alchemy

юнги так и застывает у двери, холодеет и каменеет, его присутствие обозначается тяжелым молчанием и загнанным, но тщательно скрываемым взглядом из-под нахмуренного лба. он сжимает в одной руке ключи, вторую же до сих пор не спускает с меди ручки. у него выражение абсолютно нечитаемое, к нему не подобрать ни шифр, ни код, только смотри-гадай попусту. чимин сначала отбрасывает истлевшую до горчичного фильтра сигарету, а затем и сомнения. он абсолютно разбитый и потерянный, сожженный пустырь, развороченное мясо и обглоданные кости. у него, побитого бытом и расстоянием, искрящийся тоской взгляд. он колкий и режущий, он вспарывает юнги тонкие переплетения и узелки голубоватых вен, вскрывает черепную, забирается внутрь, плывет по центральной нервной. торкает обоих. юнги знает, чимину совсем никак, иначе не приполз бы, не снизошел бы. юнги ведь сам его бросил, сам оборвал все связующие и общие; пресек в корне, пожалел же после. между ними — один лестничный пролет, на деле же — холодное молчание, тонны захлестывающей обиды и прожженные насквозь души. юнги смотрит цепко: оценивает ущерб, подмечает всякие изменения и примеряется вновь, думая, с какого боку бы поудобнее напасть. чимин ему совсем не нужен с этими своими трогательными взглядами, покрасневшими веками и дрожащими тонкими руками, только не снова, и юнги совершенно не к месту вспоминает, насколько те бывают нежными. иногда страстными, никогда равнодушными. чимин переминается с ноги на ногу, осматривает затертые от долгой ходьбы мыски кед и хлюпает носом, гляди рассыплется. — почему ты здесь? дозированная строгость, прохлада, остывшие взгляды и тела, хрустящие смятые простыни. тоска. она накрывает их плотным пуховым одеялом, удушает и угнетает, обоим хочется большего. память тел, не скупых прощальных речей. чимин вновь исковеркан, искорежен и сломан, юнги и самого доламывает время от времени. он понемногу свыкся, заточил зубы и чувства, научился быть сильнее и чаще молчать. решил выдрессировать себя, раз чимина не получилось. он все еще молчит, но юнги слышит его, слышит, что в нем, слышит все то, что ворочается и не утихает, что нарывает и болит. в силу привычки беспокоится, считывать и предугадывать — выкорчевать не смог. сейчас понимает, что, возможно, зря. — прости, соскучился… вот так просто, вскрывая без анестезии, разрывая плоть, копошась во внутрянке и пуская рубиновые капли. юнги не спешит спускаться, чимин все еще ждет условной команды. даже в этом не изменился. перманентная грязная нежность, изломанные души, смятые судьбы. они тесно сплетены между, выкроены одними и теми же швами, зализывают общие раны. стоило ли? нужно было ли? постояли. каждый подумал о своем, вместе о наболевшем. о том, насколько все циклично, замкнуто и жалко, парадоксально однотипно. все это время — выгорая, изнывая, не живя — существуя, глотая рекламу и прохожих, пыль города и пустых разговоров, отсыревая без нужного тела и рук. они одинаково раздроблены, делят на двоих общий катастрофический ущерб. из этого вязкого круговорота непросто выбраться, для такого человеку нужен человек. у чимина глаза на мокром месте, дрожат пальцы и ресницы, все его естество. он трясется и просит — собой, губами, ознобом. юнги смотрит на это, не выдерживает, говорит тихо и шепеляво: — заходи. чимин замечает, что голос юнги изменился, стал глубже и многогамнее, потерял былую юношескую искру. теперь — густой бас, вязкая глубина, топленый шоколад. горько и сладко, чимин слизывает табачную пленку с чувственных губ. юнги сам себе кажется каким-то молчаливым наблюдателем, он вылизывает взглядом голые нежные чиминовы запястья под рукавами кожанки и прячет собственные. пальцы так не вовремя дрожат, черт бы их побрал. подводят, выдают. он молчит и пропускает вперед — опасается, а потому направляет, вновь приручает, осторожничает так, будто с чимином действительно так и нужно. тот смотрит доверчиво и мягко, ненароком ластиться, точно потерянный щенок, тычется носом в хозяйское плечо, на деле же вновь выворачивает наизнанку душу. юнги откровенно боится вот этого всего — в этих глазах-кратерах он видит целую вселенную — огромную, необъятную, невероятно яркую, прямо до зубового скрежета, и этого вполне достаточно, чтобы пропасть безвозвратно — разом и навсегда. он в руках потихоньку сжимает подаренную чимином нежность и понятия не имеет, что ему с ней делать вообще. ему еще никто прежде ее так не отдавал, и это все дико как-то, безрассудно. — здесь все по-другому… голос у чимина не то чтобы разочарованный, просто есть в нем что-то такое, отчего юнги вмиг чувствует себя уродом последним, хотя с чего бы? два года отношений — это, конечно, срок, но люди ведь расстаются, бывает же всякое. юнги почти уверен, у него на душе сейчас огромная трещина, она половинит все его существо, выбивает наружу всю ту законсервированную сухую тоску. хорошо, что только на душе, на лице он бы такое спрятать не смог. он и внутрянку-то с трудом подлатал. — ты же знаешь, соседи — уроды, затопили, вот и пришлось делать какой-никакой ремонт. юнги прячет сначала все еще трясущиеся руки, а затем опускает и взгляд. черт бы их побрал, эти треклятые пальцы. неприятный осадок раскаленным песком скрипит на языке и во рту, склеивает пересохшие губы, щиплет воспаленные от недосыпа глаза. конечно, он соврал, никакого потопа не было, да и соседи у него неплохие, чимин наверняка догадывается, но… чимину не то чтобы никак, у него просто вселенная крошится быстро и непоправимо, без права на дальнейшее восстановление и функционирование. его размазывает бесконтрольно, он ищет взглядом, за что бы такое зацепиться, а то глаза отчего-то увлажняются, и это так странно, на самом деле. никогда не увлажнялись, а тут на тебе. он закрывает ладонью лицо, растирает легонько и смеется. неуместно совсем и глухо. юнги, наверное, в полной растерянности от этого всего. ему его же мысли сейчас не поддаются, вся идея позитивного мышления в его руках дрожит и рассыпается, разваливается карточным домиком, летит в долбанные тартары. не то чтобы жаль. замечает: с верхней полки антресоли пропал стеклянный рождественский шар — чиминов подарок на новый год, они тогда впервые вместе отмечали, долго целовались под куранты — влажно и сочно, а утром проснулись на полу — смотрели на елку и светящиеся диоды, понимая, что все прошло как надо. щемит. не сердце, нет, оно ведь еще тогда пропало — год назад, вместе с дурацким хеновым «остановимся на этом». просто нерв какой-то, совершенно ненужный, бесполезный. чимину лишь жизненно необходимо сейчас взять себя в руки. юнги скользит за его взглядом. шелестит одеждой, несказанными словами.  — случайно разбился… во время ремонта, так вышло. чимин знает, не случайно. в порыве животной ярости, наверняка этот придурочный хен швырялся тут всяким. боже, какой мрак. и зачем он только ведет себя так совершенно по-идиотски — отталкивает, едва притянув поближе. господи, чимин ведь не резиновый, не гуттаперчевый. внезапно понимает: уже не болит. только приглушенно чешется, будто незаживающая царапина, нужно просто перетерпеть эти отголоски прошлого. — может, кофе или чаю? юнги звучит блекло и серо, совсем на себя не похож. чимин, кажется, этой встречей разбил в нем что-то окончательно. надорвал и покорежил. кто же знал, что их отношения окажутся изначально неправильными, погубленными еще в зародыше, дефектными. зря он пришел, теперь понимает: ничего не вернешь. вместо первой любви, розовых очков и бабочек они получили что-то странное, жалкое. — жаль, что так вышло, — голос у него дрожит и сбивается. — жаль, что у нас было так мало времени. юнги только жмет плечами в ответ, прикрывает глаза и молчит. потому, что ему тоже жаль, но кто же знал. кто же знал, что любить, оказывается, так тяжело. у юнги это чувство ассоциируется с гнойником: нарывает, болит, горит, мучает — долго и со вкусом, а потом вдруг раз — и лопается, забрызгивая собой все, перекрывая. не особо приятно, в общем. юнги многое, на самом деле, хотел бы рассказать чимину. на пример, про то, как холодно и тоскливо иногда бывает по вечерам, как трудно ему барахтаться одному в этой будничной рутине, что он до сих пор почему-то не научился завязывать галстуки, а лучше о том, как ноет в груди от мысли, что все могло быть по-другому. юнги не может обо всем этом поговорить, хотя очень хочет. он делает глубокий вдох, затем выдох и открывает глаза. — поздновато уже начинать все заново. и чимин кивает, потому да, и правда. какой же он все-таки дурак. он кривовато улыбается, мажет губами по чужой острой скуле и захлопывает за собой дверь. теперь навсегда. больше не вернется. только в груди что-то ноет, и чимин знает, точно не сердце, нет, оно ведь еще тогда пропало — год назад. просто нерв какой-то, совершенно ненужный, бесполезный. и глаза отчего-то увлажняются. черт бы их побрал, эти глаза.