Песнь Алого Самайна

Ещё до полудня ступили они в лес втроём — стрелок, охотник и знахарка. Тучи затягивали небо последнего перед Самайном дня, и всё было Броку не так: ворчал он, помечая стволы деревьев зарубками, что скоро дождь пойдёт, что тропинки размоет, что не найдут они никого и вернутся только к ночи по бездорожью. — Знамо ли дело — бабу в лес волочь, — бурчал охотник всю дорогу. — Ничего хорошего из этого не выйдет. Волосики за веточки зацепятся, туфелька в медвежьем дерьме увязнет… — Помалкивал бы ты, — поморщился Бартон. Знал стрелок, что так не будет, потому что видел, как идёт Натали по лесу. Как хозяйка, как королева, ступает она по сухой примятой траве, и багряная чаща открывает ей свои объятия, и поют птицы — даже те, что должны помалкивать по осени. Любовался ею Бартон, шагая след в след, смотрел безотрывно, как заплетаются в рыжих волнах волос редкие золотистые лучи солнца. Никогда не видел её такой стрелок, хоть и ловил всякий раз на городских улицах нарочно. Не думал, что может быть скромная знахарка величественной и загадочной — даже когда понял, что ведьма она. И шла Натали впереди, и напевала что-то тихое, нежное и сонное, перебирая красные, как зимние ягоды рябины, бусины чёток; и следовал за ней, ничего больше не замечая, очарованный Бартон с мушкетом на плече; и плёлся позади них мрачный Брок, намечая обратный путь и кляня стрелка-идиота. Как дивно пел лес, расцветал красками Самайна, манил и околдовывал, когда шла рядом с Бартоном Натали! Никогда ещё не встречал он Соколиного Глаза так приветливо и радушно, так гостеприимно, блистая во всей своей красе. Сплетались над головами пришедших кружевным шатром алые и рыжие ветви, ласково гладил путников по волосам последним осенним теплом ветер, и вторил мягкому напеву Натали голос листвы. Впервые звал лес Бартона, впервые затягивал в свою чащу за руки, будто вовлекал в развесёлый хоровод духов, справляющих Самайн на тайной поляне вдали от людских глаз. И хотелось Клинтону смеяться над хмурым Броком, хотелось закружить Натали среди опадающих листьев в танце под слышный будто ему одному осенний мотив, и было ему легко и радостно, как не было даже в детстве. Ничего он на свете больше не хотел, не надобно было ему ни золота лорда Старка, ни огня в очаге трактира — только золото осеннего леса, только огонь волос Натали. Но он лишь шёл за девушкой, очарованный и влюблённый пуще прежнего, и не смел коснуться её рукой — будто не имел права на это. Будто мог только любоваться, как бредёт знахарка по тропе всё дальше в чащу, уводя их с Броком прочь от города, как играют с бусинами тонкие пальцы, как колышется длинная светлая юбка. Кутал их лес в свои ало-золотые покрывала, кутал бережно и любовно — и никто не знал ещё, что не шаль это, а саван. Впервые шла Натали по чаще не как гостья, а как хозяйка. Как Леди Леса, властительница его и хранительница. Привечало её здесь всё: кланялись навстречу ветви, отзывались на песнь птицы. Тут, под сводами из листвы, был теперь её дом, а вовсе не у городских ворот. Расцвела в ней этой ночью сила, такая сила к колдовству, что дана лишь посвящённым ведьмам, венчанным с их сужеными. Отметила её глаза светом полнолуния. Не хотела ведьма больше крови. Пела она колыбельную и лесу, ждущему Алый Самайн, баюкала почти пробуждённую мощь дикой природы, готовую к яростной мести, и двум охотникам, что встретили оборотня и выжили. Хотела оставить она их в лесном мороке до следующего утра, усыпить в объятиях буреломной чащи да выкрасть заколдованный нож. Воротились бы оба на следующий день, простуженные и злые, не застали бы уже ни зверя, ни ведьмы в городе, не помнили бы, как завело их в глушь. Были теперь у неё такие чары, такие способы, что могли и с лордом Энтони совладать, помочь оставить город в нынешних стенах, сохранить леса. Всё теперь можно было решить миром с помощью женской хитрости ведовской — да вот только мужчины всегда хотят крови, звери ли они, люди ли они. И вот уже осталась за спиной поляна, где хранила земля следы крови убитых в первую страшную ночь охотников, пролегла стороной протоптанная Бартоном и Броком тропа в бурелом, а Натали всё шла, петляла, путала мужчин, всё пела тихую тайную песню, понятную лесу и неведомую людям. И брёл за ней вольный стрелок — куда только девалась его воля? Покорный, притихший, одурманенный колдовским взглядом и голосом, а заодно и любовью своей напрасной, подчинился он Натали, подчинился полностью, и туманились восторгом потемневшие нетрезво глаза. Не заметил Бартон, как сомкнулось вокруг них кольцо вековых деревьев, как вышли они на поляну, не знавшую ни единого человечьего следа. Да только вот, на беду, заметил это Брок. Лилась песня ведьмы переливчато и гладко, но оборвал её грубый голос деревенского охотника коротким кабацким вскриком. Умолкла Натали и обернулась. Остановился и Бартон, что улыбался, точно безумный или пьяный. — Говорил я тебе, Клинт — ведьма она! Куда ты нас завёл, нет теперь обратной дороги! — Не мели чушь, Палёная Рожа, — улыбнулся Бартон миролюбиво. — Чушь, говоришь? Полоснул Брок по замшелому стволу ножом, глубоко и зло, оставил зарубку — и опустил руку. Ещё не убрал он ножа за пояс, как затянулась рана на коре. — Ни одной отметины, Бартон! Куда ж ты смотрел, где ж твоё хвалёное соколиное зрение, где чутьё охотничье? На погибель мы за ведьмой пошли! На вот, смотри! Достал деревенский охотник флягу со свежим молоком, открыл. Провёл ею под носом у стрелка — а потом и плеснул под ноги Натали на пожухлую траву. Запахло кислятиной, да так, что даже зачарованный Бартон поморщился. Отступила Натали на шаг. Испуганно глянула на Брока. И его ведь должны были взять тайные слова, так почему же он в своём разуме остался? И крест его не спас бы от чар ведовских… — Что смотришь, отродье нечистое? — Брок усмехнулся, криво и нехорошо, дёрнул обожжённой уродливой щекой. — На всякое слово ведовское есть слово святое. Дед мой с севера приехал, не в этих местах родился. Знавал он таких, как ты, лесная шлюха! Только теперь разглядела Натали под плащом Брока ленту, исписанную псалмами, вместо пояса повязанную. Знал он, знал, окаянный, как бороться с волшебством… Вот такие и сожгли её бабушку на костре, и пировали после. Замер лес. Похолодел ветер. Сделал Брок шаг назад, вскидывая мушкет. Вскинул свой мушкет и Бартон. Грянули два выстрела разом — и взвыли волки страшно, печально, разорвали горестным криком тишину птицы. Ведьм не провожают звоном погребальным — Отпевают песней Алого Самайна. Рухнул наведённый морок. Очнулся Клинтон от порохового духа, от ударившего в нос знакомого железного запаха. Хоть и затуманила ведьма его взгляд, а не помешало ему это точно меж глаз выстрелить Броку. С одного заряда упал охотник замертво, и окрасилась жёлтая трава багровой ржавчиной. Опустил стрелок свой мушкет, пытаясь понять, что случилось только что, как оказался он в лесной глуши, почему стоит один на незнакомой поляне и за что застрелил товарища. А потом услышал он тихий стон за своей спиной — и вмиг всё вновь встало перед его глазами, закружилось пёстрой рыже-красной каруселью, как на ярмарке, и оборвалось что-то внутри, когда оглянулся Бартон на хрип. Не слушались его ноги. Упал он на колени, коснулся лица бледной, точно смерть, Натали. Светлое платье заливала толчками алая кровь, и напрасно пытался зажать Бартон дрожащей ладонью рану на животе — попал Брок не так точно, но смертельно, обрек девушку на мучительную небыструю смерть. — Натали… — шептал стрелок, бессильно, как будто это его ранил выстрел, касался бередно прекрасного лица ладонями в окровавленных перчатках. — Посмотри на меня, Натали. Скажи, что сделать… Шелестел её голос теперь не громче листвы, не громче поднявшегося в мгновение ока холодного ветра. — Ты пробудил Алый Самайн, — бормотала она, будто бредила. — Принёс лесу тринадцатую жертву. Напоил его кровью человека…плохо, плохо, Бартон, всем плохо будет… — Скажи мне, как помочь тебе! Скажи! Но напрасно молил Бартон с отчаянием и любовью, срываясь на беспомощный хриплый крик, что глушил волчий вой. Подняла девушка ослабевшую кровавую руку, коснулась его запястья — будто даже нежно. Обвила алые чётки вокруг пальцев стрелка. — С этим выйдешь из леса. А меня здесь оставь. Уходи, стрелок. Уходи, Клинт…а лучше уезжай к югу. — Я не брошу тебя, Натали! — Уходи. Сегодня же. Теперь не скрыться городу от гнева Алого Самайна и Лорда Леса. Будет нынче страшная ночь и кровавая луна… — Кто такой этот Лорд Леса? Бредишь ты, что ли… Но смотрели зелёные глаза упрямо и грустно, и угасал с каждым мигом в них яркий колдовской свет. — Тебе — зверь. А мне он стал этой ночью мужем. Оставь меня здесь. Уходи, стрелок. Спасайся. Не хочу тебе зла… Дрогнули бескровные губы, и пробежала по побелевшему подбородку алая струйка. Смолк голос Натали, остекленели зелёные глаза и померкли вмиг. И взревел тогда Бартон, взревел не хуже оборотня, и замолк лес от этого крика. Ни одной слезы не покатилось из его соколиных глаз — не было у него слёз для такой беды. Разорвалась душа стрелка, да и вышла вся, как жизнь из тела ведьмы. Взял он мёртвую на руки, как невесту, бережно и мягко, и расступился перед ним лес, молчаливый и грозный. Горели на запястье, на тёмной перчатке, алые заговорённые бусы; жёг спрятанный за голенищем нож. Шёл Соколиный Глаз со своей горькой ношей назад в город, ведомый горем и ревностью, и не смел перечить ему лес. И вошёл Клинтон Бартон в северные ворота, мрачен, как свинцовый небосвод. Не стал отвечать на вопросы стражников — сказал лишь, что сегодня же бросит к ногам лорда Энтони нечестивого зверя. Никто не посмел ему и слова поперёк молвить. Внёс он бездыханную дочку старого Рашмана в её дом, взглянул в большие окна на проклятый лес. Уложил Бартон ведьму на смятую постель, на приметно кровавую простынь, прикрыл мёртвые зелёные глаза, укрыл, как укрыл бы живую в ненастную ночь. Не горело у него внутри больше ничего. Царил там холод белого полнолуния. Больше, чем хотел, понимал теперь Клинтон, блуждая по комнатам дома Рашмана среди оплывших свечей — а зла на ведьму всё равно не держал. Сильнее гнева была любовь к Натали, что носил он в своём сердце годами. И букет багровой листвы, что стоял на столе в бутылочке, он примечал, и брошенную увядать возле него утреннюю розу, и раскрытые на писаных кровью страницах книги, и рваный шёлковый наряд на полу, и рассыпанные по подушкам цветы наперстянки. Понимал Бартон охотничьим умом — был вхож в этот дом оборотень, и вернётся сюда ещё, и вернётся скоро. И тогда заплатит Соколиному Глазу за всё. Потому не дрожали больше руки Клинтона, когда доставал он из сапога зачарованный нож, когда поднимал покрытую бурыми пятнами половицу прямо у порога, когда прикрывал ею спрятанное смертельное оружие. Он умел ждать — не один час провёл в своей жизни в засаде. Не мог он смотреть на мёртвую Натали, но и оставить её не мог, потому и сидел, поджидая своего врага, спиной к кровати, листая ведьминские книги. Смотрел вроде мимо строк, а всё равно начинал сознавать Бартон, что накликал, пролив в лесу кровь Брока в тринадцатый дар наступающему Самайну. Писано было на старинных страницах, что пробудится теперь лес, что одичают и звери, и птицы, и ветра, и не устоит власть людская перед властью Лорда Леса. Сметёт природа всё на своём пути, если взойдёт луна, а оборотень будет жив. И понимал Клинтон — нет у него выбора. Свою жизнь положит, но отдаст горожанам на растерзание зверя, кем бы он ни оказался. Пусть предадут нечистого пламени у всех на виду. Ждал Бартон долго, и не заметил, как сгустились за окнами немые сумерки. Как условлено было утром, вернулся Джеймс на порог Натали. Тревожно ему было и смутно на душе, отдавался эхом в ушах внезапный глас леса, прозвучавший днём — и стихший горестно. За всю свою жизнь не слыхал Барнс такого безумного вскрика, и не рассказывали ему о подобном ни отец, ни дед. Давным-давно мужчины его рода хранили северный лес, жили в доме у ворот, и никому из них не было счастья повстречать свою ведьму-суженую. Венчались они все в церквях с добропорядочными горожанками, проводили свой век человеческий, не доставалось им кровных уз и жизни вечной. Рассказывал ему отец, что едва ли не зарыдал, когда сосед-охотник привёз в город свою жену. Сразу распознал он в рыжеволосой красавице ведьму, да поздно уже было с этим что-то поделать. Помнилось Джеймсу, как подсаживал отец его, маленького, на подоконник, показывал на кроху, что носила соседская жена на руках, и говорил — вот судьба твоя, не упусти её. И вышло так, что с детства полюбил её Джеймс. Был он первым, кого невольно околдовала Натали. Казалось парню, что не ходит девушка, а танцует, что не говорит, а поёт, точно утренняя пташка, и каждый раз, когда выходила Натали на рассвете за ворота, любовался ею Джеймс — и не мог нарадоваться. Ох и зол же он был на Бартона, что пристал к девушке хуже банного листа! Был бы он хоть кем ещё, а не стрелком, не кичился бы своим искусством убивать зверей — может, не такой кипучей была бы ненависть Джеймса. Но свела их насмешливая судьба, столкнула лбами, и как непримиримых врагов, и как соперников, и до последних ночей не было выхода потаённой злобе Барнса и страху, что отберёт стрелок его наречённую. Но сперва показал он гордому Бартону, кто хозяин в северном лесу, а потом и Натали себе забрал. Нёс теперь Джеймс ей венок, сплетённый из осенних листьев и красных ягод, как снился Натали накануне в рассказанном на рассвете сне, и глушило тихое счастье невнятную тревогу. Связаны теперь их жизни, сплетены воедино. Даже если однажды настигнет их людская злоба — переродятся их души в вечной колдовской любви, встретятся вновь, где бы ни родились, кем бы ни родились. И улыбался Барнс, ступая на порог своей жены, своей Леди Леса, и чудился ему ночной памятный аромат диких трав. Раз простучал он секретную мелодию по деревянной двери. Второй. Не открывал ему никто. Только собрался Джеймс в третий раз постучать, как заметил, что не заперта дверь. Толкнул её — и дыхание остановилось, стиснуло грудь железным ободом. Слишком тихо было в доме. И слишком знакомо и сильно пахло её кровью, отбивая чутьё. Ничего не понимая, не слыша стука собственного сердца, перешагнул Джеймс порог дома ведьмы, переступил приподнятую половицу в бурых пятнах. Прошёл в комнату Натали — и застучало в его висках, когда увидел он её бездыханной и бескровной. Выпал осенний венец на простынь из разжавшихся пальцев. Хотел взвыть Джеймс, поняв, по кому плакал днём лес, но услыхал за спиной тихие шаги и голос, самый ненавистный голос на белом свете, скорбный и яростный: — Говорят, подвело тебя чутьё, цирюльник? Обернулся Барнс. Увидел перед собой стрелка — бледное решительное лицо, плотно сжатые губы, взгляд, холодный и серый. Мог он выстрелить в спину Джеймсу — но не сделал этого почему-то. Встретил лицом к лицу. Выпустил Барнс когти, глядя в чёрное дуло, но сказать ничего Бартону не смог. — Из-за тебя она погибла, — сказал Клинтон. — И тебе, Лорд Леса, не дожить до Алого Самайна. Зря, должно быть, не выстрелил Бартон в спину. Зря хотел поединка чести с нелюдем. Не было перед ним больше молодого цирюльника — обернулся он мигом серой тенью, метнулся в его сторону, выбил мушкет из рук. Едва успел Клинтон отпрыгнуть назад. И лишь теперь понял — поторопился он, убитый горем, загонять этого зверя. Надо было вернуться сперва к порогу. Забрать заколдованный нож. Драка, что завязалась, не могла быть равной. Дикий гнев зверя, завывающего по-волчьи, против сноровки человека, который не чувствовал уже ничего. Была бы бесплотной серая тень — было бы проще, но оборотень — существо из плоти и крови. Не мог он настигнуть стрелка, ловкого без своего плаща. Оборонялся Бартон чем мог, заслонялся чем мог. Шёл бой без капли крови, без единого выстрела, без пустого слова. Ломались в щепки от удара могучих когтистых лап столы и шкафы, бились пахучие склянки, и каждый шаг, что удавалось сделать Клинтону к порогу, приближал Джеймса к поражению. Но так думал Бартон, а Барнс считал по-другому. Тот, кто с малых лет не признавал тайное и смеялся над суеверными, не мог в три дня уразуметь всего. У самого порога сшиб всё же зверь Клинтона на пол. Придавил к полу своим весом, своим жаром — как в ту, первую лесную кошмарную ночь. Хищное дыхание коснулось шеи стрелка вновь. И не было в его руке ножа — лежал тот под половицей, и на дюйм не дотягивался до него Бартон; и не было за спиной оборотня верного Брока — лежал тот на увядшей траве, смотрел открытыми пустыми глазами в тяжёлое серое небо. Блеснули у лица Клинтона знакомые глаза — светлые, серые, лунные. Сверкнули холодом. Спутали на короткий удар сердца мысли. А в следующий миг закричал стрелок не своим голосом, сорвался на вой, изогнулся под зверем от боли, пытаясь скинуть с себя оборотня. Но поздно было — длинные клыки вонзились в человеческую плоть, прорвав ткань рубахи, сомкнулись легко и точно, не коснувшись кости, над ключицей. Вскипела кровь в жилах Бартона, побежала быстрее обычного, пока бился он под серой тварью, пока хрипел и завывал — будто не от жгучей боли, а от чего-то ещё, смешавшего перед глазами мир в бешеной алой пляске Самайна… Сам стрелок уже не понял, как дотянулся в эти страшные мгновения до половицы, как отбросил её в сторону с глухим стуком, как схватился за рукоять охотничьего ножа. Только что сияли глаза зверя ледяным полнолунным светом — и вдруг потускнели, и разжались клыки, и капнула с них на шею и лицо Клинтона его же кровь. Невыносимая тяжесть огромного зверя куда-то делась — осталась тяжесть человечья. Лежал на Клинтоне Барнс, и всё ещё вдавливал в его спину заколдованный нож стрелок, будто потерял разум, сжимал до боли в ладони рукоять. Не понимал Бартон, почему смеётся пойманный оборотень, тихо и почти победно; не чувствовал, что не кровоточат раны от укусов на его плече. Сбросил вольный стрелок с себя Барнса. Встал, шатаясь, как пьяный. Натянул кожаный плащ, оставленный на вешалке. Забрал свой мушкет, всё так же покачиваясь. Вышел на улицу, доложил о содеянном стражникам, да и отправился к лорду Энтони. Хохота он будто и не слышал — что-то другое гудело в висках Клинтона, звенело и нарастало, как шум ветра под ненастным небом, как треск костра, как еле различимый призывный вой. А Джеймс всё катался по полу у порога, смеясь и безумно подвывая. Как лихорадочный, стоял Клинтон Фрэнсис Бартон в богатом зале перед молодым лордом Старком. Говорил тот что-то, говорил длинно и цветисто, хвалил, должно быть. Но не слышал вольный стрелок речей лорда, не понимал, что жалуют ему награду золотом и владения в новой части города, что построят вскоре на месте северного леса. Кивал он, облизывал пересохшие губы, и всё шумела в висках красная листва. Не помнил Бартон, как и почему подошёл к нему сам лорд Энтони, посмотрев беспокойно, как дотронулся до рваного ворота рубахи под распахнутым плащом. Лишь тогда вспомнил он, как клацнули мощные челюсти оборотня, как оглушила его боль, тронул рукой рану — и не нашёл её. Отшатнулся тогда стрелок от лорда, сжимая в руке тяжёлый кошель с золотыми монетами. Мотнул головой перепуганно. Не попрощался, не поблагодарил — стрелой вылетел из имения и помчался назад, к дому знахарки. «Известно же — коли простого человека оборотень укусит, или смешает его кровь со своей, человек тоже оборотнем станет в следующую полную луну, но будет слабее того, кто его обратил. А ты человек, Клинтон», — звучал где-то за громким зовом леса нежный голос Натали. Вот теперь понимал стрелок, почему так заходился хохотом Барнс, понимал, почему так быстро бежит под кожей кровь и часто бьётся сердце, почему стало так жарко и беспокойно после ясного пустого холода. Отнял он силу Лорда Леса, как только стал его слугой, превратился в хозяина. Станет и он таким же нечестивым зверем сегодня же ночью, в этот проклятый Самайн, и будут его глаза такими же — светлыми, серыми, лунными. «Не бывать этому», — думал про себя Бартон, перебирая порох в кисете на поясе, пересекая центральную площадь, где городили что-то непонятное, шумно и крикливо. Выжгла же в тот раз Натали из него дурное. Остались ведь в доме у ворот её ведовские книги, а там написано, как вывести это проклятье из крещёного человека. Есть у него ещё несколько часов, найдёт он нужные травы, смешает с порохом, или что там надобно ещё сотворить. А поутру бросится Клинтон к священнику, покается во всём, наденет на себя крест, заживёт, как все порядочные люди. Не станет больше смеяться над суевериями. Забудет, как страшный сон, и проклятого зверя, и красавицу-ведьму, женится на Лоре, дочке трактирщика… Всё ещё думал об этом Бартон, остановившись у северных ворот и глядя, как поднимается у них рыжее зарево. Горели оба дома, что смотрели окнами друг на друга — дом цирюльника да дом знахарки. — Что здесь творится? Только и хватило сил у него, что задать бессмысленный вопрос досужему зеваке. — Так жгут дома нечисти, — простодушно ответил ему горожанин. — Мёртвую ведьму и перевёртыша на площадь свезли, на костёр. Прилюдно жечь будут, как принято, чтоб неповадно было ворожить и людей резать. И обиталища их тоже. Постоял Клинтон, как громом поражённый. Глядел он на пожары — и всё не верил, не мог понять, что и его жизнь полыхает сейчас рыжим пламенем. И тянуло его за ворота, под безлунное темнеющее небо, и пели ему птицы: «Приходи, приходи, Соколиный Глаз». Звал его лес. Звал, как своего лорда. Но развернулся Бартон, глядя прямо перед собой, и пошёл на городскую площадь. В первый раз соорудили на площади не висельный помост для воров, не плаху для убийц, а поставили высокий столб из сухого дерева, обложенный кучами хвороста. В первый раз в маленьком городке, что стоял на землях йоркширских, затевали костёр для лесной нечисти. С одной стороны к тому столбу грубыми верёвками примотали тело Натали, нахлобучив на спутанные лохматые рыжие волосы венок из листьев, что нашли на её кровати; с другой же — Джеймса. Как и наказал Соколиный Глаз стражникам, не вынули ножа из его спины. И стоял Бартон в первом ряду, и глядел на это бесцветно и лунно, и ухмылялся Барнс ему в лицо, всё пытаясь напрасно дотянуться своей рукой до остывшей руки знахарки. Говорил что-то глашатай лорда. Улюлюкали горожане. Читал молитву священник, и теперь казалась она Бартону невнятной абракадаброй. Неотрывно смотрел он в потускневшие глаза Барнса. А тот вдруг вновь рассмеялся, как безумный. Громче молитвы, громче голоса толпы. Зазвучал его голос будто над площадью, надо всем городом, ворвался в шум леса, что слушал опьянённый и лишённый надежды Клинтон. Хоть говорил Барнс тихо, едва шевеля побелевшими губами — но было это для Соколиного Глаза отчётливее звуков собственного сердца. — Бартон! Вздрогнул стрелок, обратился в слух. К нему обращался со смертного костра Джеймс, над ним смеялся, так и не сломавшийся, странно радостный для того, кого отправили на казнь, для того, чья женщина погибла сегодня страшной смертью. — Это твой Алый Самайн, Бартон, — говорил Джеймс, скаля зубы. — Ты его позвал — вот и дал я тебе выбор. Хочешь — прими мой дар и своё проклятие. Встреть луну в лесу, стань Лордом без Леди, жди её вечно и живи вечно. Ради северного леса живи, поведи его за собой. И помни день ото дня, что оставил бы ты Натали в чаще — вернул бы её Самайн, вдохнул в тело назад бессмертную ведьмину душу. А хочешь — останься чист, умри человеком до выхода полной луны. Только знай — я проклинаю тебя, Соколиный Глаз, проклинаю своим предсмертным словом. Мы связаны с Натали, навеки связаны, и во всех жизнях мы встретимся вновь, и найдём друг друга. Так запомни же, Клинтон Фрэнсис Бартон: я обрекаю тебя своим словом на вечные муки, если умрёшь ты следом и остановишь сегодня Алый Самайн. Сколько бы раз ты ни умирал, сколько бы раз ты ни рождался — мы будем встречаться вновь и вновь. Ты, я и Натали. И в каждой жизни, что будет ждать нас впереди, я заберу её у тебя. Вновь и вновь, Соколиный Глаз! Отныне и до скончания мира! Где бы мы ни родились, кем бы мы ни родились!.. Заглушил последние слова треск сухого хвороста. Шустро занялся костёр, взвился рыже-золотым столбом, разнёс запах палёных волос и плоти. Не кричал Джеймс, сгорая заживо — только смеялся и всё проклинал Клинтона, пока не потонул его голос в шуме леса. Соколиный Глаз не дождался конца дикого зрелища — отвернулся и всё так же незряче побрёл к северным воротам, и встречным людям всё мерещились в его светлых серых глазах отблески огня. Далеко позади остался за спиной Бартона город. Долго брёл он под тяжёлым безлунным небом по северному лесу, и встречал тот стрелка как хозяина, как своего лорда: стелились жёлтые травы мягким ковром под ноги, кланялись по велению ветра наряженные к великому празднику деревья, сливались голоса птиц и зверей в торжественный гимн новому хранителю, новому защитнику. Нашёптывала листва по секрету, доверяясь Клинтону, что нынче ночью свершится Алый Самайн, что ему, Лорду Леса, предстоит повести за собой всю дикую силу природы на маленький городок. Он убережёт свои земли от лорда Старка; он отомстит глупым суеверным божьим овечкам за гибель Натали. Слушал Соколиный Глаз песнь леса, верил ей, рвалось быстрое, не людское уже сердце на зов — но вместе с нею слышал он и голос прежнего лесного лорда. Так и брёл он, не разбирая дороги, прочь от города, прочь от пылающего костра, прочь от людей, и всё пытался убежать от себя. Расступался перед ним бурелом, расступался перед ним ночной непроглядный мрак. И вышел Клинтон на кровавую поляну, откуда уже утащили звери тело Брока. Сел среди тёмных пятен, скрестив ноги, вдохнул запах травы, железа и соли, непривычно острый и яркий. Полная луна не спешила показаться на небе из-за плотных туч, словно ждала, пока заснёт беспечно взбудораженный город. Всё думал Бартон о выборе, что поставил перед ним Джеймс, и всё яснее понимал — нет никакого выбора. Только одно мог он решить, оказавшись сейчас один на один с собой, среди принявшего его леса. Он закрыл глаза. Вслушался в мелодию ветров и голосов природы. Почудилось Бартону — поёт ему погибшая Натали. Жди свою невесту, жди её напрасно — Не играть вам свадьбу под листвою красной. Есть цена у силы, у открытых тайн: Всё, чем дорожил ты, заберёт Самайн. Разойдутся тучи, выглянет луна, Истинную сущность обнажит она. До её прихода сделай выбор, Лорд — Выбора не будет, как Самайн придёт. Бартон вдохнул полной грудью лесной воздух. Пахло здесь ещё дикими травами, и защемило невыносимо в груди. Взглянул в чёрное небо — начинало оно неотвратимо светлеть. Рассмеялся, тихо и дробно. Всё виделись ему зелёные глаза Натали и рыжие её локоны; всё слышалось ему смертное проклятие Джеймса. Знал он, лесной дьявол, что выберет Клинтон: лучше уж встретить её снова, чем потерять навсегда, не услышать больше никогда голоса, не коснуться руки. А уж чтобы повести за собой одичалый Алый Самайн, и речи быть не могло. Пусть выполнит лорд Энтони волю отца, пусть растёт маленький городок на землях йоркширских. Чёрт с ним, с проклятым лесом — всё отнял он у Соколиного глаза, наказал за неверие. Холодное, будто чуждое и враждебное теперь дуло верного мушкета упёрлось в подбородок Бартона. Улыбнулся он, глядя в ночное небо — глазами светлыми, серыми, лунными. — До встречи, — шепнул он кому-то незримому, но живому. И грянул в ночи последний выстрел Соколиного Глаза — за миг до того, как вышла на беззвёздное небо над осиротевшим и безмолвным северным лесом ледяная белая луна.