Просто Гарри

Зелёный свет в Тайной комнате пульсировал в такт сердцебиению, отбрасывая длинные, извивающиеся тени на стены, покрытые чешуёй вековой слизи. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным сыростью и смертью, и каждый вдох давался с трудом — словно лёгкие наполнялись не кислородом, а чем-то ядовитым и затхлым. Драко сидел на полу, прижимаясь спиной к холодному камню, и смотрел на свои руки. Он не помнил, как долго здесь находится. Время потеряло смысл — оно сжалось до размеров этой комнаты и лежащего у ног тела. Гермиона Грейнджер смотрела в потолок широко открытыми глазами, и в них не было ничего, кроме пустоты. Она разливалась по залу, просачиваясь в душу Драко, пожирая всё, чем он был. Его руки были в крови. Малфой смотрел на них и пытался вспомнить, как это произошло, найти в голове хоть что-то — движение, звук, крик. Но там была только густая, вязкая темнота, заполненная шёпотом на парселтанге. Драко сжал пальцы, чувствуя, как подсыхающая кровь трескается на коже. Он хотел стереть её, но не мог пошевелиться. Тело не слушалось — оно всё ещё принадлежало не ему. Или, наоборот, впервые принадлежало тому, кем он был на самом деле. — Драко. Голос Снейпа прозвучал тихо, приглушённо, но вязкая тишина взорвалась в ответ оглушающим эхо. Драко вздрогнул и поднял голову, хоть это потребовало от него всех остатков сил. Крёстный стоял на пороге, и его лицо было белым, как полотно. Он смотрел на тело Гермионы, на руки Драко, и в его глазах читался ужас, который он старательно пытался спрятать за привычной маской спокойствия, но не мог. — Я ничего не помню, — прошептал Драко, и его голос сорвался, превратившись в хрип. — Я не хотел этого. Я пытался ему помешать. Снейп шагнул вперёд медленно, осторожно, словно он приближался к раненому зверю. Он опустился на корточки рядом с Драко, и его рука легла на плечо крестника. Пальцы дрожали — Драко почувствовал эту дрожь кожей, даже сквозь ткань рубашки. — Я знаю, — голос Снейпа был ровным, но в нём слышалось то, что он никогда не позволял себе показывать. Страх. Не за себя — за мальчика, который сидел перед ним, перепачканный кровью, с пустыми глазами. — Я не знаю, как оказался здесь, — Драко смотрел на свои руки, не в силах отвести взгляд. Кровь уже начала темнеть, въедаясь в линии на ладонях, и ему казалось, что она останется там навсегда. — Он захватил мой разум, сказал, что даст мне силу. Что я смогу защитить его. Гарри. А потом… я не помню. Я не понимаю, как оказался здесь. — Это не ты, — Снейп сжал его плечо почти до боли. — Ты слышишь меня, Драко? Это не твоя вина. Это чудовище. Оно жаждет крови и манипулирует разумом наследников, чтобы получить своё. Но это не твоя вина. Драко хотел ответить, но слова застряли в горле. Он только смотрел на тело Гермионы, на её открытые глаза, на разметавшиеся по каменному полу волосы, слипшиеся от крови будто уродливые змеи, и чувствовал, как пустота внутри него становится всё больше. Она пожирала всё — страх, боль, отчаяние, оставляя только одну мысль, холодную и ясную: он убил. В коридоре послышались тяжёлые шаги. Драко узнал их раньше, чем увидел того, кто шёл. Снейп поднял голову, и его лицо исказилось от гнева. Люпин появился из темноты, сжимая в руке свиток пергамента. Карта Мародёров. Он остановился на пороге, и его взгляд скользнул по комнате — по зелёному свету, по стенам, по телу на полу, по Драко, сжавшемуся у камня. В его глазах мелькнуло что-то угрожающее — ужас, неверие, боль, — но он быстро взял себя в руки. — Северус, — начал он, но Снейп уже поднялся, заслоняя собой Драко. Его мантия взметнулась, как крылья летучей мыши, и в этом движении было столько ярости, что Люпин невольно отступил на полшага. — Мерзкая шавка! — голос Снейпа был низким, шипящим, пропитанным бешеной, неконтролируемой злобой. — Как ты посмел ворваться в мой кабинет!? Украсть мои вещи!? — Я искал правду, — Люпин сжал карту, принадлежавшую ему по праву. — Я видел, что происходит и должен был знать. — Ты ничего не видел! — Снейп шагнул вперёд, и его палочка оказалась на уровне груди Люпина. — Ты понятия не имеешь, что здесь произошло! Ты пришёл сюда со своими догадками, со своей проклятой картой, и думаешь, что имеешь на это право!? — Я знаю, что она мертва, — Люпин не отступил, хотя его голос дрогнул. — Я знаю, что он здесь. Я знаю, что он — наследник Слизерина. И я знаю, что Василиск… — Он не убивал! — голос Снейпа сорвался на крик, и эхо заметалось под сводами комнаты. — Это сделало чудовище! Ты слышишь меня, Люпин? Он не помнит! Он не хотел этого! Он боролся с этим всю свою жизнь, а ты приходишь сюда и смотришь на него так, будто он — преступник! — Ты не можешь этого знать наверняка, Северус — Люпин шагнул вперёд, и его голос стал жёстче и увереннее. — Никто не может. — Я знаю, — раздался голос из темноты. Они обернулись одновременно. Гарри стоял в проходе, и его лицо было белым, как полотно. На нём были только больничные брюки и рубашка, наспех накинутая на плечи, слегка прикрывающая бинты, проступающие сквозь тонкую ткань. Он дрожал, опираясь на стену, и на его груди, там, где ожоги расходились багровыми ветвями, пульсировал отражённый от влажных стен зелёный свет — в такт его сердцу, в такт дыханию самой комнаты. Он прошёл через весь замок босой, едва живой, ведомый только жаром перстня на пальце. И сейчас он стоял здесь потому, что был отчаянно нужен тому, кого любил. — Гарри, — выдохнул Люпин удивлённо и болезненно. — Ты не должен… ты должен быть в больничном крыле. Ты же едва не умер. Мадам Помфри сказала… — Она ошиблась, — Гарри шагнул вперёд. Каждый шаг отдавался болью в груди, каждый вдох давался с трудом, но он шёл. — Я здесь потому, что нужен ему. И я знаю, что он невиновен. Он посмотрел на Драко. И в этом взгляде было всё — любовь, тревога, решимость, боль и уверенность. Люпин увидел этот взгляд и замолчал. Он узнал его. Он видел такой же взгляд много лет назад — когда Лили смотрела на Джеймса, когда он сам смотрел на Нимфадору, когда любой человек смотрит на того, ради кого готов на всё. И Драко словно прорвало. Он забыл о крови на руках, о теле Гермионы, о голосах Снейпа и Люпина. Он забыл обо всём. Он видел только его — живого, с трудом удерживающегося на ногах, но пришедшего к нему, потому что он нуждался в нём. Потому что он чувствовал. Потому что он любил. — Гарри! — Драко рванулся вперёд, схватил его за руки, осмотрел лицо, грудь, босые ноги, шрамы. Его пальцы дрожали, когда он касался бинтов, когда чувствовал, как пульсируют ожоги под тонкой тканью. — Ты… как ты… мадам Помфри сказала… она сказала, что ты можешь не… — Я здесь, — Гарри сжал его пальцы, чувствуя, как перстень обжигает кожу на его руке, пульсируя в такт сердцу. — Я жив. Я пришёл. Драко обнял его — крепко, отчаянно, не обращая внимания на бинты, на перевязки, на то, что Гарри вздрагивал от боли при каждом движении. Он прижимал его к себе и чувствовал, как бьётся его сердце — живое, сильное, пылкое. Чувствовал, как поднимается и опускается его грудь, как тепло его тела пробивается сквозь холод подземелья. И это было единственное, что имело значение. Гарри жив. Гарри рядом. Гарри пришёл. — Не смей больше умирать, — прошептал он хрипло. — Не смей оставлять меня. — Никогда, — ответил Гарри, и Драко до боли в костяшках вцепился в плечи Гарри, словно пытаясь удержать саму жизнь. Люпин смотрел на них, и его лицо медленно менялось. Словно пришло осознание, понимание и сочувствие к двум мальчишкам, которым пришлось пережить то, с чем не под силу справиться даже многим взрослым и сильным волшебникам. — Я знаю, каково это, — сказал он едва слышно, почти шёпотом. — Носить в себе нечто чудовищное. То, что ты не выбирал. То, что может вырваться в любой момент и уничтожить всё, что ты любишь. Гарри поднял голову, не разжимая объятий. Его руки обнимали Драко, закрывая его собой, защищая от взглядов, от слов, от всего мира. — Вы тоже? Люпин медленно кивнул. В зелёном свете его лицо казалось старым, усталым, измождённым. Он провёл рукой по лицу, и Гарри увидел, как дрожат его пальцы. — Каждую полную луну я превращаюсь в зверя, — сказал он глухо. — Я могу убить. Я могу покалечить. Я не выбирал это. Меня укусили, когда я был ребёнком. Я никому не желаю такой судьбы. Но это часть меня. И я живу с этим каждый день. Каждую ночь, когда луна восходит, я молюсь, чтобы никого не было рядом. Чтобы никто не пострадал. И каждое утро я просыпаюсь и боюсь узнать, что случилось, пока я был не в себе. Он посмотрел на Снейпа, и в его глазах была боль, которую он не мог скрыть. — Я знаю, что значит бояться себя, Северус. Я знаю, что значит просыпаться и не помнить, что сделал. Я знаю, что значит смотреть на свои руки и не узнавать их. Ты думаешь, я не понимаю, что сейчас чувствует Драко? Я понимаю. Лучше, чем кто-либо. — Вы сможете помочь? — спросил Гарри с отчаянной мольбой. — Должен быть способ остановить это! Люпин перевёл взгляд на Драко, который всё ещё прижимался к Гарри, словно тот был единственным якорем в этом море ужаса. Он смотрел на их сплетённые руки, на то, как Гарри закрывает Драко собой, даже едва держась на ногах. — Я буду молчать, — сказал он наконец спокойно и твёрдо. — Произошедшее в этой комнате останется между нами. Я знаю, каково это — когда тебя судят за то, что ты не выбирал. Когда тебя ненавидят за то, что ты не можешь контролировать. Я не допущу, чтобы это случилось с тобой, Драко. Он шагнул вперёд, и его взгляд стал тяжёлым, почти ощутимым. — Но мы должны найти способ, — повторил он. — Мы должны остановить это чудовище, пока оно не погубило всех нас. Любыми способами. Он развернулся и вышел, не оглядываясь. Его шаги стихли в коридоре, и в Тайной комнате снова стало тихо — только зелёный свет пульсировал в такт их сердцам, да вода где-то в глубине стен шептала что-то на древнем, забытом языке. Снейп стоял, глядя ему вслед, и его лицо было непроницаемым и жёстким. Гарри заметил, как дрожат его пальцы, как он сжимает палочку, словно ищет опору. — Он не будет помогать, — сказал Снейп раздражённо. — Он будет наблюдать, надеяться, что вы справитесь, смотреть, как вы боретесь, и верить, что вы победите. Но если вы не сможете… он приведёт тех, кто сможет. Сириус наверняка уже знает обо всём. — Сириус Блэк? — Гарри посмотрел на него, и его голос стал тяжелее. — А значит, и авроры. Снейп медленно кивнул. — Люпин не взял бы карту без веской причины. И если он понимал, что происходит и где нас искать, то Блэк, скорее всего, тоже. Они всегда были… близки. Слишком близки, чтобы скрывать друг от друга такое. — Значит, у нас есть время, — подытожил Гарри, и его голос снова стал ровным, холодным. — Но не так много. Что будем делать? — Уходите, — ответил Снейп. — Сейчас. Пока никто не знает. Я спрячу её так, чтобы выиграть немного времени. Оставлю в Запретном Лесу, чтобы всё выглядело как несчастный случай. Вы оба не должны предпринимать ничего без моего ведома, это ясно? — А если они не поверят в несчастный случай? — спросил Гарри. Снейп усмехнулся — горько, безрадостно, и в этой усмешке была вся усталость человека, который слишком много раз видел, как рушится то, что он пытается защитить. — Поверят, — ответил он. — Потому что правда намного ужаснее. Никто не захочет верить, что в Хогвартсе пробудился Василиск, а наследник Слизерина потерял над ним контроль. Им проще принять смерть от клыков оборотня или лап акромантула. Они будут цепляться за эту ложь, потому что правда никому не нужна. Нужен контроль и простое решение. Он подошёл к телу Гермионы и опустился рядом, закрывая ей глаза — бережно, осторожно, словно она всё ещё могла чувствовать. Его плечи были напряжены, и Гарри видел, как он дрожит, хотя лицо оставалось непроницаемым. — Идите, — сказал он, не оборачиваясь. — Возвращайтесь в больничное крыло. И не высовывайтесь, пока я не дам знать. Драко подхватил Гарри под руку, и они вышли в коридор. Каждый шаг давался Гарри с трудом — боль в груди пульсировала в такт сердцу, а ноги подкашивались, но он держался, потому что Драко держался за него. Малфой снял с себя ботинки и заставил Гарри обуться. От этого жеста неуклюжей заботы сердце внезапно наполнилось парадоксальным счастьем и покоем. Он чувствовал только тепло возлюбленного рядом, только его дыхание, только его присутствие. И это всё, что имело значение. *** Они крались по коридорам, прижимаясь к стенам, обходя патрули призраков. Тени прятали их, а тишина, казалось, обволакивала каждый их шаг, словно сам замок понимал: этим двоим нужно уйти. — Ты не должен был вставать, — прошептал Драко, когда они остановились перевести дух. — Я знаю, — ответил Гарри нежным, заботливым шёпотом. — Но я чувствовал тебя. Перстень жёг мою руку. Я проснулся и понял, что ты в беде. Он тянул меня к тебе, и я не мог не прийти. Может, именно это и вернуло меня к жизни? Драко посмотрел на него. В тусклом свете факелов лицо Гарри казалось высеченным из мрамора — бледное, осунувшееся, но глаза горели тем самым огнём, который Драко видел в них в самые важные моменты их жизни. И он понял: Гарри действительно не мог не прийти. Как и он не смог бы остаться в стороне, если бы Гарри нуждался в нём, даже если бы сам был еле жив. Они добрались до больничного крыла. Гарри рухнул на кровать, чувствуя, как мир плывёт перед глазами, как боль, которую он сдерживал всю дорогу, накрывает его с новой силой. Драко опустился рядом на стул, и его руки обняли Гарри, прижали к себе. Его била мелкая дрожь пережитого ужаса. — Я думал, что потерял тебя, — прошептал он, уткнувшись лицом в плечо Гарри. — Я сидел там, в этой комнате, смотрел на неё и думал, что всё кончено. Что ты мёртв. Что я — убийца. Что впереди только тьма и пустота. Но ты пришёл за мной. Мерлин, как же я счастлив, что ты пришёл — Я же обещал, что всегда буду рядом, — Гарри положил руку на спину возлюбленного, чувствуя, как дрожит его тело, как бешено колотится его сердце. Драко уткнулся в грудь Гарри, обхватывая его руками так, словно боялся, что тот исчезнет, стоит только разжать пальцы. — Я испугался, — прошептал Драко. — Я так боялся, что ты умрёшь. А потом… потом я не помню ничего. Только темноту. И голос. Он был доволен. Он сказал, что это — подарок. Что он дал мне силу. Но я не хочу этой силы. Я хотел только, чтобы ты был жив. — Я здесь, — повторил Гарри, гладя его по волосам, чувствуя, как дрожь постепенно уходит, как дыхание становится ровнее. — Я жив. И я никуда не уйду. Он закрыл глаза, и перед его внутренним взором встала Тайная комната. Зелёный свет. Тело Гермионы. Кровь на руках Драко. И слова Люпина: «Я знаю, каково это — носить в себе чудовище». Люпин дал им время, но оно уже на исходе. Сириус уже знает. Авроры будут здесь. И если они не найдут способ остановить Василиска, Драко потеряет всё — свободу, будущее, жизнь. Гарри чувствовал, как внутри него поднимается холодная, спокойная решимость. Он не знал, что делать и как защитить Драко. Но знал одно: он не позволит никому отнять его. Даже если для этого ему придётся стать тем, кого он ненавидит. Даже если для этого ему придётся переступить через всё, во что он верил. — Мы справимся, — прошептал он с такой уверенностью в голосе, что Малфой на мгновение замер. — Мы найдём способ. Я обещаю. Ты — не орудие. Ты — Драко. И я не отдам тебя никому. Ни змею, ни аврорам, ни самой смерти. Драко не ответил. Он только прижался ближе, и они лежали так в ожидании рассвета, который принесёт новые страхи, новые угрозы, новую войну. Но сейчас, в эту минуту, на этой узкой неудобной койке, освещённой только светом луны, пробивающимся сквозь стрельчатые окна лазарета, они были вместе. Держались друг за друга. И этого было достаточно — пока. Тишину пронзило глухое, удовлетворённое шипение, которое, казалось, шло отовсюду сразу — из стен, из воздуха, из самой глубины замка. Драко вздрогнул, но не поднял головы. Он уже научился разбирать слова в этом звуке. «Это мой дар тебе, Наследник Слизерина… Позволь мне стать твоим орудием, и я дам тебе гораздо больше».