Моя борьба

Перед глазами мелькали размытые серые пятна. Их цвет удивления не вызывал — Том уже не помнил, когда в последний раз ему снился цветной сон, а вот форма вызывала интерес. Тот, кто создавал подобные сны явно не заботился об их отчётливости, ведь просто для того, чтобы понять является ли очередной серый комок человеком или чем-то другим, приходилось прилагать максимум усилий. Сколько раз Том пытался вычленить из этого безумия хоть что-то вразумительное? Он уже давно сбился со счёта. Кроме того, он никак не мог понять, что же такого важного он пытается разглядеть в своих снах? Какую вообще могут приносить пользу бесконечные мелькающие картинки? Кроме него самого ответ вряд ли кто-нибудь найдет. Очередной серый сгусток метнулся в сторону и замер, будто ожидая, пока на него обратят внимание. Том вопросительно посмотрел на него, если слово «смотреть» вообще применимо во сне. Неожиданно пятно стало принимать очертания человека. Более того, не просто человека — женщины. С плеч серым водопадом спускались лохматые волосы, на едва ли не белом лице проступали грубые, но до мурашек знакомые линии. И глаза, застывшие в немом вопросе. В данный момент они были чётким отражением взгляда самого Тома. «Кто ты? Откуда я тебя знаю?» — отчаянно носилось в голове мальчика. Вдруг женщина вздрогнула и начала беспокойно оглядываться. Она наклонилась, обхватила белыми руками голову и стала неистово трясти ей. Мальчик рванулся вперёд, будто надеясь чем-то помочь, но его будто пригвоздили к одной точке. Самое странное, что Том прекрасно понимал, что спит, что всё это нереально, но от осознания этого факта желание что-то сделать для этой женщины не притуплялось ни на грамм. Внезапно мальчик понял, что так напугало её. То, чего он сам боялся, что он ненавидел до глубины души. Этот треклятый звонок. Всё вокруг с немыслимой скоростью стало сворачиваться, словно гастрольный театр после выступления. Последнее, что увидел Том были испуганные серые глаза, смотрящие как бы сквозь него. В окно с неслыханной дерзостью ломилась целая копна солнечных лучей, а в ушах с такой же «тактичностью» назойливо звенел колокольчик, хотя сейчас это больше напоминало набат. Том не помнил ни одного дня, когда ему бы до дрожи в руках не хотелось швырнуть подушкой в это жалкое подобие музыкального инструмента. Кто вообще придумал будить детей колокольчиком?! Но, как бы мальчику не хотелось продолжить просмотр своего странного сна, встать всё же пришлось. «С таким режимом я только в гробу отосплюсь», — мысленно прошипел ребёнок. Ещё с первым звуком, хоть немного напоминающим звон, в комнатах поднималась привычная возня. Сказать, что это раздражало — ничего не сказать. Это бесило, выводило из себя и ещё миллион подобных выражений. Самым несносным было то, что эта толкотня начиналась каждое утро! Каждое! Неужели так сложно привыкнуть, что звенит звонок, затем все одеваются, заправляют кровати и идут умываться?! Неужели нельзя хоть одно утро сделать всё спокойно, быстро и без лишнего шума?! Нет, нужно делать всё с гамом, топотом и дурацкими разговорами! От всей этой ежеутренней суеты хотелось завыть волком и биться головой об стенку, но, к сожалению, на это времени не было. Том ещё после первой недели в отделении дошкольников уяснил, что если ты не первый на очереди к раковинам, то можешь попрощаться с нормальным днём. Дело в том, что умывальниках стояли стаканы с зубными щётками, каждая из которых была подписана. Нетрудно представить, на что были готовы дети ради «добывания» данных предметов личной гигиены. Если говорить вкратце: умывается сильнейший. Кроме того, тот, кто оставался в этом злополучном месте последним, автоматически превращался во временного уборщика данного помещения. Такого, надо сказать, даже врагу не пожелаешь, особенно учитывая то, что воспитатели не брали данный факт во внимание, так как считали, что их замечательные детки каждое утро убираются вместе, в упор не замечая, что на завтрак опаздывает лишь один человек. В итоге, весь день ребёнка превращался в цепочку домино и состоял из замечаний и наказаний за опоздания. Проведя один день таким образом, Том решил, что больше никогда так не ошибётся, а какой выход? Правильно, приходить самым первым. Это было непросто, учитывая фатальную ненависть к «будильнику» и любовь поразмышлять о жизни, но на что только не пойдёшь, чтобы не запятнать свою репутацию. Казалось бы, какая репутация у девятилетнего мальчика, общающегося по большей части только с самим собой? А, оказывается, есть, и Том с каким-то фанатичным трепетом относился к ней. Ему доставляло немыслимое удовольствие только мысль о том, что его уважают и даже боятся (правда, второе относилось только к малолеткам). Дело в том, что приблизительно год назад с Реддлом произошёл весьма необычный случай. Он и раньше замечал косые взгляды со стороны воспитателей и некоторые странности, происходящие вокруг него, но то, что приключилось той весной было чуть ли не пиком необъяснимого. В апреле прошлого года в приют стала наведываться соседская собака. Хозяева готовились к переезду и часто выпроваживали питомца погулять, чтобы не путался под ногами, и умная собака, догадываясь о хлещущей через край щедрости детишек, каждый вечер, во время прогулки дошколят, ковыляла к чугунным воротам. Воспитатели не раз выставляли незваную гостью, но это её не останавливало, ведь догадки оправдались — дети не задумываясь отдавали свои пищевые сбережения, оставшиеся после завтрака и обеда, лишь бы только погладить хитрую мордашку. Каждый раз, во время этого акта щедрости, Том находился с группой школьников в гостиной, где они обычно проводили весь вечер, и с интересом наблюдал за ежевечерним прикормом, как любили выражаться воспитатели, «шелудивой дворняги». Один раз, когда Реддл по своему обыкновению стоял у окна, а дошколята носились вокруг собаки, кто-то из малышей споткнулся и начал падать, но, в попытке сохранить равновесие, схватился за первое, что попалось под руку. Этим первым была собака. Животное инстинктивно ощетинилось и попыталось укусить нерадивого ребёнка. Тут в процесс вмешались воспитатели. Вид грозно приближающихся и что-то кричащих людей подлил масла в огонь. Собака стала угрожающе лаять на нянек, периодически смыкая челюсти на, к счастью, плотной куртке ревущего малыша. Ситуация принимала опасный оборот. Вид разъярённого зверя, трясущего ребёнка, как куклу, одновременно пугал и завораживал Тома. Это было такое странное, почти невесомое чувство облегчения и злобы. Мозг принуждал к действию, требовал помочь, но сердце… Сердце билось столь же ровно и спокойно. К окну один за другим стекались остальные школьники. Кто-то испуганно отскакивал, едва увидев мрачную картину за окном, кто-то уже нёсся по коридору с твёрдым намерением помочь. Постепенно на улице образовалась целая толпа людей, но пса это не пугало. Зверюга бешено лаяла и скалила жёлтые клыки. К ребёнку она почти не притрагивалась — всё её внимание занимало столпотворение людей. Тяжёлой, но стремительной поступью к месту происшествия шагал сторож. На его плече холодно блестело ружьё. Несколько воспитательниц бросились к мужчине, спешно объясняя, что-то про то, что собака чужая, а лишних денег на выплаты компенсации у приюта нет. Вся эта ситуация раздражала Тома до дрожи в пальцах. Эти бешено носящиеся вокруг да около нянечки, ревущие дети и бесшабашно рвущиеся на выручку старшеклассники. Больше всего мальчика злил он сам. Вот, глядите! В комнате сидят только трясущиеся, как осиновый лист первоклашки и он. Стоит и смотрит в окно, как истукан. Злость нанизывалась на его сердце, как бусины на верёвочку — за одной другая, за второй третья… Но верёвочка не бесконечна. Ногти до крови надавили на внутреннюю часть ладоней, глаза полыхнули недобрым огнём, в душу бешеным потоком рванула ярость, захватывая каждый уголок, каждую частичку его сознания. Всё вокруг будто замерло. И голоса за окном, и безумный лай и отчаянный плач. Воспитатели и сторож заметили, что в наступившей тишине слышны только их голоса. Они удивлённо замолчали и посмотрели в сторону собаки. Та не лаяла, не скалилась, не трогала детей. Она просто шла вглубь двора. Дети испуганно молчали. Кто-то всхлипнул, на него тут же устремилась череда взглядов. Но животное не изменило своей траектории. Собака упорно шла куда-то вперёд. К окну. За приступом слепой злобы Том не сразу заметил наступившую тишину. Какое-то время ему даже казалось, что это у него в голове. Но нет. Сквозь оконное стекло чётко прорисовывалась точёная морда виновника происшествия. Мальчик сперва испуганно отшатнулся, будто очнувшись, но животное не шевельнулось. Собака упрямо смотрела прямо на Реддла. Это было действительно жутко. На восьмилетнего мальчика одновременно глазел чуть ли не весь приют, но самым устрашающим был острый блеск в чёрных звериных глазах. От него хотелось спрятаться, убежать, но Том не отводил взгляда. Странно, но то же самое чувствовала и собака. Она как будто ждала чего-то. Неожиданно мальчику в голову будто ударило что-то. Он вдруг понял, чего от него хочет животное. Но осознал он это явно не сам. Как будто это было что-то вроде… Инстинкта? Озарения? Он не знал. Том просто действовал. «Уходи», — мысленно сказал мальчик. Откуда он знал, что пёс его послушается? Что вообще им двигало? Эти вопросы будут мучить его ещё долгие годы. Собака развернулась и быстрой рысью, не обращая внимания ровным счётом ни на кого, двинулась в сторону ворот. Казалось, что если сейчас перед её мордой упадёт увесистый кусок мяса, она и глазом не моргнёт. Больше её не видели. А вот на Томе отголоски тех дней более чем отразились. Шутка ли — большая часть приюта своими глазами видела, как восьмилетний мальчик взглядом заставил разъярённое животное убраться восвояси. Кто-то его боялся, кто-то уважал, кто-то постоянно приставал с расспросами. Особенно эта тема затронула двух старших воспитательниц — Тиффани и Марту. Они то ли сторонились его, то ли приглядывались. Сказать честно, такое обилие внимания порядком утомляло, ведь мальчик с детства привык быть в тени, но нужно уметь вычленять плюсы отовсюду, поэтому Том старался поддерживать свою репутацию «загадочного укротителя зверей» — мало ли что. Что ж, это было небольшое лирическое отступление. В итоге Том сейчас второпях заканчивал утренний процесс чистки зубов и умывания. Отдавшись воспоминаниям, из его головы совсем вылетела причина необходимости раннего прихода к раковинам. Из коридора уже слышался топот и невыносимый гам. Нужно было выскочить из уборной быстрее, чем дети шумным потоком хлынут сюда, иначе потом сквозь толпу не протиснуться. Том впопыхах кинул зубную щётку в стакан и что есть сил рванул к выходу. Выбежать он успел, как в Голливудских фильмах — в последнюю секунду. Теперь можно было спокойно наслаждаться своей отчуждённостью от общей возни, и не спеша направляться в сторону столовой. Кстати, тот факт, что на утренних процедурах его никогда не было (хотя он явно умывался — воспитательница проверяла каждого на утренней линейке), а на завтрак всегда приходил первым, добавлял загадочности его персоне. Сложно выразить, насколько забавляли Тома восхищённые перешёптывания за его спиной. На завтраке всё прошло на удивление обыденно и спокойно. Если не считать перловую кашу, которую Реддл просто на дух не переносил. На самом деле были и другие неприятные вещи, правда они уже давно входили в категорию «обыденное». Такими вещами были не на шутку разбушевавшиеся феечки за соседним столом. Для Тома (и не только для него) они были хуже любой перловки. Собственно, кто это такие? В приюте существовало неписанное деление на категории. Никто уже и не помнил ни когда это началось, ни кто это придумал, но большинство подозревало, что всё началось именно с ненавистных феечек. Пожалуй, о них стоит рассказать в первую очередь. Представьте такую картину: на соседнюю улицу переехала какая-то семья. Допустим, молодожёны (хотя, кто сунется в такую дыру). Вы сразу же увидите толпу детей, которые в мгновение ока прильнут к стеклу и начнут бурно обсуждать происходящее. Смесь писклявых голосков и восторженных воплей, вздохов, охов и ахов разносится по всему приюту ненавистной лавиной. Если прислушаться к этому гаму, можно разобрать обрывки фраз, вроде: «Мне нравятся его усы!», «Я хочу себе такую маму!», «Какой у них кот!». Я даю стопроцентную гарантию, что и ночью эти надоеды не дадут вам покоя своими разговорами. Но самым отвратительным является их воистину непоколебимая вера в счастливое будущее и ежевечерние приторно-пафосные речи на тему того, что не нужно сдаваться, нужно идти до конца и т.д. и т.п. За эту назойливую веру в то, что придёт добрый волшебник и всем поможет их и прозвали «феечками». Как ни странно, протеста у них это прозвище не вызвало. Помимо этих «счастливчиков» в приюте были крестьяне, волкодавы и росомахи. С первыми дело обстояло очень просто — это была основная масса жителей приюта. Они не были, как говорится, ни чёрными, ни белыми. Просто люди. А вот волкодавам их прозвище дали не зря. Это были небольшие группки старшеклассников, стабильно терроризирующих окружающих. Это могли быть, как безобидные выходки, вроде пролитых на тетради чернил, так и действительно опасные, как, например, избиение «в тёмную» (правда, такое случалось редко и только с теми, кто чем-то очень насолил верхушкам волкодавов). Этих жутковатых на вид озлобленных зверюг побаивались даже воспитатели. Исключением, пожалуй, были только росомахи. Эту группу составляли исключительно одиночки. Кстати, и здесь прозвище подобрано максимально точно. Росомаха предпочитает жить отдельно от всех и не высовываться, но если ей чем-то не угодить или приставать — она порвёт в клочья. Одиночек не интересует общественная жизнь приюта, им буквально плевать на всех и вся. Чаще всего росомахами становились старшеклассники, которые поняли, что все радужные надежды рано или поздно рушатся. В этом плане Том был действительно исключением. Все считали его чистой росомахой, несмотря на возраст. Самым младшим приверженцам этой «касты» было лет четырнадцать, но никак не девять. Это было своеобразной приправой в ореол загадочности мальчика. Вернёмся в настоящее. После относительно скудного завтрака (особенно если ты не переносишь основное блюдо) по расписанию шла утренняя линейка. Обычно на ней не происходило ничего существенного — обыденная перекличка и проверка личной гигиены. Возможно ребята вели бы себя на ней немного свободнее, если бы на месте воспитательницы не стояла миссис Арчибелд. Даже волкодавы предпочитали обходить эту особу стороной, ведь она славилась фанатичной любовью к дисциплине и любое отклонение от неё вызывало опаснейший приступ гнева, а если ты стал виновником нарушения порядка больше одного раза — ты не жилец. Эта зверюга сделает всё, чтобы ни её глаза, ни глаза кого-либо из обитателей приюта больше не встретились с твоими. Казалось бы, какие проблемы с обожательницей дисциплины могут быть у мальчика, которой опоздал раз в жизни, да и то в дошкольном отделении? Однако ж они были. Непонятно по какой причине не было в приюте человека, к которому миссис Арчибелд цеплялась больше, чем к Тому Реддлу. Он выполнял все веления воспитателей от и до, безукоризненно и беспрекословно, и остальным работникам оставалось только удивляться настойчивости воспитательницы в стремлении сплавить несчастного ребёнка. Хотя, поговаривали, что подобные действия объяснялись своеобразным «заговором» миссис Коул (об этой необычной женщине вы узнаете позже) и миссис Арчибелд против Тома, но мало кто в это верил. К счастью, сегодня эта жутковатая особа находилась в хорошем расположении духа, так что линейка прошла без происшествий. На уроках Тома будто и не было. Он всегда сидел настолько тихо и недвижимо, что у учителей вошло в привычку как бы не замечать мальчика. А что такого? Учится он превосходно — чуть ли не все контрольные на отлично пишет, детей не задирает, да и вообще не высовывается. Так чего на него время тратить? Так что эта часть дня была самой долгой и нудной. Учиться Том любил, а вот по пять часов в день сидеть и слушать, как косоглазая дамочка что-то бубнит себе под нос, было невыносимо. После обеда по своему обыкновению шла прогулка, пожалуй, самая чудесная часть опостылевшего расписания. Это были два часа в день, ради которых стоило жить. У Тома никогда не было чётких планов на время прогулки, так что получался своеобразный маленький сюрприз каждый день. Иногда мальчик подумывал, что, наверное, только из-за этой маленькой радости он не стал овощем, с изысканным чувством безразличия взращенным в стенах этого заведения. Наверное, об этих прогулках стоит поговорить немного позже, ведь более важной части в жизни мальчика пока ещё не было. Далее шли не слишком важные составляющие графика. Три с половиной часа дополнительных занятий, а у кого их не было — куча времени, чтобы сделать домашнюю работу. Кстати, несмотря на довольно скудное питание и одежду, денег на учителей для преподавания в кружках где-то наскребли. Сначала Том до дрожи хотел играть на каком-нибудь музыкальном инструменте, потом его стало тянуть к живописи, немного погодя — к сочинительству, но все свои желания он держал при себе, тщательно взвешивая все за и против нового увлечения. В конце концов на вопрос их классной воспитательницы миссис Палмер, не хочет ли он заниматься в каком-либо кружке, он ответил отрицательно. С тех пор иногда в ночной тишине раздавались едва различимые нервные вздохи и даже всхлипы. Том никак не мог простить себе этой трусости. Он даже не понимал по какой причине отказался, он ведь столькому хотел научиться! Наверное, он не хотел каким-либо образом менять свой образ жизни. Том не любил перемен. Более того, он действительно их боялся. Но иногда ему снился огромный зал, полный людей, замерших в ожидании чего-то прекрасного. И он, стоящий посреди этого великолепия, уверенно держащий в руках новенькую скрипку. Взмах — и вот по залу льются невероятные звуки, с легкостью выходящие из-под руки маэстро. Можно, наверное, сказать, что это сон самоуверенного и дерзкого человека, но нет. Это просто осторожная мечта маленького мальчика, не желающего показать своей слабости. Вечернее чтение после ужина всегда казалось Тому чем-то таинственным и завораживающим. Казалось бы, что такого в обычном времяпровождении за книгой? Но это было действительно замечательно. Пожалуй, если бы не окружающее его стадо недодетей, это время могло сравниться и даже соперничать с прогулкой. Но вокруг бегал табун малявок, а старшие по-тихому рубились в картишки. Но, вот только, «по-тихому» относилось к нелегальности данного занятия и было совершенно неприменимо к уровню децибел во время этого процесса! Правда, вся эта орава затихала на пару минут, когда из коридора доносились твёрдые шаги Арчибелд, но это не особо помогало. В итоге, данный отрезок расписания по назначению использовали исключительно росомахи, да и то не все. Под конец этого бедлама Том едва ли прочёл три страницы, ни о каком сосредоточении не могло быть и речи. Кстати, отчасти это послужило причиной его катастрофического недосыпа, ведь дела мальчик привык доводить до конца, а в особенности это касалось книг. Так что после вечерней линейки начиналась насыщенная и, к счастью, тихая ночь. Сегодня странная женщина не пришла. Зато перед глазами весело плясали чёрно-белые фантазии из книги, так уютно расположившейся под подушкой. Наверное, именно этого не хватало сейчас мальчику. Капельки тепла и беззаботности.