Цвет шиповника

Так прошло несколько дней: в разговорах, совместном чтении, сне, прогулках. Как-то раз они дошли до большого озера с прекрасными серебристыми кувшинками. Невилл сначала не собирался купаться, но, увидев, как с разбегу нырнул в воду Люциус, подняв фонтан брызг, не выдержал и последовал его примеру. Потом они лежали рядом на берегу; Невилл пытался поймать его хвост, и Люциус тихо смеялся. Им было хорошо вместе, пора было это признать. Иногда Невилл забывал о мире за высокой колючей оградой и ему казалось, что он здесь всю жизнь. Люциус стал для него другом, но не только. Было в их отношениях еще что-то; робкое, неуверенное чувство, вгонявшее Невилла в краску. Иногда его взгляд замирал на Люциусе и появлялись странные мысли о том, что было бы, верни тот человеческий облик. Было бы с ним так же легко и тепло? Иногда и сам Люциус вел себя странно: долго смотрел на него, неожиданно лизал в нос или щекотал хвостом. Невилл понимал, что Люциус ему нравится куда больше, чем друг или большая собака, и относил это к магии, которая питала поместье. Но, вопреки ожиданиям, протеста у него эта симпатия не вызывала, ему было скорее забавно и немного любопытно, до чего все в итоге дойдет. Тем более что с каждым днем звериные черты в Люциусе все больше сглаживались, и хотя он все еще предпочитал бегать на четырех лапах, но почти перестал рычать и говорил все более членораздельно. Невилл решил подстегнуть успех и предложил устроить танцы. Люциусу идея понравилась. Бальный зал в обрамлении цветущих вьюнков и лиан казался особенно красивым. Солнечный свет, проходя через сплошной растительный полог, окрашивал стены и пол в нежные оттенки зеленого. Яркие красные и синие цветы казались изысканным парадным нарядом, которым зал был убран к празднику. Малфой уже окончательно выздоровел. Ран совсем не было видно, густая чистая шерсть блестела в лучах солнца, и под ней угадывалось сильное гибкое тело. Невилл отвел глаза — слишком уж ему нравился этот чудовищный Люциус Малфой. До того нравился, что сегодня он поймал себя на мысли, что можно было бы остаться с ним здесь навсегда. Если бы не родители и бабушка… Но думать о грустном он сегодня решительно не хотел. — Эй, музыку! — крикнул Невилл, надеясь, что домовики что-нибудь придумают. Люциус фыркнул, но тем не менее позволил положить одну руку себе на плечо, а второй — обхватить лапу. Сам он очень бережно взял Невилла за талию. Возникла странная музыка, будто созданная самой природой: шелест листьев, стук ветвей на ветру, скрип деревьев, пение птиц. Танцевать вальс под такую мелодию было невозможно, но они кружились, кружились и кружились, словно на балу, устроенном специально для них. Тени в зале стали длиннее, а они все продолжали кружиться под странную, никогда и никем не слышанную музыку цветов. Невиллу казалось, что каждый шаг Люциусу дается все легче, что он начинает вспоминать, что значит быть человеком. Когда они в очередной раз встретились взглядами, ему почудилось, что желтые огненные глаза чудовища исчезли, и на него смотрят серые, холодные и немного насмешливые человеческие. — Люциус… Но тут Малфой замер, резко выдохнул, схватился за сердце и начал оседать на пол. — Люциус! — Невилл едва удержал его от падения. — Что случилось? — Жарко… Колет… На воздух, — с трудом проговорил он и потянулся к окнам. Через большие французские окна выбраться было проще всего, и Невилл, осторожно придерживая Люциуса, повел его наружу. Раскрыл хлипкую раму; едва не таща на себе, выволок его из дома, но там силы Люциуса оставили. Слышался треск. Невилл заозирался и с ужасом увидел, что за парком вздымаются клубы дыма. Деревья, кусты и травы желтели на глазах. Сморщивались листики апельсинов и гранатов, вяли жасмин и розы — и вслед за ними угасал и Люциус. — Подожгли. Тебя спасают, — прошептал Люциус, бессильно закрывая глаза. Невилл хотел было вскочить, бежать, чтобы остановить уже непоправимое. Но Люциус удержал его. — Оставь. Не хочу умирать один. — Ты не умираешь — и не умрешь, — пробормотал Невилл. Ледяная тоска сдавила сердце, но он все же остался. Сделанного не воротишь. Раз через ограду может пробиться только Адское пламя, значит, именно его и использовали, и остановить его уже не получится, а значит… значит, Люциус умрет. — Невилл! — Бабушка не шла — она почти летела к нему через вянущие травы и гниющие на глазах деревья и кусты. Он бросил на нее один взгляд и снова вернулся к своему чудовищу. Дрожащими руками продолжал гладить мягкую светлую шерсть, напоминавшую волосы. — Невилл. — Бабушка оказалась уже совсем близко. Остановилась. — Оставь его, — сказала она почти с сочувствием. Ты тут уже ничем... — Нет. Нет! Так не должно быть! Невилл посмотрел на нее. Кажется, глаза у него были мокрыми, и щеки тоже, и рубашка грязная, и вообще. Да плевать! — Невилл... — Знаешь, все совершают ошибки. Все. И ты тоже. И он. И я. И... — он с ужасом почувствовал, как сердце под его рукой перестало биться. — О нет-нет-нет, только не умирай, ну что ж ты за чудовище! — Он изо всех сил прижал к себе большую мохнатую голову и, не выдержав, дрожащими губами коснулся мягкой шерсти. — Пожалуйста. Пожалуйста, не умирай. Ты не имеешь никакого права сейчас умереть! — Невилл по-настоящему разозлился. Отчаяние и ярость струились по венам, грозясь взорваться стихийным магическим выбросом. Его душили слезы. Он еще сильнее прижал к себе мохнатую башку и поцеловал куда-то рядом с пастью. — Живи! — прошептал Невилл в отчаянии. «Пожалуйста, ты мне нужен!». И в тот момент он совершенно не думал, зачем нужен. Бабушка опустилась рядом с ним и, кажется, сразу поняла все. Погладила его по голове. — Нельзя же быть таким... Невилл. — Каким? Она не ответила, только горько вздохнула и попыталась его обнять. Невилл не дался; он снова и снова, уже ни на что всерьез не надеясь, целовал Люциуса: холодный нос, лоб, щеки. И вдруг почувствовал, как тело на его руках вздрогнуло и словно начало уменьшаться. Меняться. Еще мгновение — и на его руках лежал голый, грязный Люциус Малфой, который с усилием вдохнул полной грудью.