Реакция замещения

      Сила действия равна силе противодействия.       Юра старается, Юра пытается, Юра втискивается между двумя родственными душами на правах младшего котёнка, которому нужна ласка. Юра настойчив, Юра требователен, Юра хочет Витю, Витя — Юры, и никаким другим здесь не место.       Юру выталкивает, Юру бьёт, Юра обессиливает, когда ноги подкашиваются и слушаешь стоны за тонкими картонными стенками, и затыкаешь оба уха вакуумными наушниками, переворачиваешься на бок, ухо больно, но ты терпишь, потому что иначе слышно (больнее).       Между Юри с Виктором такое напряжение — нет, чёрт возьми, далеко не профессиональное, — что кажется, будто раздавит, в землю самую, в ядро, до лавы, чтобы даже оставшаяся пыль от костей расплавилась в ничто. Юра смотрит на них — падает с неба, куда не дотягиваются сотые этажи небоскрёбов Токио, вниз, об землю, об асфальт, сначала голова-шея-плечи, затем долетают ноги, и ударные волны встречаются в позвоночнике, перемалывая чувства все внутри, превращая в труху.       Юре больно. Очень больно-больно, выворачивающе, до тошноты по ночам, до кровавых следов на подушке, до шрамов на лопатках, словно пытается расчесать путь прорастающим крыльям (крыльев нет, только кожа, только мясо с кровью — взлететь невозможно).       Юра в какой-то момент сжимает руку Юри легонько, но получает точно такую же отдачу — лёгкую, почти незаметную. С другой стороны ладонь Виктора ложится на плечо слишком резко, слишком сильно, слишком нетактично. Мальчику впервые хочется, чтобы кумир его не касался вообще.       — Мы всегда можем тебя поддержать, ладно? — ладонь на плече давит, придавливает, раздавливает, и вообще множество глаголов с корнем "дав". (Жаль, не со слова "давать".)       Юра фыркает, отмахивается и обратно на каток со спокойной душой чуть ли не плывёт. Стало почему-то легче.       Плисецкий, смотря на Виктора, думает, что впервые в жизни собственными глазами наблюдает Мпембу. У Вити ведь сердце горячее, практически огненное. Вот и душа замораживается быстро. У Кацуки сердце спокойное, тёплое, душа нежная, трепетная. Юра смотрит на Юри, не замечая взгляда мужчины.       Это был какой-то абсолютный ноль в отношениях японского фигуриста и русского — и не только дело в личном, но и в профессиональном, — прикосновения Виктора дарили обморожение чёрт-знает-какой степени, лишая рук, ног, спины, плеч, шеи, щёк, губ. Кацуки жалеет, что не глаз, так хоть не видел бы всего безобразия вокруг. Тут вокруг и так лёд, куда ещё холоднее, но за шиворот костюма (словно в нейронную сеть мозга) сыпется сухой лёд, и Юри понимает, куда ещё холоднее.       Юри наблюдает один за тренировкой младшего и внезапно осознаёт, почему того прозвали феей.       Юри влечёт тепло. Юру влечёт чистота души.       (А это, на секунду, одно и то же).       Касания кожа к коже дарят такое, что не может подарить ни один существующий и не- рай. В одних таят, в других температура выше, чем в сердцевине молнии, и кровь кипит под кожей, сворачиваясь и превращаясь в сгусток. Сгусток удовольствия, смущения, счастья.       Виктор — холодный. Виктор — никому ненужный абсолютный ноль. Виктор — один.       Все трое считают в уме, отнимая сначала от двадцати семи пятнадцать, затем от двадцати трёх, и решают, что во втором случае не так заметно, и вообще восемь меньше двенадцати.       — Люблю.       Они получают сонолюминесценцию, и вокруг так ярко, как никогда, тепло до покалываний и мурашек по позвоночнику. Где-то на лопатках через зажившие шрамы прорастают крылья. Пальцы на ногах поджимаются от слишком льющегося наружу счастья, в глазах трава горит зелёным пламенем, губы давят улыбку всеми силами.       — Педофил.