alchemy

как оказалось после, родители чонгука о многом не предупреждали. не предупреждали о том, что быть хорошим равно быть ненужным, а значит, израсходованным и потребленным тысячами безликих, чаще — картонными друзьями-картинками. не предупреждали, что запросто в жизни ничего не достается, зато холили и лелеяли, растили как самое ценное экзотическое растение, подкармливали и подпитывали нужными добавками-подарками. не предупредили, например, о том, что в людях можно как-то разом утонуть, словно в океане: уйти с концами под плотную лазурную толщу, однажды захлебнуться солью и холодом чужих глаз, зацепиться о подводные острия тонких рук и песочной кожи. а взглядом — колючим и режущим, в нем битое стекло, осколки хрустально-призрачного о совместном, несбыточном — вспарывать без анестезии, ни местной, ни полной. разрывать плоть до яркого сочного рубина, отделять мясо, кровь и кости. — больно? — без тебя больнее. подлатать вскользь брошенным словом, будто искусственным изо рта в рот, а там — вишневая пухлость губ, мягкий язык, ломкие пенистые вздохи. руками излечить: провести кое-где, наложить необходимые швы. оставить на память, будто прислать открытку из заморских далей с выцветшей старинной маркой, мокрые следы на манящей шее, расцветающие оттенки лилового на тонких запястьях, не пятьдесят, нет, чонгук может сосчитать тысячи. под пальцами тает сероватое сигаретное марево, дрожь выдается шорохом белоснежных измятых простыней. его муза всегда утекает с рассветом. у опаляющего солнца, порой так излечивающего — ярко-оранжевый до скрежета днем и отливающий медью при тусклом свете стробоскопа под потолком какого-то безызвестного бара вечером, отличающий свет. чонгук найдет то самое, необходимое солнце среди сотен других: схожих, но далеких, будто из других галактик или измерений. у того самого - мягкий серый свитер, выгравированная хрупкость тонких линий-ключиц, бездна сахара в глазах, персиковая сочность и сладость губ, а улыбка белозубая и открытая, живительная. с такой хоть в засуху без воды — не страшно пропасть. после такого отчужденность бескрайних вод кажется совсем непостижимой. не все гениальное — просто. океан затягивает и зазывает таинственностью, чонгуку слышатся переливающиеся песни длинноволосых красавиц-сирен, чудятся синеватые холеные волны-бедра и шумный прибой. — тэ, насчет намджуна… он шепчет ему «я поживу у него пока», плавно выбирается из джакузи и шлепает мокрыми ступнями по кафелю, оставляя за собой невидимые акварельные кляксы и безвкусную пленку поцелуя на губах. слышится «я поживу с ним», на не деле же — «я поживу в нем». в хрустальной пепельнице виноградом дымиться забытая индийская сигарилла. белоснежный шелковый халат мягко скользит на золотистые узкие плечи. чонгук уходит под воду, на губах остаются соленые брызги. он впервые с головой нырнул не в океан — в чужую душу. у тэхена изрезаны свитера и пальцы, он весь изломанный, перманентно неправильный и приникает к чонгуку, будто соль к ранам — хорошо, но жжется. накрывает с головой, без страховки, без дальнейшей первой медицинской. у чонгука иммунитета к таким забавам совсем не осталось, исчерпался весь за последние n-нные. океан гладит тело гребнями причудливых волн, облизывает светлую кожу, но топит без сожалений, с первым приходящим муссоном. он говорит: «моя нежность к тебе живет от тебя отдельно…» и чонгук хватает открытым, словно рыбьим, ртом режущий воздух, согревается под жаркими лучами восточного солнца в подвальном баре, где пахнет липкой самбукой и табаком, где в пятницу народу всегда битком, все красивые и пьяные. его солнце хохочет так, что едва не давится кадыком, обнимает за натруженные плечи, а он чувствует благовония восточных специй, на языке — сладость и пряность, на деле же — слизывает соль с линий-ключиц, опрокидывает жгучее. все эти попеременные — ежеутренние-еженедельные — не заменят самого главного. он всегда целует его мягко, прихватывает жидкую медь. томление растекается меж ними подтаявшим пломбиром, стекает по пальцам. удивительно, как легко и незамысловато он заставляет солнце принимать любые желаемые им формы, как умело наловчился лепить и выстраивать из него нужное. пигмалион бы позавидовал. он сжимает наливные бедра, скрадывает гулкие вздохи с приоткрытых губ, сцеловывает испарину вместе с золотой пыльцой с бархата кожи, мерно покачивается, словно дрейфует по волнам, и думает, что согреваться в объятиях жаркого восточного солнца намного приятнее, чем погружаться раз за разом в темные глубины холодного и отчужденного океана.