Среди этой ночи и всех, что последуют после нее

Чем ближе обоз приближался к Лесному Дозору у пруда, тем мягче становилась земля. Когда на горизонте появились приземистые строения, издали похожие на игрушечные кубики, ссыпанные в горку у подножия Стены, замерзшие ухабы окончательно сменились непролазной грязью. Воз, груженный самыми тяжелыми мешками, дважды увязал в этой коричневой мерзости, и им приходилось подкладывать под колеса доски и пришпоривать лошадей. Колеса высвобождались, но двигаться приходилось быстро - при малейшем промедлении они снова вставали намертво. Дура то и дело норовила уйти вправо, сойти с превратившейся в грязевое болото дороги и ломануться в колючие заросли, как будто хотела назло ему переломать себе ноги. Нахальной и капризной, ей не нравилось, как копыта вязли в слякоти и с каким чавканьем высвобождались. Атласу приходилось то и дело одергивать ее, и каждый рывок поводьев отрицательно сказывался на их и без того шатком взаимопонимании. В Лесном Дозоре их встретил небольшой гарнизон – две дюжины братьев, разведчиков среди которых не было вовсе. Строений тут было меньше, чем в заброшенной крепости, где они ночевали вчера, зато почти все они были целыми. - Мы разобрали то, что осталось от оружейной и одного из жилых домов, - рассказывал Джону за ужином старший стюард. Атлас помнил его: в Черном Замке он вел учет дежурств и помогал на кухне, а еще ведал запасами провизии и следил за тем, чтобы их не расходовали сверх меры. Его работа была легкой, зато его одолевала боль в костях, поэтому ему мало кто завидовал. – Места и без того вдоволь, а чтобы утеплить хлева и стойла, нужна древесина. - Вы поступили правильно. – Перед Джоном стояло блюдо с бараниной, зажаренной с кореньями и диким луком, и еще одно со свежими овощами, однако он снова едва притронулся к еде. – Пройдет много времени, прежде чем в Дозоре кончатся пустые кровати, если такие времена и вовсе настанут. Дрова важнее домов, в которых некому жить. Стюард согласно покивал, осторожно подцепил со своей тарелки ломоть мяса, уложил его на кусочек твердого черного хлеба и отправил в рот. Следом отправился пучок молодой черемши. - Не все пошло на дрова, милорд. Разобрав кровати и мебель, мы получили много крепких досок, с помощью которых утеплили конюшни. Часть также пошла на строительство теплиц. Там большей частью используется новое дерево, но и старому находится применение. Всходы пока совсем скромные, но три новые теплицы почти готовы, и если боги будут милостивы, уже в следующем году... Дальше пошла страшная тягомотина про возделывание земли, необходимые для этого инструменты и разные сорта семян. Джон слушал внимательно, иногда задавая вопросы, и остальные братья Лесного Замка постепенно втянулись в разговор. У Атласа за такими беседами от скуки ломило челюсть, поэтому, покончив с едой, он отправился в комнату, которую выделили Джону, чтобы растопить очаг и заняться, наконец, своими сапогами, измазанными в здешней грязи по самое голенище. Следующий день они провели в замке. Разгрузив один из обозов и упрятав припасы в кладовую и ледовые камеры, братья разбрелись кто куда. Предоставленный самому себе, Атлас весь день прослонялся без дела. Битый час делал вид, будто помогает Эмрику в хлеву, а на деле лишь болтал языком, пока тот менял солому в стойлах, где обитали три тощие коровы. Одна из них – такая же костлявая, как и прочие, зато с животом раздутым, словно шар – во второй половине дня начала телиться. Боги, она ходила тяжелой столько времени, а разрешиться решила именно тогда, когда он оказался поблизости – будто поджидала его. Теленок выжил. Едва выбравшись из материнского чрева, он уже делал попытки встать на тоненькие, подламывающиеся ножки. Корова неистово вылизывала его, заваливая обратно на солому. Все братья сгрудились вокруг, чтобы поглазеть, и Атлас, забытый, смотался из хлева, надеясь, что ужасная картина отела когда-нибудь сотрется из его памяти. Вечером лорд-командующий, весь день проведший за осмотром замка и беседами с управляющими, выразил желание поужинать в своей комнате в одиночестве. Когда Атлас принес в его комнату поднос с едой, с трудом удерживая на глупой деревяшке кувшин с пивом, Джон сидел за столом и горбился над пыльной книгой. Атлас как раз подумывал, что бы сделать или сказать, чтобы задержаться, как вдруг Джон заговорил сам, избавляя его от этой необходимости: - Ты знаешь, зачем мы едем в Восточный Дозор? - Полагаю, для того, чтобы посмотреть, как идут дела в твердынях. Милорд. «А еще чтобы приглядеть за тем, кто уже однажды предал», ехидно засвербело на кончике языка. Он часто ловил себя на желании ляпнуть что-нибудь подобное, как будто часть его только и ждала, как бы испробовать на прочность границы, разделявшие его и Джона с тех пор, как тот стал командующим. - Если бы это было единственной причиной, я бы проделал путь, горланя «Шесть юных дев в пруду искристом» и размахивая бутылью вина, - пробурчал Джон, и Атлас закусил губу, чтобы не заржать. Это ни капли не помогло. – За несколько дней до отъезда я получил ворона от Грейджоя. Теон Грейджой, который нынче твердой рукой хозяйничал в Восточном Дозоре вместо Коттера Пайка, так и не вернувшегося из Сурового Дома, был еще одним назначением Джона, которое заставило старожилов Дозора чесать бороды. Его прислал на Стену Станнис Баратеон вместе с уцелевшими во время битвы за Винтерфелл людьми Болтона, которые предпочли черные одежды мечу. И вместе с письмом, в котором говорилось, что отныне эти люди принадлежат Дозору, и лорд-командующий волен делать с ними то, что считает нужным. «Убей его сам» - так Атлас понимал эти слова. Джон, видно, понимал их иначе, потому что назначил Перевертыша кастеляном одного из самых людных замков ордена. Перед тем, как Грейджой уехал, лорд-командующий держался с ним так, будто испытывал к нему какой-то больной, вымученный вид благодарности, и в то же время смотреть на него не мог. Во всем Дозоре он единственный продолжал называть Теона его фамильным именем, хоть и произносил его так, будто сплевывал. Приблизившись к столу, Атлас уперся кончиками пальцев в столешницу – чисто выскобленную, но все равно рябую из-за пятен впитавшегося воска и масла. - Что же было в письме? - Всего несколько слов. Перевернув несколько страниц в своей книге, Джон вынул узкую ленту пергамента, служившую закладкой, и передал ему. Надломленная черная печать свисала с одного ее конца. - «Приезжай», - после минутной заминки прочел Атлас, осторожно проговаривая слова. – «С морем творится чертовщина». Что это значит? Милорд. - Если б я знал. Я тоже задал этот вопрос, а ответ мне прислал Кехель, бывший коновал, который занимает там место мейстера. Но и его слова не внесли ясности. То, что он написал... не имеет никакого смысла. – Джон замолк и бездумно уставился на страницы старой книги, будто ожидал, что один из чернильных рисунков вдруг оживет и исполнит перед ним пантомиму, дающую ответы на мучающие его вопросы. – Море не может замерзнуть. Его голос прозвучал растеряно, и слышать это было так странно, что Атлас замер в нерешительности. Нужно было сказать что-нибудь дельное и быстро, однако, в голове было пусто, словно в опрокинутом котле. До того, как оказаться в этом забытом Семерыми месте, он видел лед лишь на повозках торгашей да в бокалах с напитками, и никогда не задумывался о том, могут ли замерзнуть волны. В краю, где сами напитки превращались в лед, стоит не вовремя моргнуть, можно было ожидать чего угодно. Пока он глупо молчал, Джон стряхнул с себя задумчивость. - Ладно, нечего говорить о том, чего еще не видели. Скорее всего окажется, что Грейджой перебрал, вот ему и мерещится всякое. - Тогда ему точно нужно будет отрубить голову, - брякнул Атлас и с трудом удержался от того, чтобы в ужасе зажать себе рот рукой. Джон вскинул на него изумленный взгляд. А потом вдруг опустил голову, и плечи его затряслись. - Боги, проваливай отсюда, - сказал он, смеясь. – Хотя нет, стой. Ты когда-нибудь пробовал это? Пододвинув к себе глиняную миску, Джон достал один из странных плодов, что лежали там рядом с хлебом и сыром. Размером с грецкий орех, тусклого коричневого цвета, он выглядел совсем невзрачно и напоминал старую картофелину. - Это северная ягода, которая растет не на кусте, а прямо на земле, словно трава. В детстве я и мои сводные братья и сестры объедались ею. Если съесть много, зубы и рот станут красного цвета, как от кислолиста, и можно напугать кого-нибудь, притворившись раненым. Она называется ситирицей. В Винтерфелле все звали ее красной грушей, а мастер над оружием - козлиным дерьмом. - Да ты глухого уболтаешь. Повертев странную ягоду в пальцах, Атлас осторожно куснул коричневый бок. Тонкая кожица надорвалась, сладкий с кислинкой сок брызнул в рот, запачкал губы. - Сладко, - проговорил он удивленно. Там, в другой жизни, он любил сладости. Фрукты, засушенные в сахаре до упругой твердости, медовые пряники, светлый шоколад с орехами, прозрачная карамель, о которую недолго сломать зубы. В первое время на Стене он скучал по всему этому. Потом на то, чтоб скучать, времени не осталось. Джон наблюдал за ним, пока он осторожно, чтобы не перепачкаться, ел странную штуковину. - Когда-нибудь, - сказал он глухо, снова опуская взгляд на книгу, - все изменится. Мы будем есть досыта каждый день. Атлас прицелился и через всю комнату швырнул косточку в очаг. - Я не сомневаюсь в этом, милорд. «Если мы доживем до весны, я во что угодно поверю». * На следующий день обоз, уменьшившийся на одну повозку и семь человек, снова двинулся в путь. Дорога от Лесного Дозора до Собольего Зала занимала меньше времени – два этих замка располагались ближе друг к другу, чем какие-либо другие в Дозоре. Лошади, уставшие от вязкой грязи, с удовольствием шагали по твердой земле, и к месту они прибыли уже во второй половине дня. Едва спешившись, Атлас понял, что пусть твердыни и стоят рядом, похожи они не больше, чем член на палец. Двор пребывал в запустении. Просевшие крыши, сползшие на бок ставни, обломки старой телеги у сарая – казалось, в этом месте не осталось ничего целого и добротного. Даже снег никто не убирал – в нем, покрытом плотным слоем наста, просто протоптали тропинки: из жилого дома к трапезной, над крышей которой вился дымок, к отхожему месту и поленнице. К подъемнику и клети тропинки не вела, ровно как и к оружейной. Хозяйничал в Собольем Зале Гаррет. Взрослый мужчина, давно уже не юнец, он тем не менее казался растерянным и испуганным, словно мальчишка, когда обоз расположился во дворе. Прежде Атлас не задумывался о том, предупреждал ли Джон кастелянов замков о своем визите. Теперь незаданный вопрос отпал сам собой. Гаррет сбежал с крыльца во двор, держась за перила, чтобы не поскользнуться на обледенелых ступеньках, и направился к Джону, который все еще возвышался в седле. - Лорд-командующий... Джон не удостоил его ни взглядом, ни даже поворотом головы. - Тай, - крикнул он, без труда перекрывая лошадиное ржание, скрип телег и гомон голосов. – Возьми трех людей – нужно вычистить этот двор, пока кто-нибудь не сломал себе ногу, пробираясь сквозь сугробы. Андрес – наведайся на кухню, если только в этой дыре есть такая, и узнай, получим ли мы сегодня ужин. Керби! – Удивленный Поганка вскинул голову. Ни Джон, ни кто-либо другой из братьев никогда раньше не обращался к нему с поручениями, если существовал хоть какой-нибудь выбор. – Ты возьмешь двух человек и позаботишься о повозках. Упрячь их под какую-нибудь крышу и укрой как следует, чтобы до мешков не добрались крысы. Закай и Атлас... - Милорд, - снова обратился к нему Гаррет Зеленое Копье. Стоя по колено в снегу с безвольно опущенными руками, бывший разведчик выглядел так, будто вот-вот расплачется. Джон продолжал раздавать приказы, не обращая на него ни капли внимания. Только его голос, ставший еще холоднее, чем прежде, свидетельствовал о том, что он слышал своего ставленника. Сдерживаемую ярость лорда-командующего не почувствовал бы лишь полный дурак. Передав Дуру враз заважничавшему Поганке, Атлас отправился выполнять приказ Джона – отыскать гарнизон замка и выволочь наружу, если понадобится – то и за шиворот. Задача оказалась непростой: жилые кельи в бараке раз за раз оказывались пустыми. - Передохли он-н-ни все, что ли? – Закай распахнул очередную дверь и вдруг отпрянул, едва не сбив его с ног. – Ох... Из дверного проема дохнуло скверным воздухом. Атлас натянул на ладонь рукав и прикрыл рот и нос, но от смрада все равно слезились глаза. Пахло немытым телом, нечистотами, но хуже и страшнее всего пахло болезнью. Унюхав дерьмо, сам им не станешь, чего нельзя сказать о телесной заразе. Человек, лежавший на грязной койке у стены, выглядел так же плохо, как и пах. Подушка, на которой покоилась плешивая голова, была сплошь выпачкана кровью – старой и новой. Кровь была и на его губах, и на подбородке, и даже на впалой груди, видневшейся в вороте черной рубахи. Худое тело сотрясала крупная дрожь. Атлас не сразу понял, что это кашель, который рвется наружу из грудины человека, у которого кашлять давно не осталось сил. - Ч-ч-чахотка, - с усилием выплюнул Закай, отступая на шаг. – Помирает он. Атлас последовал его примеру. Из комнаты веяло смертью, и входить он туда не собирался ни за какие коврижки. - Нужно рассказать Джону. - Прежде проверим, есть ли здесь еще кто-нибудь. Шагая быстро, они двинулись дальше по коридорам, распахивая дверь за дверью. Крысы прыскали из-под ног и прятались по углам, а Закай, шедший впереди, держал ладонь на рукояти пристегнутого к поясу кинжала. Пусто, пусто... снова пусто. Наконец из-за очередной двери пахнуло не могильной сыростью заброшенного дома, а теплом поддерживаемого огня. Атлас шагнул внутрь вслед за Закаем. Всего четыре человека – один черный брат и трое одичалых. Двое из них спали, под грудами шкур и тряпья похожие на два кургана из лохмотьев. Первый курган надсадно покашливал во сне. Шесть человек вместо трех дюжин. * За обедом все сидели вместе, сдвинув столы и лавки поближе к пылающему очагу. Джон ел с братьями - видно, ему тоже казалось глупым взбираться на помост и куковать там в одиночестве. Кухня в Собольем Замке была, только хозяйничать в ней было некому. Отыскав среди уцелевших запасов съестное, Андрес с помощниками, особенно не мудрствуя, нажарили целую гору яичницы с ветчиной, которую полагалось есть с твердым черным хлебом, натертым чесноком. Поганка нашел в своем целое гнездо мелких черных жучков и разнылся. Толстяк Дугрей отобрал у него краюху, вытряхнул живность и сжевал как ни в чем не бывало. Гам за столом стоял такой, что куда там базарным лавочникам. - Чахоткой нельзя заразиться, дурья твоя башка, - втолковывал Андрес одному из одичалых, рослому детине с шапкой соломенных кудрей, свалявшихся колтуном на затылке. – Это болезнь легких, которая бывает от холода. - Не хватало, чтобы южанин рассказывал мне, что можно, а что нельзя! - У нас на юге тоже ею болеют, ровно как и к северу от Стены. Там, где я вырос, бабы обертывали горячие кирпичи тканью и клали больным на грудь или спину, чтобы те прогревали легкие. - Дело не в том, лечится этот недуг или нет, - встрял обычно молчаливый Тай. Голос у него был низкий и гулкий, словно у шмеля. Длинную черную косу он перебросил за спину, чтобы не мешала есть. – Не в этом суть. Как бы ни было дело - негоже бросать больного человека одного в такой час. Гнить изнутри, валяясь в собственном дерьме – скверная кончина. Только когда рядом с тобой люди, которые смотрят на это, а потом отводят глаза и уходят – это еще хуже. Так я думаю. Поганка, сидевший на лавке рядом с Атласом, задрав коленки к подбородку, поежился. - А я думаю, что негоже сбегать, когда что-то пришлось тебе поперек нрава. Люди, которые ушли отсюда, не были чернецами и не приносили наших клятв, так что никто не станет рубить им головы за дезертирство. Только все равно... – Заметив, что соседи по столу смотрят на него и вроде как даже слушают, малец разом покраснел и набычился. – Негоже. Одичалый со светлыми кудрями крепко сжал ложку в кулаке. На челюсти у него вспухли бугры, как будто рот его был полон копошащихся слов, которые так и просятся наружу. Атлас понимал, что не будь Джона здесь, разговор, верно, тек бы и дальше. Люди не сдерживали бы себя, не следили бы за языком, а где не следят за языком, очень скоро не смогут уследить и за кулаками. Когда обед закончился, Джон поднялся со своего места. - Керби сказал верно, - произнес он, упираясь кулаками в столешницу. – Те, кто ушли – ушли. Судьба рассудит их по справедливости, но не я. Ночной Дозор пропустил вольных людей за Стену и позволил им жить в наших замках в обмен на помощь в бою с теми, кто все ближе. – Джон обвел присутствующих тяжелым взглядом. – По мне, так проваливайте все. Когда пустая Стена рухнет, они найдут вас и в Просторе, и в Дорне – а может, и за Узким морем тоже. Найдут и убьют. Только все мы знаем, что одной смертью от них не отделаешься. В чертоге воцарилась тишина. Атлас почувствовал, как Поганка прижался щекой к его плечу. - Те, кто остались, выполнили свой долг и свое обещание. Вина ваша в том, что вы молчали. Каждый из вас мог послать весточку в Черный Замок. Каждый из вас мог оседлать лошадь и доехать до ближайшей твердыни, чтобы позвать на помощь и рассказать о том, что происходит. Каждый из вас мог спасти человека, умершего сегодня, когда для него еще оставалась надежда. Его смерть – на вашей совести. Гаррет Зеленое Копье вскочил на ноги, опрокинув кружку с нетронутым элем. Глаза у него блестели. - Я никогда не просил этого! Джон хватил кулаком по столу: - Если бы каждый из нас получал то, что просил, этот зал был бы пуст! – Крепко сжав зубы, он помолчал, а потом продолжил более спокойным голосом: - Со мной к востоку едут сорок человек. Две дюжины заселят Факел, где к ним присоединятся столько же человек из Восточного Дозора. Остальные останутся здесь под командованьем Тая и брата Закая, которого я назначаю его помощником. Если у кого-то есть предпочтения – обдумайте их хорошенько и скажите мне завтра. Хотя я слыхал, что Стена везде одинаковой высоты, да и черные плащи от замка к замку не меняются. Джон выпрямился и перешагнул через лавку, словно собирался уйти... потом поморщился и обронил: - Ваш командир, Гаррет Зеленое Копье, не смог справиться со своей задачей и подвел людей, вверенных его заботам. Это случается. Но он проявил и трусость, когда смолчал о том, что происходит в замке. Завтра утром он оседлает коня и вернется в Черный Замок, где будет ждать решения суда офицеров в отношении своей участи. Кивнув Таю и Закаю следовать за ним, Джон вышел, и замерший чертог тут же взорвался гомоном взволнованных голосов. Гаррет сидел и смотрел прямо перед собой. Костяшки его сжатых кулаков побелели. Атлас представил себя на его месте. Он не знал, что заставило бывшего разведчика замалчивать уход одичалых, как и не знал, что тот собирался делать дальше. Может, плюнуть на все и тоже сбежать? Джон Сноу не казался ему человеком, который пробуждает страх. Однако он знал, что смотрит на него влюбленными глазами, веры которым нет. Вспомнилась отрубленная голова Яноса Слинта: как она катилась, оставляя за собой кровавые следы, которые тут же впитывались в землю. Как тело, с ней расставшееся, обмякло и сползло с колоды. Позорная смерть – только каков другой выбор? Его звали Зеленым Копьем из-за медных вставок на оружии, с которым он прибыл в Дозор: давным-давно не чищенные, цветом они походили на болотную тину. Как назовут теперь? Может, смерть лучше, чем клеймо позора, которое придется носить до конца своих дней. Утром выяснилось, что Гаррет придерживался того же мнения. За ночь двор припорошил свежий снежок. Выпало его немного, однако достаточно для того, чтобы разглядеть, где пролегла одинокая цепочка следов. Вела она к Стене. Поганка, как самый шустрый, влез наверх по вбитой в лед лестнице, чтобы проверить, куда следы идут дальше. Оказалось, что совсем недалеко – всего лишь к противоположному краю. * Восточный ветер, воющий вдоль Стены, все крепчал, пока не стал похожим на дыхание ледяного чудища. Жар из драконьей глотки заставляет плоть стекать с костей, подобно жидкому воску – кто знает, может, от холода она станет хрустко отламываться, словно древесная кора? Даже вздохнуть было больно. Всадники как можно плотнее укутали лица, оставляя на виду лишь слезящиеся глаза. Коней укрыли длинными шерстяными попонами. Впрочем, можно было не стараться: меньше, чем через час после того, как пришел ветер, небо потемнело, и начался снегопад. Такой метели ему еще не приходилось видеть. Снег, казалось, лился с небес одной сплошной рекой. Гонимый ветром, он залеплял глаза и морды лошадей, превращал мир вокруг в сплошное бело-серое кружево. Дорогу замело в два счета, и о том, чтобы двигаться дальше, не стало и речи. Бросив повозки там, где они встали, люди сошли с дороги и укрылись в лесу. Под защитой деревьев ветер не так лютовал, однако холод все равно был таким, что смерзались ресницы, а пальцы в толстых шерстяных рукавицах отказывались гнуться. Он немного согрелся, пока вместе с другими братьями рыл яму для костра – дробить тупой лопатой мерзлую землю кого угодно вгонит в пот – но стоило перестать двигаться хоть на минуту, мороз снова набрасывался, словно дикое животное. Атласу казалось, что он чувствует, как покрываются инеем его брови и выбившиеся из-под шапки волосы. Тряпка, которой он обмотал рот, нос и подбородок и вовсе превратилась в кусок льда. Джон, Кегс, толстощекий Дугрей и Хакс, детина из одичалых, вооружились топорами и очистили от половины веток стволы нескольких молодых пихт, что росли в тени огромных сосен и вековых страж-деревьев. Поганка, как самый проворный и легкий, влез наверх и накрепко связал кроны – так, чтобы гибкие стволы образовали основу для шатра. Стены смастерили из срубленных хвойных лап, сверху забросали землей и охапками старой хвои и укрыли плащами. - Бури, которые приходят с востока, нынче злее северных, - сказал Андрес, когда все укрылись в шатре. Места для двух дюжин мужчин здесь было маловато, зато по сравнению с тем, что творилось снаружи, было почти тепло. Двое людей развели костер в самом центре, и нагретая хвоя пахла одуряюще. - Не могла эта пакость начаться завтра, когда мы достигли бы Инистых Врат. Или, того лучше, Бочонка. Там бы я согрелся! – Поганка похабно подвигал бедрами, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, какой именно способ обогрева он имеет в виду. Кегс двинул ему по уху. - Да уж, бегая от Черной Марис, ты бы согрелся, это точно. Я слышал, однажды какой-то мужик задумал снасильничать над ней, а она оторвала ему причиндалы голыми руками, даже ножом не подрезала. Тебе, конечно, ее бояться нечего – такую свистульку и двумя пальцами не отщипнешь, больно маленькая. Может, и правда оставить тебя там – шуму меньше, да и бабам пригодится обезьянка. Поганка насупился, как бывало всегда, когда окружающие не желали смеяться его шутке. В этот раз дело было не в нем – под плач вьюги снаружи ни у кого не было настроения веселиться. - Плохо дело, если даже к югу от Стены творятся такие дела, а ведь зима едва началась, - гнул свое Андрес. - Буря, едва не погубившая войско Станниса, была страшнее этой и длилась долго. А ведь Винтерфелл за много миль отсюда. - Откуда тебе знать, что и эта не затянется на месяц? Кегс снова отвесил встрявшему мальчишке подзатыльник: - Поговори тут, сопляк! - А ты не лупи меня! Пусть Зеленое Копье подкрадется к тебе ночью, когда ты отойдешь посикать, и задерет! Верно, он сейчас бродит там снаружи, ищет своих сбежавших... На этот раз подзатыльник ему достался от Джона. - Язык надоел? Тело Гаррета сожгли, как и полагается, а от севера их отделяет Стена, только забыть об этом в такую ночь легче легкого. Бурю не остановить глыбам льда – что, если и Ходоков тоже? Она сделана изо льда и холода, а значит, сестра им. Ее построили восемь тысяч лет назад, чтобы она щитом защищала царство людей от тех, что приходят с севера, вот только проверить, хорошо ли послужит щит в час беды, никому до сих пор не приходилось. На этот раз стражу выставлять не стали. Кегс, который мучился бессонницей, вызвался присмотреть за лошадьми, хоть вряд ли существовал волк, сунувший бы нос из логова в такую погоду. Спать легли рано, в надежде, что к восходу солнца небо прояснится, и можно будет снова отправляться в путь. Атлас по привычке устроился спать рядом с Джоном. С другой стороны гнусаво храпел Дугрей, ветер снаружи выл, как живой, и уснуть никак не удавалось. Повернувшись к костру спиной, он оказался лицом к лицу с Джоном. Желтые отблески огня освещали его лоб и щеки, но длинное лицо все равно казалось бледным. Под глазами залегли густые тени, а на лбу блестели капельки пота. Его дыхание было тихим, но, прислушавшись как следует, Атлас различил хрип, с которым зарождался в груди каждый вдох. - Джон, - позвал он шепотом, но темные ресницы не дрогнули. Выпростав руку из-под плаща, Атлас осторожно прикоснулся тыльной стороной ладони к его лбу. Кожу обжег влажный жар. Он прижал закоченевшие пальцы к чужой щеке, в надежде, что те немного охладят пылающую кожу. Он почувствовал, как в животе холодным слизнем заворочался испуг, который молчал раньше, когда налетела буря. «Он выспится, а утром ему станет лучше» - решил Атлас, убирая ладонь - «Так и будет» * Утром Джону стало хуже во много раз. Атлас понял это, когда проснулся и обнаружил, что тот все еще спит. Ветер снаружи как будто бы стих, костер прогорел, светало, и братья вокруг просыпались, разминали затекшие после ночевки на голой земле конечности, позевывали и почесывались. Дрых лишь Поганка, который мог спать в любом месте и при любых обстоятельствах, да и того кто-то уже примеривался разбудить пригоршней снега за шиворот. На памяти Атласа это был первый случай, когда он проснулся раньше Джона. Обычно к тому времени, как он вылезал из постели, наскоро умывался во дворе чистым снегом и спешил сначала на кухню, за завтраком, а потом в покои лорда-командующего, тот давно уже бодрствовал. Усевшись рядом на корточки, Атлас осторожно потянул его за плечо. - Милорд, - позвал он. – Буря улеглась, и солнце уже встало. Джон открыл глаза – медленно, словно веки его слипались. Выглядел он еще более больным, чем накануне, словно сон не принес ему облегчения, а, наоборот, высосал все оставшиеся силы. Коротко кивнув, он тяжело поднялся с земли, отряхнул одежду. Если бы Атлас не наблюдал за ним так внимательно, то, наверное, не заметил бы, как он покачнулся и шире расставил ноги, чтобы удержать равновесие, и на мгновение прикрыл глаза. Но он наблюдал, и пристально. Внутри снова потянуло тошнотворным страхом. Вспомнились синюшные щеки и ввалившиеся глаза дозорного, которого в Собольем Замке задушили испачканной его же кровью подушкой, торопясь избавить от страданий. Он даже не дергался почти – так, трепыхнулся пару раз, словно вялая рыбешка. Наскоро перекусив и покормив лошадей, они снова вернулись на дорогу. Воздух был свежим, сладким и вкусным, чистое небо обещало солнечный день. Повозки пришлось откапывать из-под снега, а дорогу расчищать, однако уже через несколько миль сугробы начали мельчать, пока и вовсе не сменились едва припорошенной снежком равниной, по которой лошади шли уверено и без опаски. К тому времени как обоз добрался до Инистых Врат, сквозь снег то там, то тут стала проглядывать голая земля. Поганка осенял себя знаком Семерых и уверял всех, кто соглашался его слушать, что поверни они назад, дела обстояли бы точно так же. Ночная непогода, по его мнению, предназначалась исключительно для них. Джон ехал молча, склонив голову и низко опустив капюшон. Раз или два братья обращались к нему, но он отвечал глухо и односложно, и от него быстро отстали. Дура, натерпевшись за ночь страху, радовалась хорошей погоде и все норовила удрать вперед, далеко обгоняя шеренгу. Чтобы ехать вровень с конем лорда-командующего, приходилось то и дело ее одергивать. Хотелось схватить Зверюгу под узды, заставить остановиться. Хотелось заглянуть под капюшон черного плаща, проверить, так ли бледно лицо под ним, как было ночью. Хотелось прижать ладонь ко лбу, щеке или шее, проверяя жар, словно приставучая мамаша или заботливая женушка. Атлас кусал себя за губу, покрытую струпьями от холода, и уговаривал себя перестать дурить. До пустующих Инистых Врат они добрались к обеду. - Пообедаем здесь, а потом двинемся дальше, - сказал Андрес, спешиваясь. – Если поднажать и ехать всю ночь, к утру доберемся до Бочонка. Верно я говорю? Джон, который все еще сидел в седле и вылезать из него не торопился, не ответил. Подбородок его упирался в грудь, руки в перчатках из меха и кожи сжимали поводья. - Милорд? – приблизившись к Зверюге, горбун тронул Джона за колено. Тот наклонился, как будто хотел рассмотреть его получше из-под своего капюшона или поведать ему какой-то непредназначенный для чужих ушей секрет... А потом вдруг упал с лошади. * - Глупости. Я отдохну во время привала и поеду дальше – как и все. - Оно, кончено, можно, - кивнул Андрес. – Если милорд снова хочет упасть без памяти лицом в снег. Самый верный способ. Джон свел брови. На таком бледном лице это не выглядело сурово – только по-детски упрямо. После того как Кегс и Атлас усадили его у огня, натерли его лицо снегом и дали выпить горячего вина, Джону Сноу стало лучше, но он все равно выглядел слабым и больным. Атлас тоже считал, что снова садиться на коня ему нельзя, однако знал, что уговаривать этого упрямца позаботиться о себе бесполезно. За те месяцы, что он служил стюардом лорда-командующего, он усвоил много вещей, и первая – Джона Сноу не переспорил бы даже жрец. Он присел на корточки, заглянул Джону в лицо. На висках снова выступила испарина, глаза нездорово блестели. - Нужно ли, - спросил он, повинуясь внезапному наитию, - чтобы люди видели своего лорда таким? Мало кто знал, что именно произошло после того, как руки предателей вонзили кинжалы в спину лорда-командующего. Как Тормунд разбил голову Боуэна Мурша – легко, словно та была перезрелой тыквой, полной мясистой мякоти – никто не пропустил. Так же как и ревущего во всю силу могучих легких, громящего все на своем пути великана. Люди королевы, разъяренные и испуганные смертью своего рыцаря, лишь добавили смуты, как и их обнаженные мечи. Кто-то уронил промасленный факел на ступеньки Королевской Башни – занялись перила. Среди всего этого хаоса все как будто забыли о Джоне. Кто-то переступил через него, кто-то наступил на его пальцы, скребущие по красному снегу. И это было даже страшнее, чем само предательство. Позже, недели спустя, кто-то клялся, что он умер – упал в снег мертвым, что твое полено, а магия Красной Ведьмы воскресила его. Другие говорили, что Джон выкарабкался сам – раны оказались хоть и страшными, но не смертельными, а лорд-командующий – на удивление крепким малым, как и пристало северянину. Атлас знал, что ошибались и те, и другие – но зато и те, и другие смотрели на Джона с благоговением и страхом, когда он снова встал на ноги. Надо ли, чтобы люди видели, что герой, каким они мнили своего лидера теперь, вовсе не так безукоризнен, как им кажется? Человека-то они однажды уже закололи. То ли Джон подумал о том же, то ли нашел в его словах какой-то свой смысл. Так или иначе, скривив губы, он кивнул. - Черт с вами. Обоз отправится дальше к Факелу - нет нужды задерживаться всем. Со мной останется Атлас – видят боги, я знаю, что прогнать тебя не получится. Андрес, ты поведешь людей... а я нагоню вас сразу, как только почувствую себя лучше. Горбун улыбнулся и сжал крепкой смуглой рукой его плечо. - Мы, верно, и до замка добраться не успеем, как ты обгонишь нас, мальчик. - Так и будет.