя есть большое преимущество – ты можешь сделать это одно за другим, так что это не выбор, это последовательность. Я не умею врать. Я в самом деле хотел домой, но вместе с ним. Как же тяжело мне было даже думать о том, что я должен вернуться, успокоить родителей, чтобы исчезнуть после навсегда, чтобы они не так сходили с ума. Я еще не понимал, как это сделать. - А если это займет год или два? – спросил я в ужасе. Во-первых, я умру от одиночества, во-вторых, от невозможности поговорить с кем-то, кто не считает меня психом, в-третьих, я обязан был помнить каждую секунду этого пути, чтобы не позволить людям убедить меня в том, что это плод моего воображения. - Значит ты вернешься двадцатилетним и будешь шутить над этим до конца наших дней, - нашелся Енох. Наших дней. Я прижался щекой к его груди. Как, во имя всего святого, я должен добровольно отказаться от этого? Енох давал мне силу всю последнюю неделю. Я был зависим от него с первой минуты, а теперь должен оставить, и родители вряд ли отпустят меня на свидание. Но чем больше я слушал его, тем больше понимал, что он прав. Я был призраком с неоконченными дома делами. - Енох. - Что? - Ничего, мне просто нравится произносить твое имя. Енох снова улыбнулся мне. Я хотел поцеловать его, но время было упущено. Голос Эммы из-за двери сообщил, что мисс Перегрин ждет меня. Я должен был ехать домой. - Мистер Портман, - она встретила меня в гостиной. Я посмотрел на нее мрачно, понимая, что о моем – и не моем одновременно – решении она знает. Удивительно, но раньше мне не приходило в голову то, что она может не одобрить наши с Енохом отношения, и окрик Еноха стал этому подтверждением. Он влетел в гостиную следом за мной, и в несколько секунд он обнял меня со спины, как будто бы защищая перед мисс Перегрин. Я улыбался, как дурак. Рука Еноха поперек моих плеч была надежной. Мисс Перегрин закатила глаза. - Я достаточно люблю своих детей, чтобы знать, что делает их счастливыми, а что – нет, - проворчала она. – Но я хотела бы знать ваше и только ваше решение, мистер Портман. Вы имеете право выбирать, несмотря на то, что мистер О'Коннор считает иначе. - Я думаю, что мне правда нужно домой. Я некрасиво поступил с родителями, да и мне стоило бы слегка повзрослеть, наверное, - я пожал плечами. Мне кажется, мисс Перегрин видела, что я вру. Но почему-то она позволила мне эту ложь выдать за правду. - Тогда мы отправляемся немедленно, - заявила она. - Пожалуйста, проводи меня, - в панике обернулся я к Еноху, не готовый к тому, чтобы отпустить его сейчас. Он кивнул, и я с благодарностью сжал его руку. Мисс Перегрин предусмотрительно села в лодке к нам спиной, и мы остались делить последние минуты вместе. Я молчал, и Енох тоже, но наши руки были заняты своим ритуалом общения. Я понимал, что как только я окажусь дома, я начну медленно умирать без Еноха. Мне даже нечего было взять с собой, и я не мог его сфотографировать, чтобы хоть как-то протянуть. Не знаю, думал ли он о том же самом. Я провел пальцами вдоль его пальцев, крепко сплетаясь с ними. Я шел на какое-то извращенное самоубийство. - Я вернусь, как только смогу, - прошептал я, не в силах больше сдерживаться. Я обнял его боком, неудобно, но хоть как-то. Я панически дышал в его рубашку, как будто это должно было меня успокоить. Я не хотел уходить. Должен был, но не хотел. - Я знаю, - ответил он мне наконец, прижавшись губами к моей макушке. Лишь бы в оставшихся вещах деда я смог бы найти фотографию Еноха. - Может быть, получится писать, - в отчаянии пробормотал я. – Эмма сказала, что они заведут тут ящик для писем, рядом с петлей. - Я не мастер писать, - усмехнулся Енох. Мне не представлялось возможным отстраниться от его тепла и его рук. Это был какой-то садизм. Но мы уже выходили из петли. Время неумолимо утекало, лишая меня последних секунд с Енохом. Нужно было отпускать его, но я не мог. Это все равно, что оторвать себе руку. Наконец я сделал это, как только мы причалили к тому месту, откуда все начиналось. Даже без мобильника я мог легко найти своих родителей. Мы пошли к ближайшему полицейскому участку. Я сидел в ожидании родителей, как на иголках. Потом меня осенило. Я подошел к полицейскому и попросил у него смартфон. Он покосился на меня со смехом, посчитав меня дураком, но я сказал, что хочу позвонить больному деду, чтобы он не волновался. Прокатило. Возможно, полицейский был просто хорошим парнем. Я отошел за изгородь, там, где было место как будто бы для курения, так сильно там воняло табаком. Мне потребовалось всего несколько секунд. Селфи и дети моего поколения – это самый отличный тандем. Енох не понимал, что я делаю, но у меня не было времени. Зато у меня остались всего три снимка, лежащих на моей электронной почте. Отдавая телефон полицейскому, я благодарил всех технических богов за быструю съемку и быстрое удаление. Когда я увидел своих родителей, мне стало стыдно. По-настоящему. Они были измучены, бледны, больны на вид. Я запретил мисс Перегрин стирать им воспоминания о том, что я пропал. Я не смог бы жить во лжи. Моя честность была патологической. Приносила мне вред, но избавиться от нее я не смогу никогда. У меня оставались всего секунды до того, как мисс Перегрин сотрет себя и Еноха из памяти окружающих. Я уже бывал сумасшедшим и психом, мне было не привыкать. Я обернулся молнией, как профессиональный вор утаскивая у Еноха последний поцелуй. Он смеялся моему сумасшествию, а мисс Перегрин явно не одобряла такого откровенного поведения. Мои усталые родители спрашивали, почему я целую какого-то парня. Через минуту я остался наедине с их гневом, усталостью и болью от моей мнимой утраты. И я взялся за дело. Я сдал, должно быть, три теста на наркотики. Я говорил родителям, что сдуру поехал сюда на спиритический сеанс с дедом, но сейчас я нормальный, я понял, что я был идиотом, и я твердил это всю дорогу домой, разбавляя этот монолог фразами про то, как я их люблю. А ведь я их любил. Жаль только, что они никогда не смогли бы меня принять таким, какой я есть. Я вернулся домой в рекордные сроки, но вместо радости почувствовал лишь пустоту. Родители объявили мне арест и забрали смартфон, но я был достаточно умен, чтобы скачать на флэшку фотографии заранее. Под видом очередного сеанса у врача я смылся в печать фотографий, в которую в жизни не обращался. Я опоздал к очередному терапевту, но врал ей в три раза лучше, обнадеженный тем, что вскоре у меня будут фотографии. Мне предстоял долгий путь до нормальных отношений с родителями, и мне нужен был допинг. Вечерами я ложился на кровать, слушая тишину, и вспоминал все, что я пережил. Я смотрел это как кино. Только так я мог сохранить эти воспоминания в своей голове. Я переживал каждый момент с Енохом снова и снова, но мне становилось только хуже. Перед родителями я улыбался, смотрел с ними идиотский телевизор, но как только оказывался один, пялился в распечатанные фотографии, только чудом четкие. Просто чудом. Три фотографии и мои воспоминания – не так и много, чтобы не сойти с ума. Я не играл в компьютер, не ходил в кино, я стал просто читать, лишь бы убить время. Я написал письмо наугад, на единственный близкий к Акру Дьявола ящик. Ответ я получил лишь через две недели. Это было чудесное письмо, полное строчек разных почерков, и я читал весточки от моих друзей со слезами на глазах. Я начинал понимать, что зря пытаюсь сохранить нормальную жизнь. Она не для меня, ведь я странный. Такой же, как и мой дед. Самое важное в этом письме складывалась всего в четырех словах. «Я скучаю по тебе.» И имя, которое я так любил. Я помнил, как положил голову на руки. Я боялся, что любовь к Еноху пройдет, но нет, я не мог есть, не мог спать, мне не хватало его, как дозы наркоману, и это становилось заметно. Родители, только расслабившееся, начали снова меня пилить. Мне казалось, что я на грани. Я держался только редкими письмами, в которых от Еноха были всего лишь пара строчек. Но эти строчки делали меня живым. Я уже не понимал, зачем послушался его. Родители все равно считали меня психом, да я начинал думать так. Ведь я оставил Еноха там. Так далеко от меня. Так глубоко в прошлое. Вечерами мои руки дрожали, когда я брал наши фотографии. Я был похож на помешанного в эти секунды. Мне было плохо, с каждым днем еще хуже. Я не просто угасал, я сходил с ума. А затем в один день письма перестали приходить. Я ждал, я стоял возле ящика, ожидая почтальона, но ничего. От волнения я вовсе перестал есть. Я всерьез думал о том, как сбежать. Пока родители не отвезли меня к психиатру, предъявив пачку писем. Писем, которые я не получил. Они ставили мне шизофрению, учитывая разные почерка. Я кричал им о том, что не умею так, что это бред, что у меня правда друзья в Лондоне. Все было без толку. Они проверили всю мою комнату, забрали все средства связи, которые у меня были. Слава богу, что фотографии я всегда носил при себе, и хоть это осталось для них тайной. Они ждали места в дурдоме. Места в дурдоме для меня, родного сына. Я был в ужасе. Я не мог даже сообщить мисс Перегрин и Еноху, что происходит. Мой обостренный голодом, отсутствием сна и стрессом мозг снова включил режим охоты. Я охотился на отцовский телефон. Только чудом я вытащил его в вечер, который отец посвятил алкоголю, и чудом засунул его обратно, прокравшись в спальню. Я написан письмо онлайн, надеясь, что этот бредовый способ сработает. Как им без интернета посмотреть мое письмо? Ночью я лежал в постели и думал, как наивен я был, когда решил, что можно совместить нормальную и странную жизни. Я лишился не просто Еноха, я лишился возможности стать самим собой навсегда. Я послушал их обоих, а ведь знал, как они относились к моему деду. Что менялось из-за того, что я был их сыном? В последнюю ночь дома я предчувствовал этот звонок. Мои дяди немедленно примчались, чтобы скрутить меня, если что. Они попеременно бормотали, как им жаль, что я не получился, мои вещи мать уложила в чемодан. Я был приговорен к пожизненному заключению в четырех стенах на транквилизаторах, потому что был слаб принять свое собственное решение. В тот момент, когда меня посадили на заднее сидение машины, я окончательно пал духом. Мисс Перегрин и странные дети никогда меня не найдут. Я сам виноват во всех своих бедах. Я винил дела за то, что он не предупредил меня как следует. Я винил себя за то, что бесхребетно позволил решать мою судьбу людям, которые перенесли предательство семьи раньше, чем я. Они поверили в мою семью. А она предала меня, признав сумасшедшим. Мне хотелось плакать от отчаяния. Я был брошен всеми, даже родными людьми. Я закрыл лицо ругами, когда услышал визг одного из своих дядей. Этот визг оглушил меня. Я в шоке заморгал, пытаясь понять, что происходит. И тут я заметил их. Гомункулов, наставивших на каждого из моих сопровождающих сверкающие в полумраке гаража ножи. Гомункулов, которые принадлежали только одному человеку на свете. Я смотрел, как поднимается автоматическая дверь гаража. Мое сердце стучало, как ненормальное. И тут я увидел его, Еноха. В свете уличного фонаря я различил всю компанию странных детей за его спиной. Я подумал, что у меня галлюцинации. Енох стоял впереди всех, сложив руки на груди. За те два месяца, что я не видел его, он изменился. Волосы стали длиннее, щеки пропали, сделав его красивее, но каким-то незнакомым для меня. Наконец я понял, что это не призрак. Не иллюзия. Это же Енох. Енох пришел за мной. Я бросился по коленям бесчувственного дяди к двери. Я вывалился из машины, оббегая ее. Меня вообще не волновало присутствие других людей. Я бросился к Еноху, как жаждущий в пустыне к воде. Он поймал меня, лишь бы я не снес его. Хоть он и не улыбался, улыбались его глаза. Я обнял его с такой силой, что он застонал, моля его отпустить. - Никогда, - прошептал я. – Никогда.