Среди безмолвных гор

Даже когда Фили готовился к бою, сражался и испытывал боль и страх, он и представить себе не мог, как же страшна война. Впервые его посетила эта мысль, когда он искал Торина на поле битвы, пробираясь сквозь снег и ступая между мертвецами. Окоченевшие, они страшным кровавым ковром устилали ему дорогу. И несмотря на то, что Фили пару часов назад сам убивал, очерняя клинок мерзкой орочьей кровью, при взгляде на трупы к его горлу подкатывала тошнота. При виде погибшего его каждый раз бросало в холод, он старался не глядеть на него и не думать об ужасных вещах. Павших воинов было столько, что на всей каменной пустоши не нашлось бы свободного места. Куда Фили ни смотрел, как ни пытался обойти труп стороной, повсюду царила унылая смерть. От нее никто не скрылся; ее рука коснулась груди множества гномов и врагов. Смерть завывала душераздирающим воем метели, осыпая острым снегом мир вокруг. Смерть окропила кровью щиты и мечи. Шепот смерти морозным эхом отдавался в ушах Фили, но он упрямо шел вперед, хотя ноги его подкашивались, а руки, как ему казалось, медленно превращались в некое подобие ледяных глыб. Но в тот миг, когда силы начинали покидать его, перед ним возник опечаленный и донельзя усталый Торин. В его пустых глазах Фили впервые увидел безнадежность. Никто не радовался, хотя победа досталась синегорцам; нет, в тот день не было повода для радости, ибо из всего непобедимого шеститысячного войска осталась сотня выживших гномов. Да и те были подавлены, ранены и слабы. Некоторые лишились рук или ног, другие ослепли и оглохли, третьи едва могли говорить. И все те ужасные последствия битвы потрясли Фили до глубины души. Освобожденные жители Железных Холмов приняли их радушно и тепло. Король Даин пригласил лучших лекарей, и те работали дни и ночи напролет, оказывая помощь раненым и делая все возможное для их излечения. Однако немногих удалось поставить на ноги. В ту памятную ночь после битвы некоторые умерли, так и не успев дождаться лекаря. Те, кто могли держаться на ногах и не терять сознание, в снег и вьюгу рыли ямы и хоронили погибших. Фили помогал чем мог. Его видели то у коек больных в Палатах врачевания, то в кругу опечаленных родственников погибших во время осады. Он утешал скорбевших, перевязывал раненых и копал могилы вместе со всеми. К вечеру усталость брала свое, и он иногда засыпал на стуле возле очередного бессознательного больного. Торин и Даин в один голос твердили, что ему необходим отдых. Лекари осматривали его, качали головами и единогласно заявляли, что ему нужны покой и тишина. Однако Фили упрямо продолжал заниматься делом, чтобы как-то отвлечься от страшных мыслей и забыть тот ужас, который он пережил. Когда руки были заняты, голова казалась совершенно пустой и лишенной угнетающих мыслей. Но едва работы становилось меньше, в сознание начинали лезть мрачные раздумья, и Фили уже не мог заставить себя сосредоточиться на чем-либо. Зима прошла в Железных Холмах. С наступлением весны гномы стали собираться в обратный путь, и Фили это несказанно радовало: он так истосковался по матушке с братом, что видел их каждую ночь в своих снах. И вот, в один прекрасный мартовский день, когда светило солнце и хмурые воспоминания стали потихоньку оставаться в прошлом, отряд гномов отправился назад. Их провожали со слезами на глазах, благодарили и осыпали цветами, снаряжали их пони, давали мешки с едой на дорогу. Торин то и дело повторял, что их долгом было освободить родичей от гнета врагов, но ему все равно все выражали признательность. Ехали неспешно, хотя Фили отдал бы все на свете, чтобы пони двигались быстрее и живее. Ожидание казалось нестерпимым — он настолько сосредоточился на мысли о родных, что лишь краем глаза замечал весеннюю красоту, раскинувшуюся перед ними. Им попадались лесистые местности, они переходили небольшие речки и озера вброд, пробирались через горные перевалы. Погода им благоволила. За все время их путешествия ни разу не пошел снег, а яркое весеннее солнце лишь иногда заходило за дождевые тучи. Чувствовалось приближение тепла. Птицы возвращались из далеких краев, радостно трещали в лесах и распевали веселые песни, заливались стуком дятлы и шумели иволги, словно споря друг с дружкой. Наконец-то можно было вздохнуть полной грудью; что Фили и делал, постоянно ощущая запах весенней свежести и тонкий аромат таявшего снега. Место угрюмости заняла бодрость, весь отряд чувствовал подъем сил и надеялся вскоре прибыть в Синие горы. * * * Тем временем в Эред Луин тоже пришла весна. Лед на озерах начинал таять, солнце пригревало замерзшую, скованную снегом и унынием землю. С каждым днем все больше исчезала прохладная тоска с неба, облака выглядели чистыми и белыми, как молоко. Зеленый ковер стал пробиваться из-под снега; в лесах появились первые подснежники. На деревьях распустились нежно-изумрудные листья. Даже Кили улыбался чаще в эти дни, хотя обычно его настроение менялось лишь от плохого к ужасному. В его сердце поселилась надежда увидеть дядю и брата, хоть он прекрасно понимал, что вероятность невелика. Недавно с Севера пришла весть от Даина, сообщавшего неутешительные новости. После письма начали мешками привозить небольшие листы пергамента семьям погибших в битве. Кили не знал наверняка, что там было написано, однако догадывался. Он видел слезы, слышал крики, полные горечи, чувствовал боль несчастных родственников и боялся получить такой же кусок пергамента. Боялся до дрожи, до ужаса, до полного и пугающего смятения… Впрочем, ему до сих пор ничего не пришло. Это немного обнадеживало. В тот день стояла чудная погода. Кили прогуливался в своем любимом лесу неподалеку от королевского замка, размышлял о всевозможных вещах и изредка выпускал стрелы в стволы деревьев. Первое время он не мог и глядеть на лук, полученный от брата в подарок, так как тот напоминал ему о Фили. Однако позднее Кили смирился со связанными с оружием воспоминаниями, и лук стал для него чем-то вроде оберега. Он не расставался с ним ни на минуту, постоянно полировал и сжимал в руках, принимая важное решение. Усмехнувшись, Кили вышел на широкую дорогу, ведущую к замку. В следующее мгновение он моргнул, недоуменно тряхнул головой, даже приподнял челку и протер глаза. «Последствия одиночества, определенно», — решил он, оторопело вглядываясь вперед и замечая, как черная точка вдалеке приближается и принимает очертания брата. Кили не двигался, у него отнялись руки и ноги. У него пропал голос. Он почти не дышал, глядя на скачущего серого пони ему навстречу и разглядывая его всадника. Что это? Воображение его исстрадавшегося тревогами сознания? Видение, пришедшее ему в голову? Знак свыше, возможно, посланный самим Махалом? Кили хотел было начать шептать молитву, но язык заплетался, а голос по-прежнему отказывался повиноваться ему. Когда его брат спешился и подбежал к нему, он все еще не мог сказать и слова. Фили почти не изменился — те же спокойные синие глаза, та же задорная улыбка, только черты его лица стали жестче и прямее. Влияние той ужасной битвы, вне всякого сомнения. Сколько народу она похоронила! Подумав о том, что довелось пережить брату, Кили шагнул вперед, в его объятья. Из глаз его хлынули слезы, и он несколько минут не мог унять их и обнять Фили в ответ. Тот, смеясь и плача, отстранился и, положив Кили руки на плечи, оглядел его с головы до ног. — Вырос, мелкий, — хрипло подытожил он. — Я не мелкий, — только и сказал Кили, вытирая соленые дорожки со щек. Фили взял пони под уздцы и повел его по направлению к дому, время от времени бросая на непривычно молчаливого Кили радостные взгляды. Тот, словно не веря в возвращение брата, не отрываясь глядел на него, недоверчиво улыбался краями губ и теребил подол рубашки. Но вот, остановившись, он воскликнул: — Барлог возьми, я точно что-нибудь сочиню в честь твоего приезда! — Братишка, ты увлекся поэзией? — заинтересовался Фили. — Музыкой. И, пока брат не успел открыть рот, Кили добавил, что все объяснит позже. На полпути их неожиданно догнал Торин. Едва заслышав стук копыт, братья одновременно, даже как-то слишком быстро и резко обернулись. Фили в замешательстве покосился на брата, снова перевел взгляд на дядю и про себя пожелал, чтобы все у них наладилось. После того, что произошло, глупо бы было думать иначе. Все совершеннейшим образом изменилось. Кили не отрываясь смотрел на Торина. Прямым взглядом, почти не моргая. Открыто. Молча. Фили поднял глаза и увидел, как лицо брата озаряется всполохами надежды, стыда и признания вины. Но вскоре вновь становится почти непроницаемым; за долгие месяцы Кили научился держать себя в руках. Его чувства скрылись под маской каменной беспристрастности. Фили устало и озабоченно нахмурил брови. Сколько боли вынес его младший брат? Сколько ночей он провел без сна, так же, как и Фили? Сколько времени он мучился и страдал от неизвестности? Возможно, Кили и корил себя, что не попытался отправиться в поход вместе с остальными, Фили понимал. Ощущать себя ненужным и покинутым — то еще удовольствие, а проведение часов, суток и дней в одиночестве порою сводит с ума. Фили не винил брата за его потяжелевший, посерьезневший взгляд. Нет, напротив, Фили стремился помочь. Торин наконец-то спрыгнул с пони, поправил оружие за поясом и устало скользнул глазами по лицу обоих племянников. Старший из них вздохнул. Дядины силы были подорваны — ему не хватало их ни на споры с Кили, ни на прочие бессмысленные вещи. Скорее всего, в тот самый миг Фили впервые увидел в Торине не командира, не короля. Торин выглядел сильным, но заметно измотанным и посуровевшим воином, закалившимся очередной кровавой бойней, отстоявшим честь своего королевства и освободившим жителей Железных Холмов, однако и похоронившим множество друзей под толщей неприветливой северной земли. В его глазах не было огня битвы, который всегда присутствовал до этого. Не было суровости. В них была немыслимая усталость. — Я… — начал Кили, но запнулся, опустил голову и поспешно помотал ей. — Ненавидишь меня, — спокойно закончил за него Торин. В глазах Кили полыхнул страх, он неуверенно поглядел на брата. Торин неторопливо заложил руки за спину, отвернулся от племянников, норовя покинуть их. Прежде чем поправить стремена пони, он обернулся и, внимательно поглядев на Кили, тихо произнес: — Как видишь, брат твой жив остался. Моя совесть чиста перед тобой. Не успел он отвести взгляд, как Кили в два шага преодолел расстояние, отделяющее их друг от друга, совсем по-детски всхлипнул и сдавил дядю в объятьях. Когда Торин, с усмешкой прикрыв глаза, прижал его к себе, Кили всхлипнул еще раз, вздрогнул и разрыдался. Он давно не плакал. За время отсутствия самых родных ему гномов слезы не лились из глаз, сколько он ни хотел выплакаться наедине с собственными мыслями. Теперь же слезы промачивали Торину кафтан. — Дядя, я… — Кили трясло, он никак не мог извиниться. Торин только покачал головой. Слова были ни к чему. — Полагаю, мы можем идти? — вопросительно приподнял бровь он, поглядев на Фили (старший же!) после того, как Кили выплакался и успокоился. — Я желаю повидаться с сестрой. Младший племянник тут же оживился и пробормотал несколько слов о том, что матушка испекла все самое вкусное к обеду, словно предчувствовала возвращение сына и брата. Фили с жаром закивал головой — ему тоже не терпелось увидеться с мамой. А потом они с Кили обязательно зайдут к Мариэтте. И к Гримме. И к Балину, и к мистеру Лони, ко всем, кого только успеют обойти за остаток дня. Глаза Кили поблескивали на солнце от недавно пролитых слез, но его улыбка становилась все шире и шире. Стараясь не думать о том, как давно он так не улыбался, лучник шел между пони дяди и брата, не моргая глядя на родных, вертя головой то вправо, то влево, пытаясь не сойти с ума от переполняющего его счастья. Кончилось тем, что он споткнулся и растянулся на земле. Торин хотел было произнести речь о том, как опасно идти и не смотреть под ноги, однако передумал и лишь вздохнул, кивнув Фили. Тот ухмыльнулся. Одним движением руки он перехватил запястье уже успевшего подняться братца и помог ему залезть на пони. Впрочем, Кили все равно не хотел смотреть ни вниз, ни вверх, ни по сторонам. Его блуждающий, растерянный, но счастливый взгляд был прикован то к брату, то к дяде. Он считал их героями. И так, глядя на них, он по-настоящему верил в то, что все будет хорошо. На этот раз уже несомненно…