Среди этой ночи и всех, что последуют после нее

Кто-то из высших офицеров бурчал, что время для поездок неподходящее. Другие возражали, что подходящей некуда – с отъездом Красной Ведьмы и усатой королевы бардака в Черном Замке куда как поуменьшилось. Самый дрянной день без главных смутьянов – людей Селисы – был в стократ лучше, чем самый спокойный с ними. Большинству же и вовсе не было до отъезда Джона никакого дела. Путешествие задумали не долгим, но и не коротким – в одну луну. За месяц всадник на хорошем коне проскакал бы от одного конца Стены в другой столько раз, сколько пальцев на руке у Хобба, а то и по числу пальцев нормального человека. Но с большим обозом, груженным поклажей, дело обстояло иначе. Везти одежду, оружие и припасы к Перевертышу в Дозор у моря, конечно, было глупее глупого: единственный порт черных братьев ведал всеми грузами, которые они получали, и сам снабжал остальные обжитые твердыни. Припасы предназначались гарнизонам замков, которые им предстояло миновать по пути: Лесному Дозору у пруда, Собольему Залу, где под предводительством двух ветеранов Дозора прозябали несколько десятков одичалых, и, конечно, Шлюховнику. Больше всего сундуков с одеждой, топоров, кирок, лопат, кухонной утвари, мешков с мукой и бочек с солониной и квашеной капустой предназначалось Факелу. Там, насколько Атласу известно, солонину жевать было некому – разве что тощим крысам, если в месте, где давным-давно не ступала нога живого человека, еще остались крысы. Джон, раньше всегда обсуждавший свои планы насчет пустующих замков с высшими офицерами и с ним, на этот раз молчал, однако Атлас не сомневался, что большая часть всадников, сопровождающих обоз, и будет этой солониной давиться. Судя по их кислым рожам, они тоже прекрасно знали об этом. Все приготовления были закончены накануне вечером. В утро перед отъездом Атлас как следует накормил и напоил лошадей, укрыл их короткими шерстяными попонами и полчаса, не меньше, провозился со сбруей. Послушный черный Зверюга Джона прежде принадлежал одному из разведчиков, поэтому был привычен к частым выездам и вставал под седло послушно. Его собственная лошадка, едва почуяв на спине ремни, так и норовила вывернуть шею и цапнуть его. За это Атлас звал ее Дурой. Когда он закончил готовить лошадей, оказалось, что уже настало время выдвигаться. Он страшно обрадовался, узнав, что среди прочих из Черного Замка с ними выехал один из близнецов, с которыми он успел сдружиться еще в повозке Конви, вербовщика, забравшего их из темницы в Чаячьем городе. Впрочем, вскоре выяснилось, что едь рядом с ним хоть Рыцарь Цветов, разницы было бы немного. С самого рассвета поднялся восточный ветер, сильный и холодный, который норовил забить произносимые слова обратно в глотку и в два счета превращал всадника в бесформенное меховое чучело на лошади. Разговаривать стало невозможно – только орать. Сноу, раздающий указания, охрип уже к середине дня, сам он – и того раньше. До Дубового Щита они добрались уже в сумерках. После целого дня в седле немилосердно ломило спину и плечи. Поясницы он и вовсе не чувствовал, так она онемела, и сначала, завидев впереди руины замка, даже испугался, что не сможет самостоятельно спуститься с лошади. В конце концов ему это удалось, если неуклюжее падение на землю подобно кулю с зерном можно было назвать этим словом. Атлас никогда в жизни не исполнял менее грациозного трюка и надеялся, что остальные братья, которые сами едва слезали с коней или возились с поклажей, не заметили его позора. Дождавшись, когда кровь снова как следует разбежится по телу, возвращая задубевшим конечностям подвижность, он оглянулся вокруг и отметил, что многие чувствовали себя не лучше, чем он. Те из спешившихся всадников, что не были привычны к езде, разминали ноги и плечи, морщась от простреливающих тело судорог. Тай, крепкий угрюмый мужик с черной косой, выглядывающей из-под шапки, колотил себя кулаком по бедру. Дубовый Щит выглядел плохо. Атлас знал, что так будет – один из самых старых замков Дозора, он располагался ближе всех к Черному Замку и потому стоял пустым уже много сотен лет. Однако Атлас не думал, что дела настолько плохи. Почти все стены массивного когда-то строения давно осыпались, оголяя остовы. Уцелела лишь северная стена – та, что пустыми провалами своих окон глядела на ледовую Стену – да несколько приземистых строений, ютившихся в ее тени. - Если Тормунд и в самом деле собирается переселяться сюда со всем своим отрядом, как велел ему лорд-командующий, я ему не завидую, - сказал Эмрик и пнул торчащий из промерзшей земли обломок бревна. Под натиском сапога тот тут же переломился и осыпался трухой. - Больно кому-то нужен этот сарай. В Дубовом Щиту и в лучшие времена Дозора никто жить не желал, Отец Одичалых не дурак и знает это. – Андрес, смуглый горбун с суровым взором, оглядел руины. Руки его, и без того длиннющие, казались еще длиннее оттого, что из-за своего недуга он вечно ковылял, согнувшись в три погибели. Он говорил, что родился в Дорне, и цвет его кожи подтверждал правдивость его слов, однако говор очень уж походил на говор простолюдинов из столицы. А с лошадьми он и вовсе управлялся, будто табунщик, с пеленок разъезжавший по дотракийским степям. Атлас едва не плакал от зависти, глядя на то, с какой легкостью Андрес распрягает вверенных его заботам коней, запряженных в телеги. Дура давно бы уже откусила ему палец, вздумай он вот так похлопать ее по морде. – Ремонтировать тут нечего, только сжечь все да отстроить заново. - Одичалые, строящие замки для братьев Ночного Дозора! – заржал подошедший Кегс. – Хотел бы я посмотреть на это. А потом и на грамкинов, чистящих для нас картошку. - Может, еще и посмотришь, - серьезно ответил ему Андрес. - Сам я за последний год насмотрелся в этом краю такого, что волосы дыбом встают, и больше ничему не удивлюсь. А ты? Старик притих, притихли и остальные. В словах конюха было много правды, и от этого мороз продирал по спине. Разговаривать после таких слов всем вдруг расхотелось, и дозорные разбрелись по своим делам. Больше всего на свете Атласу хотелось завалиться спать. Кто бы мог подумать, что долгая езда выматывает так же, как полный день усердного труда? Но времени рассиживаться не было. Следовало распрячь, покормить и стреножить лошадей, собрать дров и развести огонь до того, как полностью стемнеет. С горем пополам освободив Дуру от сбруи, он пустил ее и Зверюгу околачиваться поблизости вместе с другими лошадьми. Та тут же опустила морду к земле и принялась выискивать редкие пучки жесткой травы, грозно фыркая на каждого, кто пытался потеснить ее. На ночевку было решено остановиться в одном из уцелевших строений. Судя по кучам давно сгнившей соломы и длинным жаровням вдоль стен, раньше это место служило жившим тут братьям то ли хлевом, то ли конюшней. Две дюжины людей расположились здесь без тесноты, еще десяток заняли соседний барак с наполовину просевшей крышей. В поленнице даже обнаружились дрова – немного, но достаточно, чтобы не пришлось отправляться в раскинувшийся неподалеку лес. Заика Закай и пара одичалых развели костер, установили над огнем два здоровенных котла и принялись готовить похлебку с репкой, морковкой и луком. Оленина или уж подавно говядина в ней отсутствовала, зато среди припасов нашлась солонина, и с твердым черным хлебом ужин получился хоть и не лучше, чем в трапезной Черного замка, но и не хуже. Лорд-командующий едва прикоснулся к своей порции. Пока братья ели, он молча смотрел на юг, в ту сторону, где далеко, за подступившим вплотную лесом змеился Королевский Тракт. За его спиной высился давным-давно вышедший из строя подъемник, отливали призрачным серебром запечатанные вечность назад ледяные ворота. - Выставим стражу, - сказал он наконец. Голос у него совсем огрубел, и Атлас подумал, что к утру Джон, чего доброго, и вовсе осипнет и не сможет разговаривать. - Кого нам тут бояться? – удивился один из одичалых. Словно в ответ ему, издали донесся вой одинокого волка. Протяжный и заунывный, он, казалось, принадлежал духу. Вскоре ему уже вторили другие голоса. Будь с ними Призрак, он вскинулся бы и навострил уши. А то и вовсе давно ушел бы, почуяв других волков задолго до людей. Однако Призрака больше не было – ни здесь, ни где-либо еще. Атласу нравилось представлять, как ему, верно, хорошо сейчас там, куда попадают верные звери после смерти. Грызет себе сейчас мозговую косточку в тепле и покое, а рядом с ним его сестры и братья. Другой судьбы для духа лютоволка, умершего, чтобы мог жить его хозяин, он представлять не хотел. Джон тоже вспомнил о нем. На лицо его легла тень. - Сторожить будем по двое, - сказал он. – Андрес, раздели дозоры. Атласу выпало дежурить вторым. Гаже второй смены не было: не успел ты сомкнуть глаз, кое-как согреться под плащом и задремать, как кто-то уже пихает тебя в плечо, заставляя проснуться. Зато выбравшись к костру, он увидел там такого же заспанного Эмрика. - Ты? Мерзость какая, - поприветствовал его друг, стараясь выдать улыбку за недовольную гримасу. - Просил ведь не ставить меня в дозор с криворожими горгульями, - в тон ему ответил Атлас, усаживаясь рядом. – От твоей рожи меня блевать тянет. - Мы едва-едва успели избавиться от вони твоих волос, преследовавшей нас повсюду, и вот теперь все заново! Атлас улыбнулся. Каждый из близнецов всегда говорил о себе во множественном числе, как будто слова «я» и вовсе не существовало на свете. Сначала это пугало его: на ум сразу приходили страшные сказки о бесах, которые влезают в человеческое тело через рот и уши, селятся там и управляют им, словно куклой, а никому и невдомек. Но со временем он просто перестал это замечать, как не замечал больше уродливого родимого пятна на лице Поганки, торчащих ушей Пипа или заикания Закая. - Неужто боги наконец вняли моим молитвам и лорд-командующий решил отослать тебя в какой-нибудь клоповник подальше от глаз приличных людей? - Вместе с тремя другими строителями и одичалыми мы будем возводить новые загоны для скота и теплицы в Дозоре у пруда. Земля там теплее и мягче, чем в других местах. Говорят, это из-за подземных вод, которые питают озеро. - Ты едешь один? Во время путешествия к Стене через Речные Земли и унылый, скучный север Атлас успел выслушать историю близнецов со Светлого острова во всех подробностях не один раз. Отчасти потому, что делать, кроме как болтать языком, в повозке Конви было больше нечего, но еще и потому, что братья были единственными, кто не брезговал с ним разговаривать. Все остальные притворялись, будто внезапно оглохли, стоило ему открыть рот. Тогда-то он и узнал, что в темнице чаячьего Города близнецы оказались потому, что Эррон зарезал отчима, колотившего их мать и пристававшего к младшей сестренке. Когда он спросил, почему же в темницу посадили обоих, они посмотрели на него с недоумением. Как будто он спросил, как так вышло, что заносила нож одна рука, а под замком в итоге оказалось все тело. - Эррон приедет позже. Привезет кур, коз и коров, когда будут готовы загоны для них. На вот, глотни отсюда, - он передал Атласу кожаный мех, приятно теплый на ощупь. – Голос у тебя, что у жабы. Внутри оказался мед – не сладкий и сильно разведенный водой, зато почти горячий. Он приятно согрел нутро, а горло сразу стало меньше саднить. Отхлебнув еще раз, Атлас пристроил мех на одном из камней, окольцовывающих костер, чтобы тот не остывал. Эмрик достал кости, и за разговорами и игрой время пролетело быстро. Стая шаталась поблизости, в глуби начинающегося южнее леса, однако к опушке не приближалась. Когда двое людей из одичалых сменили их на посту, Атлас выторговал у Эмрика мех с остатками питья в обмен на обещание постеречь за него на следующем привале. Тот согласился, от усталости совсем позабыв, что следующего привала для него уже не будет. Перед тем, как стянуть сапоги и снова завалиться на солому, Атлас отыскал среди спящих Джона и осторожно потряс его за плечо. Тот распахнул глаза едва ли не прежде, чем рука Атласа коснулась его – как будто лишь притворялся, что спит, а на деле сон ему и вовсе не требовался. - Все в порядке, - сказал Атлас прежде, чем он успел спросить. – Ничего не случилось. Вот, выпей это. В темноте ему было не разглядеть лица Джона, но после минутного промедления он почувствовал, как чужие пальцы задевают его, принимая мех. Успокоенный, Атлас перебрался обратно на свое место, завернулся в плащ и уснул. * Следующий день мало чем отличался от предыдущего. Наученный горьким опытом, первую половину дня Атлас провел на ногах и шел рядом с обозом, ведя лошадь в поводу. Так же поступили несколько других братьев и пара одичалых – видно, не одному ему вчерашний бросок до сих пор аукался в ноющих мышцах. Кегс и вовсе потерял всякий стыд, забрался на одну из повозок и уселся прямо на мешки с зерном. Он не проехали и четверти лиги, как братья согнали его оттуда насмешками. Дуре, похоже, пришлось по душе гулять без его веса на спине: все утро она вела себя примерно, не брыкалась и не щипала его за плащ, выпрашивая подачку. Чтобы поощрить примерное поведение, Атлас разрезал на две половинки бурое сморщенное яблоко, оставшееся от завтрака, и скормил ей. Сожрав его в два счета, лошадь тут же принялась надсадно ржать и бодать его лбом в плечо, требуя еще. Братья вокруг весь день травили байки и горланили песни, и это было весело: он любил, когда люди пели, даже если вовсе не умели этого делать. Только, несмотря на это, однообразный вид вокруг навевал уныние. Снова взобравшись в седло, он мерно покачивался в такт шагам лошади, бездумно осматривая серую землю вокруг и кромку опушки, над которой проходила дорога. В какой-то момент взгляд сам по себе принялся скользить по спинам едущих впереди, выискивая среди них Джона. Тот ехал впереди колонны. По правую руку от него шел конек Андреса, и лорд-командующий о чем-то говорил с конюхом, чуть склонившись, чтобы их лица находились на одном уровне, и горбуну не приходилось выворачивать шею, глядя на него. Атлас знал, что может направить кобылу вперед, обогнать обозы и ехать рядом: Джон не держал от него секретов. Он обсуждал при нем любые темы, ни разу не отсылал его прочь во время военных советов, на которых присутствовали высшие офицеры Дозора, и ни про что не говорил, что это не его ума дело. Напротив: казалось, ему нравилось, когда после собраний Атлас задавал ему вопросы. Он всегда отвечал на них прямо, даже если час был поздним и лицо его было серым от усталости. И никогда не скрывал от него писем: наоборот, часто после ужина заставлял читать их вслух. Если Атлас спотыкался на длинных словах, заставлял читать дважды. Иногда Атласу казалось, что именно за этим Джон и взял его к себе: чтобы вбить в его ветреную голову хоть что-нибудь. А может, для того, чтобы рядом был кто-то, кому можно было верить. Джон Сноу был не из тех людей, которым нужен стюард. Пусть он и вырос в большущем замке с кучей прислуги, на деле получалось, что Атлас видал шлюх избалованнее. Это стало понятно ему сразу. Джон знал обязанности стюарда лорда-командующего, потому что однажды сам был им... но, казалось, каждый раз был удивлен, когда кто-то исполнял их для него. Атлас до сих пор помнил, как на третий или четвертый день его назначения Сноу одевался в вареную кожу и тяжелую чешуйчатую кольчугу перед тем, как вместе с Кожаным начать ежедневную тренировку рекрутов. Обожженные пальцы правой руки не желали слушаться его тем утром, и Атлас приблизился, чтобы помочь ему застегнуть латную перчатку на левой руке. Джон тогда поднял на него удивленный взгляд человека, ни от кого не ждущего помощи, привыкшего со всем справляться самостоятельно. Атлас сдержано улыбнулся ему, мысленно веля сердцу успокоиться и обзывая себя последними словами. Как мог он когда-то думать такие грязные вещи об этом мальчишке? Он помнил, как радовался, когда Джона выбрали лордом-командующим. Это был радостный день для него и для многих других, кто видел в бастарде винтерфелльского лорда человека более достойного этой должности, чем в остальных претендентах вместе взятых. Как они праздновали тогда! До сих пор, вспоминая об этом, Атлас не мог сдержать улыбки. Все были вдрызг пьяными. Пип сорвал голос, без устали горланя частушки, которые, казалось, вынимал из воздуха. Джон фигурировал в них через слово, посрамленным соперникам тоже доставалось. Когда репертуар Пипа иссяк, Атлас сменил его: он пел срамные песни, которых знал множество, Дарион играл на старенькой лютне, и братья грохотали кружками по столу. После завязалась драка между двумя рекрутами из другой группы. Потом снова было много дрянного эля и кислющего вина. Как часто случается, причина веселья в какой-то момент забылась. Атлас видел, как Джон о чем-то тихо разговаривал с Сэмом Тарли у дверей. Наверное, он рад, подумалось тогда ему, хоть Джон вовсе и не выглядел радостным. Каким же дураком Атлас был тогда. Каким же дураком он был и позже, когда Джон сказал ему, что хочет назначить его своим стюардом взамен Толлета. Не поставил в известность, а спросил его согласия, глядя прямо в глаза. Будто Атлас имел полное право отказаться или вообще что-то решать. Лишь позже до него дошло, что когда речь заходила о Джоне Сноу, так оно обычно и бывало. Боги, как же он злился! Другие дозорные рассказывали, что когда самого Джона определили в стюарды к командующему Мормонту, тот тоже был зол. Он мечтал стать разведчиком, как его дядя, сражаться с одичалыми Манса-разбойника, погрузиться в тайны Зачарованного Леса, а его вместо этого посылали в прислужники к ворчливому старику! Злость Атласа была иного свойства. Он ничего не имел против того, чтобы служить стюардом – возиться с воронами, следить за очагом и бегать взад-вперед в обнимку с винным штофом было всяко предпочтительней, чем бродить за Стеной, да и его тяга к приключениям заканчивалась там, где начиналась настоящая опасность. Злился он на себя – за то, что обманулся, не разглядел в Джоне еще одного мужчину, взамен теплого местечка и вороха поблажек ждущего от него того же, чего ждали все прочие. Было больно и обидно, хоть плачь. Он считал Джона другом, братом. Теперь этот друг своим словом одним махом перечеркивал долгие месяцы, на протяжении которых Атлас упорно доказывал всем и каждому (себе в том числе), что он – не просто смазливый мальчик для утех из староместских борделей, годный лишь на то, чтобы раздвигать ноги перед заплатившим. И, седьмое пекло, ведь у него получалось! Получалось, и хорошо! В этом суровом, холодном, скучном месте он сумел найти друзей, стать частью странной семьи, состоящей из одних только братьев. Необходимость держаться за припрятанный в кармане нож, вставая ночью по нужде, отмерла и забылась, словно страшный сон, как и сальные шуточки, и брезгливые взгляды. Ему казалось, что Джон все испортил. Злость, разочарование и обида комком стояли у горла весь день и часть вечера, на протяжении которых он хвостом ходил за Эддом, пока тот нудно бубнил себе под нос, рассказывая, в чем именно заключается его работа. Только ночью, свернувшись улиткой под шкурами в комнатке по соседству с джоновой, он позволил себе допустить робкую мысль что, может быть, темные мотивы лорда Сноу он придумал себе сам. Мысль была очень похожа на правду и в мгновение ока обратила всю его злость в стыд за собственную глупость. Но хуже всего было осознание, пришедшее позже, несколько дней спустя: из всех братьев Ночного Дозора так подумал о Джоне только он один. Боги, как же ему хотелось разбить обо что-нибудь свою голову – глупую и больную, раз в ней рождались такие подозрения. Наверное, тогда он и влюбился.