Среди безмолвных гор

Кили не любил учиться. Старые учебники, аккуратно сложенные стопками на полках и партах, наводили на него скуку. Грифельные карандаши, длинные перья и заляпанные чернильницы нагоняли сон. А старинные, пожелтевшие от времени карты неведомых королевств напускали такую непреодолимую тоску, что Кили с трудом подавлял желание убежать. Когда его впервые привели в библиотеку, где должны были проходить занятия, все эти принадлежности для учебы выглядели очень пугающе. Казалось, они даже могут ожить, зловеще подняться в воздух и обрушиться на голову кому-нибудь из стоящих внизу. Поначалу Кили только и делал, что посматривал на книги и перья и ожидал, когда карты на стенах зашуршат и ухмыльнутся. Потом, конечно, бросил это дело. И честно пытался сосредоточиться на речи наставника, который в ту минуту вел занятие. Но, видно, на роду ему было написано быть необученным. Иначе как объяснить то, что слова наставника просто вылетали у него из головы до того, как Кили улавливал их смысл? На скучных уроках он засыпал, роняя голову на вытянутые руки. Или же вертелся во все стороны, стараясь то вытянуть ноги, то снова поджать их под себя. Его брат Фили сердился, шикал на него, просил прекратить крутиться, но мало что помогало. Однако если же предмет имел для Кили хоть толику ничтожного интереса, незадачливый ученик мигом затихал. Было странно наблюдать, как он медленно расправляет плечи, садится ровно, даже не подпирая голову руками. В озорных глазах блестит едва уловимое недоверие, которое пропадает лишь после нескольких минут напряженного слушания. И вот Кили уже с обожанием смотрит на наставника, оживленно кивает головой и пытается потихоньку вставить что-нибудь от себя. Он вливается в монолог в самое подходящее мгновение, слова льются из него потоком, равно как и вопросы, улыбка на пол-лица совсем не мешает ему тараторить. Он чувствует себя так, будто находится в своей стихии, будь то вода, воздух или огонь. Он летит на крыльях безграничной радости, следуя за наставником далеко за границы знаний, набираясь опыта и ума, словно неразумный птенец впервые вылетает из родного гнезда, подхватывая вольный ветер свободы… Фили действительно хотел, чтобы все было именно так. Но это были лишь сильные порывы желания, которые появлялись, когда Кили уже совсем терял совесть. Пока у младшего не возникло охоты выбрать свой любимый предмет. Он по-прежнему спал, тихо сопя во сне, мешал слушать, делал прочие неуместные на занятиях вещи. То у него книга падала, то он зевал, то кашлял, чихал или громко отгонял мух. Словом, делал все возможное, дабы развлечься и пропустить мимо ушей то, что ему говорили. Сейчас Кили, уныло раскладывая на столе свои книги и свитки пергамента, косо поглядывал на дверь. С минуты на минуту у них должна была начаться каллиграфия, а уж эту науку он просто не мог терпеть. На чистых листах бумаги он всегда оставлял кляксы, размазывал их большим пальцем, превращая в жирные черные пятна. А иногда он протирал дыру в пергаменте, что вызывало волну ужаса со стороны наставника, а также неодобрительные взгляды Фили. Руны Кили всегда получались косыми, размашистыми, хотя другого и ждать было тщетно, учитывая его постоянную спешку и стремление написать кое-как, чтобы поскорее покончить с этим. Тут уже ничего нельзя было сделать. — Лучше было бы остаться дома, — мечтательно протянул Кили. — Скучно, — заметил Фили. — Едва ли так, как здесь. Фили ничего не ответил. Он сосредоточенно пробегал глазами по строчкам образцовых рун, слегка нахмурив брови. — Библиотеки в целом способны действовать удручающе, — продолжал Кили, — но не все это замечают. Некоторым помогают хорошо учиться весьма странные качества. При этом он так выразительно глянул на брата, что тот со вздохом оторвался от своего занятия. — Чего ты хочешь, Кили? — Ты начал задаваться, — с наигранной печалью ответил младший. — Если кому-либо не дается учеба, это не повод разговаривать с ним столь… м-м-м… напыщенно. В следующий миг он вздрогнул, потому что всегда спокойный Фили толкнул его в бок и, как ни в чем не бывало, вернулся к чтению свитка. Кили заглянул в рукопись и фыркнул, не найдя там ничего для себя интересного. — Ты даже не стремишься, чтобы тебе давалась учеба, — медленно проговорил старший. — Если ты не прилагаешь усилий, тщетно ждать того, что ты хочешь. Без труда, Кили, не выловишь рыбку из пруда. — Не учи ученого, — отмахнулся младший. — Я не хочу быть зазнайкой, как ты. — По-твоему, лучше совсем ничего не знать? Когда в последний раз твой ответ удовлетворил наставника? — Вчера все шло именно к этому. Но почему-то только я один остался доволен своим ответом. Братья занимались в библиотеке и сидели вместе. Еще давно, до обучения старшего племянника, король Торин распорядился поставить в библиотеке несколько длинных столов и высоких стульев с прямой спинкой. Чтобы превратить помещение в настоящую «учебную комнату». Стол мальчишек ничем не выделялся из множества других стоящих поодаль, разве что находился гораздо ближе к столу наставника. Деревянные скамьи, вырезанные из грубого дерева, громоздились в конце помещения, так что в перерывах между занятиями Кили нашел себе новое развлечение. Он, крепко держась руками за ножки лавок и стараясь сохранить равновесие, карабкался вверх по «горе» из скамеек. Хотя в любую минуту подвергал себя риску упасть и встретить очередного наставника уже со сломанной шеей. Один раз огромная куча косо накренилась вправо, и Кили чудом не свалился. После этого — он хорошо помнил — Фили застонал, где были глаза их обоих, куда они смотрели, и обо всем поведал дяде. Теперь скамейки стояли ровными рядами, словно стражи, охраняющие покой и тишину. На стенах были всевозможные карты — красочные и тускло-серые; портреты разнообразных гномов, которых Кили не знал. Их с братом окружали книжные стеллажи, тянущиеся, казалось, на много миль вглубь библиотеки. Да, она была столь огромна, что даже дня бы не хватило, чтобы обойти ее вдоль и поперек. Ровными рядами простирались окна, через которые проникал солнечный свет, но далеко за бесчисленными поворотами все равно царила темнота. Кили не сомневался, что там также стоят полки и шкафы с книгами. Впрочем, его все-таки тянуло в конец помещения. Ему было интересно узнать, правду ли говорят, что королевская библиотека Чертогов Торина — длинное, нескончаемое скопление коридоров, петляющих направо и налево. Можно ли заблудиться в библиотеке, там, где они провели полжизни, постигая тайны наук? Однажды Кили надеялся разгадать таинственную загадку, которая не давала ему покоя вот уже несколько лет. — О чем задумался? — спросил его Фили. — Разумеется, не о каллиграфии, — буркнул Кили. — Почему бы Торину не прекратить эти занятия? Я уже умею писать, для чего бы еще в жизни пригодилась сия наука? — Твоим рунам будто бы плохо, — задумчиво отозвался старший. — Погляди-ка, наезжают друг на друга, пошатываются, наклоняются в разные стороны. Не скажешь, что писал потомок Дурина. — Потомок Дурина, потомок Дурина, — передразнил Кили. — Сам Дурин-то, небось, вообще не владел искусством письма. Вспомни, в какие времена он жил! Фили уже собирался возразить, но их перепалку прервал приход наставника. Братья замолчали, потупились. Но спустя несколько мгновений Кили, чуть усмехнувшись и рассеянно взглянув перед собой, взял со стола чернильницу. Он повертел ее в руках, заметил, что она наполнена — до того, как он осознал это, на его рубашку скатилась крохотная капля чернил. Со стороны и заметно не было, что на одежде пятно. Так что младший не придал этому значения. Лишь цокнул языком и пообещал себе впредь быть осторожнее. Он вновь занялся чернильницей, рассматривал ее со всех сторон и, заинтересовавшись узором, начисто забыл о занятии. Наставником был низкий гном с белой бородой такой длины, что ее можно было заткнуть за пояс, как топор. Его глаза всегда были веселы и добродушны, губы то и дело растягивались в улыбке. Он никогда не кричал и не повышал голоса; его ни разу не видели мрачным. Он обладал удивительной способностью — заключалась она в том, что мистер Лони (так его звали) умел разжечь интерес к скучным, на первый взгляд, рунам. Под воздействием его воодушевления они становились живыми, складывались в слова, выстраивались в предложения, из которых можно было сочинять истории и рассказы. Мистер Лони ценил трудолюбие и прилежность, потому Фили быстро завоевал его уважение. Наставник даже как-то сказал королю, что у того есть достойный преемник. Сам Фили дождаться не мог занятий каллиграфии. После самой первой встречи с белобородым гномом, все в доме только и слышали: «Мистер Лони сказал мне то, мистер Лони похвалил меня за это…». Стараясь не давать наставнику повода для сомнений в нем, старший племянник Торина только и делал, что трудился над рунами. И мистер Лони был очень доволен Фили. Кили не желал завоевывать ничье уважение, с каллиграфией у него было много трудностей. Видя его отношение к работе, наставник относился к нему весьма холодно. А на прошлой неделе Кили отказался переписывать четвертую страницу учебника, заявив о том, что у него есть дела поважнее, чем руны. После его ухода из библиотеки с гордо вздернутым носом, мистер Лони процедил сквозь зубы что-то, слишком напоминающее слово «порка». Правда, это было единственное слово по отношению к Кили, сказанное столь резким тоном. Больше никто не слышал от наставника ничего подобного. Мистер Лони сел и кашлянул, привлекая внимание своего младшего ученика. Фили незаметно пихнул брата в бок, тот отложил новую игрушку и исподлобья взглянул на белобородого гнома. — Ввиду последних событий… — начал мистер Лони, вспоминая случай с Кили. — Итак, в связи с… — Господин, прошу простить моего брата, — перебил старший. — Тот случай больше не повторится. Кили понял свою ошибку и постарается впредь думать головой, прежде чем сказать что-нибудь. Я вам обещаю. Кили чуть не задохнулся от возмущения, а наставник выдавил печальную улыбку. — Впрочем, Фили, твоему брату следует объяснить, почему нельзя поступать подобным образом. Если попросту наложить запрет, Кили попытается нарушить его, не понимая, что же плохого несут его собственные действия. — Я понимаю, что поступил плохо, — вмешался младший из братьев, — но я отнюдь не собираюсь отрекаться от своих действий. У меня действительно нет времени на переписку страниц из учебника. — Куда же ты так торопишься? — полюбопытствовал белобородый гном. — Не хотел бы пропустить тренировку. Она, кстати, начинается через несколько минут после того, как вы прощаетесь с нами. — Разве мое занятие является последним в вашем расписании? — Именно, господин, — довольно кивнул Кили. — Однако вы, конечно же, скажете, что это не повод отпускать нас с Фили пораньше. — Разумеется. Ну что ж, младший наследник престола, раз вы так рьяно отстаиваете свою точку зрения, начнем урок с вопросов, — сказал мистер Лони, заметив, как скривилось лицо Кили после его слов. — Можете ли вы поведать нам, для чего нужны знания каллиграфии? И чем эта наука вам — именно вам, заметьте! — пригодится в жизни? Ответом ему послужило молчание. Воцарилась гробовая тишина, стало слышно, как за окном щебечут птицы и жужжат пчелы. Кили пораженно застыл на месте, потом медленно повернулся к брату, по привычке ища поддержки. Тот прочистил горло и твердым голосом произнес: — На мой взгляд, мистер Лони, знания каллиграфии достаточно важны в нашей жизни. Несомненно, наука требует аккуратности и усердия, поэтому, я думаю, ее так высоко ценят и любят, несмотря на то, что она довольно-таки выделяется из всех остальных и, повторюсь, требует усидчивости и осторожности. Каллиграфия необходима для того, чтобы красиво, быстро и ровно писать по пергаменту. Гнома богатого, из хорошей семьи, легко отличить среди множества других, только судя по его почерку. В компании образованных умных гномов нельзя давать поводы для сомнений в себе — по сути, нужно владеть знаниями каллиграфии, чтобы не выставить себя всеобщим посмешищем. И, как вам известно, господин, дядя готовит меня к тому дню, когда я смогу занять законное место на троне. Посему мне следует владеть достаточно богатым объемом знаний, в том числе и познаниями каллиграфии. — Неплохо, мой мальчик, для начала совсем не плохо, — улыбнулся мистер Лони. Фили улыбнулся в ответ, тряхнул рыжей гривой, пытаясь скрыть смущение. Кили с завистью и восхищением глядел на брата. Он понимал, что ему, наверное, не высказать свои мысли так красиво и подобающе принцу. Впервые его кольнуло сожаление — надо было слушать, а не спать на занятиях риторики. Впрочем, он тут же отмахнулся от этой мысли и сказал себе, что Фили — наследник. А он, Кили, взойдет на трон только после смерти брата. Значит, изъяснятся правильным скучным языком не является для него жизненной необходимостью. — Что же скажешь нам ты, Кили? Надеюсь, ты возьмешь пример со своего брата и попытаешься хотя бы пересказать его слова, раз уж собственной речи у тебя пока нет. Фили положил младшему руку на плечо, стараясь подбодрить, но Кили сидел словно каменный. Его возмутило, что наставник считает Фили лучше всех. А к нему, Кили, относится так, будто он здесь лишний. Конечно, с самого начала было понятно, к кому из братьев мистер Лони питает доверие и симпатию, а к кому из них относится снисходительно. Но сейчас Кили понял, что его считают даже не закоренелым нарушителем правил, а безнадежным дураком. «Раз уж собственной речи у тебя пока нет…» — значит, его догадки подтвердились. Ничего, Кили еще покажет, как нужно говорить. И этому мистеру Лони, и Фили, и всем, кто сомневается. — Верно, господин, — процедил Кили, стряхнув руку старшего с плеча. — К сожалению, я не намерен повторять слова моего брата и пересказывать его речь, так как вполне владею навыками риторики и могу сам за себя говорить. — Что же вы поведаете нам, о Кили, сын Гроди? — шутливо улыбнулся наставник. — Как вам известно, господин, мы с братом овладеваем знаниями не только каллиграфии и риторики, но истории, искусства, кхуздула. Это тоже довольно-таки важные науки. На последнем занятии с наставником Балином, который любезно согласился обучать нас истории, мы читали о прошлом наших предков, праотцов и прапрадедов. Фили удивился. Он полагал, что в тот самый миг, когда Балин сказал прочитать несколько страниц из потрепанной старой книги, Кили сладко спал. И растолкать его было невозможно. — Я веду к тому, господин Лони, что гномы всегда выделялись средь других народов, — продолжал младший. В его глазах уже заплясали обычные озорные огоньки. — Ни для кого не секрет, что у гномов существует свой собственный язык, кхуздул. Они никому его не открывали, даже друзьям из представителей иных народов. Известны единичные случаи посвящения других в общую тайну кхуздула. — Зачем ты говоришь это мне, Кили? — мягко спросил белобородый гном. — Я ведь знаю нашу историю. И Фили знает, и ты сам. Кили не обратил никакого внимания на недоумение со стороны наставника. — Позднее, с началом расселения гномов по всему белому свету, появилась потребность овладеть другими языками, а кхуздул использовать лишь в присутствии своих. Обучение проходило успешно, гномы научились писать на бумаге, и возникла наука красивого и ровного письма — каллиграфия. Однако, господин, вне всяких сомнений, мы должны следовать традициям наших предков, не так ли? — Верно, мой мальчик, верно, — согласился мистер Лони. — У гномов существовал обычай высекать руны в камне. Бумагу они позаимствовали у иных народов, значит, искусство письма гномов непосредственно связано с камнем, правда? Из уважения к традициям наших далеких праотцов, я бы хотел высекать слова в камне, а не просиживать здесь часы, пытаясь отображать руны языка людей. Извольте, это мне чуждо. С вашего позволения я беру топор, молот и отправляюсь к валуну неподалеку, дабы запечатлеть в памяти горной породы слова тайного языка — кхуздула. Кили выглядел до того довольным собой, что Фили закусил губу, подавив смех. Взглянув на наставника, старший понял, что тому приходится прилагать множество усилий, чтобы сохранить серьезное выражение лица. — Допустим, Кили, брат попросил тебя отправить письмо с вороном, — произнес мистер Лони. — Какова вероятность того, что бедная птица не свалится вниз под тяжестью валуна, на котором ты высечешь руны на кхуздуле? Есть ли твердая уверенность, что ворон поднимет камень? — Разумеется, птицы становятся ненадежным способом передачи тайных посланий, — заявил младший. — Валун с рунами лучше всего перевозить на лошадях, под присмотром опытных стражей. — Если на это шествие нападут орки или разбойники, камень не будет доставлен в нужное место. — Охрана должна будет отдать жизни, но не допустить, чтобы камень попал в недобрые руки. А впрочем, недоброжелатели все равно не смогут прочесть, что высечено в валуне — они же кхуздула не знают. — Враги могут захватить в плен нескольких гномов и заставить тех прочитать надписи, — разумно возразил наставник. Кили вдруг презрительно фыркнул. — Неужели вы, господин, полагаете, что гномы откроют секрет тайного языка под пытками? Я думаю, это маловероятно. — Все же гномы бывают разные, выражаясь простым языком. — Однако предателей среди нас нет, — жестко отрезал Кили. — Если у вас есть сомнения насчет нашей верности королю и народу… вам лучше доложить об этом моему дяде. Он примет во внимание ваше предположение, господин. — Что ж, по крайней мере, ты можешь красиво говорить, когда хочешь. Мистер Лони замолчал, зная, что Кили не боится спорить с наставниками. Если бы он был обычным тринадцатилетним мальчишкой, а не принцем, сегодня ему нельзя бы было избежать наказания за излишнюю смелость в речи. Иногда белобородому гному казалось, что младший племянник Торина ведет себя слишком вспыльчиво и дерзко. Но бывали и весьма странные случаи, когда у Кили имелось собственное мнение на тот или иной счет… До конца часа занятие прошло в полном молчании. И только тогда, когда за обоими братьями закрылась дверь, мистер Лони добродушно улыбнулся и сказал себе: — Клянусь бородой, этот мальчишка себя еще покажет!