Моя борьба

Бездонная ночная тьма поглотила каждый миллиметр оледеневшей земли. Огромная чёрная тень не касалась лишь пылающих белым заревом снежинок, неслышным шелестом опадавших на окоченевшие деревья. Тонкий, едва видимый сквозь тяжёлую толщу мрака, серп луны швырял на снег дольки серебристого света. Тишина намертво сковала безмолвные, будто утопающие в густой смоле, улицы, что было весьма необычно в такой день. А точнее, в такую ночь. Ночь с 31 декабря на 1 января. Собственно, удивляться было нечему. Здесь более уместным было бы сожаление. На одной из многочисленных лондонских улиц неприступной крепостью возвышался детский приют. Дома, косо торчащие поодаль, опустели уже давно, уважая желание их жильцов держаться подальше от этого по-настоящему мрачного заведения. Шёпот снежинок заглушался лишь мерным потрескиванием одного из немногочисленных фонарей. Пробирающая до мурашек тишина, заключённая в ледяные объятия зимней ночи… Крик, словно разбитое стекло, разорвал вязкий воздух, сделав не одну сотню громадных дыр. Испуганные снежинки бездумно метнулись в сторону, замерли, будто прислушиваясь к незнакомым звукам, а затем качнулись и стали снова равномерными вереницами оседать на покатых сугробах. На кровати, невероятно напоминающей больничную койку, лежала болезненно бледная девушка. Грубые, будто сколоченные неумелой рукой, черты лица едва просматривались из-под тусклых взъерошенных волос. Тёмные, почти чёрные глаза не выражали ничего, кроме боли и страдания. Когда на крик сил просто не осталось, девушка беспомощно приоткрывала иссохшие губы, выдавливая жутковатый шёпот. Вокруг суетливо бегали четыре немолодые сестры милосердия. Одни по очереди смачивали и прикладывали стерильно белое полотенце ко лбу роженицы и тихо говорили что-то, две другие, врачи по образованию, были не столь беспокойны, они лишь беспристрастно выполняли свою работу. На лицах последних не было ни единой эмоции, лишь глубокая сосредоточенность и чёткое обдумывание действий. Спустя мучительно длинных полтора часа в больничном отделении приюта, помимо суетливого перешёптывания акушерок и тяжёлого дыхания полуживой роженицы, послышался плач. Одна из сестёр взяла малыша на руки и поднесла к измученной матери. На лице второй дрогнула неказистая улыбка. Она протянула к мальчику дрожащие руки, покрытые синей паутиной взбухших вен, и осторожно прижала к своему исхудавшему телу. Малыш смолк. На его лице было столько забавных эмоций, что мама тихонько рассмеялась. Сёстры, окружавшие её кровать радостно заулыбались. Одна из женщин, видимо, самая старшая, тихо, но твёрдо спросила: — Как Вы его назовёте? Какое-то время в комнате стояла полная тишина, сквозь которую пробивалось лишь напряжённое сопение ребёнка. Новоиспечённая мать протянула малыша одной из сестёр. Глаза, с любовью смотревшие на мальчика, явно принадлежали человеку, видевшему в своей короткой жизни столько горя и несправедливости, сколько видел не каждый старик. Сейчас в них было только облегчение, а в сердце чувство выполненного долга. Меропа Мракс сделала в этой жизни всё, что могла. Жаль только не всё, что хотела. — Том, — едва слышно прошептала девушка, — Том Марволо Реддл. С этими словами послышался вязкий тяжёлый выдох, рука, цвета грязного снега, в последний раз дёрнулась и плавно опустилась, а глаза застыли, бездумно глядя на сына. Мальчик, будто бы понимая, что только что оборвалась его единственная надежда на счастливое будущее, заплакал, громко и отчаянно. Он изо всех сил тянул пухлые ручки и неподвижному телу, намертво приковав взгляд к бледному лицу матери. Сёстры милосердия скорбно переглянулись. Сколько их было, молодых девушек без надежды и стремлений? Сколько душ покинуло этот мир в стенах приюта Вула? Они давно сбились со счёта. Две женщины, не сговариваясь, направились к чёрному ходу, ведущему во двор. Скоро в тускло освещённой комнате от стен будет отскакивать эхо тяжёлых шагов сторожа, который уже много лет выполнял незамысловатые обязанности могильщика. А пока, оставшиеся помощницы, не проронив ни слова, уносили кричащего и нервно дёргающегося мальчика от единственного родного человека. На тело матери был брошен последний отчаянный взгляд тёмных глаз. О, как счастлив был бы малыш, если бы сейчас незнакомая женщина, от которой жутко пахло хлоркой и металлом, просто развернулась, подошла к кровати и положила его к ней. К маме. Но чуда не произошло. В глазах всё ещё стоял образ неподвижного, безмолвного тела, но её запах исчез вслед за скрывшимся из вида дверным проёмом. Мальчик беспомощно приоткрыл рот, словно пытаясь позвать на помощь. Ничего не произошло. Они шли всё дальше и дальше по коридору, и с каждым шагом надежда умирала в детской душе. Собрав все свои силёнки, маленький Том крикнул. Женщины испуганно отшатнулись, но не звук был тому причиной. Прямо перед ними с грохотом хлопнула тяжёлая дубовая дверь, ведущая в соседнее крыло. Такую сквозняком не то что не закроешь, на сантиметр не сдвинешь. Обе озадаченно переглянулись, затем посмотрели на мальчика. Он всхлипывал, уткнувшись в острое, но тёплое плечо. Одна из сестёр осторожно коснулась холодной железной ручки и с силой потянула дверь на себя. Та, нехотя и с противным скрипом, поддалась. Обе женщины пытливо заглянули в образовавшийся проём. В коридоре напротив не было никого. Более того, даже звуки мирно посапывающих в кроватях сирот не просачивались сюда. Очевидно, снаружи дверь захлопнуть не могли. Но не могла же она сама по себе закрыться?! В любом случае, сейчас об этом думать не хотелось. За шесть лет работы в приюте Тиффани и Марта не то что бы привыкли к неожиданностям и странностям, просто научились не обращать на них внимания или притворяться, будто их и не было. Кроме того, несмотря на такой круговорот событий, на дворе всё ещё был Новый Год. Это, конечно, не Рождество, но поздравить друг друга и поужинать всё же стоило*, так что обе девушки решили не портить праздник и просто притвориться, что ничего не произошло. Хотя, кого это успокаивало? Только их самих. Как только сёстры переступили порог ясельной комнаты, Марта осторожно положила малыша в одну из многочисленных детских кроваток. Судорожная попытка открыть глаза не увенчалась для него успехом, и мальчик продолжил беспокойно посапывать себе под нос. Девушки поспешили к выходу, нужно было хоть как-то отвлечься от событий сегодняшней ночи. Лучшим помощником в этом деле на протяжении уже многих лет для них был алкоголь и отзывчивые подруги. Дверь натянуто скрипнула и закрылась. В чёрной пустоте комнаты была лишь одна дыра — залитое серебром окно, слой за слоем покрывающееся хлопьями новогоднего снега. Тишина здесь просачивалась в каждый угол, в каждую кроватку, испуганно отскакивая лишь от двери, за которой были слышны голоса и музыка. Под покровом ночи спал маленький Том. Сегодняшние сновидения не уставали напоминать ему о том, что его первый День Рождения стал последним днём жизни его матери. Мальчик нервно ёрзал, пытаясь отогнать навязчивый образ, но он упорно возвращался. Холодный свет окна озабоченно заглянул в его детское личико. На душе малыша вдруг стало намного спокойнее, тонкий женский силуэт огорчённо отступил вглубь сознания и Том погрузился в крепкий сон. Если бы кто-нибудь знал, насколько важной и значимой является эта ночь… Хотя… Сделал бы он что-нибудь? Вряд ли. Он бы просто сел на крыльцо приюта с чашкой горячего какао в руках и тихо покачивался из стороны в сторону в такт падающим снежинкам.