Сердце ангела

Акра, Палестина, лагерь крестоносцев Гай приподнял платок, закрывавший лицо по глаза, и поднес к губам кожаную флягу. Вода нагрелась, но все равно неплохо утоляла жажду. Альгер подъехал ближе к нему. — Чертовы зверюги, — он придержал верблюда и пустил его вровень с верблюдом Гая. — Никак не привыкну. Сотворил же Господь эдаких тварей! — Можем увезти одного с собой, — Гай сделал еще глоток и вернул флягу на пояс. — Как раз привыкнешь. — Срань господня, ни за что! — Альгер перекрестился. — В жизни больше не сяду ни на одно животное, кроме лошади. Ну, когда вернемся. Гай рассмеялся и пустил верблюда рысью. До лагеря оставалось шесть или семь полетов стрелы,* и с холмов, по которым шел караван, все было видно, как на ладони. Увенчанные гербовыми флагами цветные шатры, ряды светлых палаток, длинные павильоны для простых солдат, навесы конюшен, загоны для скота, повозки по периметру — целый город, вместивший больше двадцати тысяч воинов. В центре, на помосте, возвышался королевский шатер, багряный с белым, в отдалении виднелась просторная палатка с крестом наверху — лагерная церковь. Разведать обстановку отправились только Гай с Альгером: ни лорды, ни их оруженосцы не пожелали променять прохладу и роскошь дома Эзры на палящий зной, а прелести рабынь — на общество сарацин и верблюдов. Лорд Годфри, как всегда надменно, заявил, что для грязной работы есть грязные отбросы, коим его высочество заплатил золотом, чтобы все подготовили и разузнали. А на них возложена великая и почетная миссия — освободить английский народ от недостойного короля, который мало того, что разорил страну ради никчемной войны, так еще и потакает своей низменной страсти к мужчинам, оставляя прекрасную королеву Беренгарию проливать горькие слезы на пустом и холодном супружеском ложе. И если благородному сэру Гаю не претит мараться вместе с упомянутыми отбросами вместо того, чтобы в обществе других благородных господ наслаждаться заслуженными удовольствиями, то это его личное дело. Произнося эту в высшей степени высокопарную тираду, лорд Годфри багровел, размахивал руками и держался подальше от Гая, зато поближе к двери. Когда он удалился, Альгер выплюнул ему вслед «трус» и вернулся к полировке кинжалов. Гай же отправился в купальню — висок начало жечь, и нужно было сбросить напряжение, пока он не сорвался и не удавил лорда Годфри его же внутренностями. Две рабыни, явившиеся размять ему плечи и натереть благовонным маслом, сделали вид, будто не заметили тяжелого, как могильная плита, взгляда. И вскоре Гай расслабился под их руками, а потом и в их объятиях. Двое исмаилитов ехали впереди под видом торговцев. Гай не вдавался в подробности, кто такие эти самые исмаилиты: ему хватало знать, что они наемные убийцы — ассасины по-сарацински, — и принц Джон заключил сделку с их господином. Человека этого называли Горным Старцем и, произнося его имя, Эзра белел как свежеокрашенный дувал. О договоре, заключенном Джеффри Йоркским и графом Пембруком, принцу, естественно, никто не доложил. Гай с интересом слушал рассказы о воинском искусстве ассасинов, о Старце, но благоговением и страхом не проникся, только любопытством. И попросил молодого исмаилита показать несколько приемов с кинжалом. Альгер косился подозрительно, но не вмешивался. Кадир — так звали исмаилита — поджарый и тонкий в талии, двигался стремительнее атакующей змеи. Изогнутый клинок дважды замирал на расстоянии волоса от шеи и груди Гая, пока он запомнил, как наносить удары, повторил их и одержал одну победу. Оба довольно улыбались, и Альгер, по достоинству оценив мастерство, заявил, что и сам не прочь поучиться. Кадир говорил на ломаном франкском, и когда урок закончился, принялся расспрашивать о стране христиан. Гай велел рабыне принести вина для него и воды с кислым соком индийских яблок* для Кадира, поскольку священная сарацинская книга запрещала пить «кровь лозы», и до темноты рассказывал об Англии, Уэльсе и всех землях, которые видел по пути. — Мы скоро быть место, — к ним с Альгером подъехал Кадир. — Надо молчать. И следить Маляк аль-маут, не подходить. Великий воин! — он восхищенно прищелкнул языком. — Опасный, подобный дикий пардус!* Я показать его, как ты просить. Ты тоже великий воин, ты иметь глаза демон, Фалих говорить, ты Сейиф аль-Иблис.* Но надо делать дело, а не мерить сила другой воин. Мерить сила потом, когда ночь и смерть. — Я буду молчать, — Гай кивнул, неотрывно глядя на приближающийся лагерь. — Но я хочу на него посмотреть. — Я показать, — повторил Кадир, коснулся ладонью лба и груди и вернулся во главу каравана. Лагерь встретил их лошадиным ржанием, блеяньем овец и коз, пригнанных на забой, бряцаньем оружия и доспехов, радостными возгласами солдат и рыцарей, запахами дыма, навоза, пота, кожи, жареного мяса. Альгер на всякий случай пониже надвинул куфию и бросал по сторонам цепкие взгляды, подмечая расположение палаток, загонов, костров. Гай делал то же самое, память у него была превосходная, и он собирался по возвращении нарисовать карту, чтобы наметить путь. Торговцы, настоящие и мнимые, спешились и снимали с верблюдов тюки с товарами. Гай с Альгером присоединились к ним, чтобы не выделяться, помогали спускаться на землю закутанным в яркие покрывала девушкам и евнухам с подведенными сурьмой глазами. Они тихо перешептывались, ожерелья и серьги мелодично позвякивали при каждом движении, одежды благоухали так, будто их пропитали ароматными маслами. Королевский шатер был виден из любой точки лагеря, ветер развевал над ним штандарт с гербом Плантагенетов — три золотых леопарда в червленом поле. Перед входом, как и перед любым другим шатром, были шалашом составлены копья. Позади, на расстоянии в несколько ярдов, полукругом выстроились палатки охраны и приближенных. Неподалеку миловидный юноша в белых шароварах, рубахе и расшитом золотой нитью кафтане, подпоясанным алым кушаком, вываживал великолепного вороного коня. Гай не удержался, остановился полюбоваться. — Алталлюк!* — шепнул Гаю Кадир, провожая жеребца восторженным взглядом. — Мелек Рик* великий, конь великий. Сам ходить Алталлюк всегда, но рана болеть. Саллах-ад-Дин просить мудрый Ихтияр ибн Максуд лечить. Этот, — он кивнул на юношу, фыркнул и ухмыльнулся, — сейчас любимец король. Воин плохой, песня хороший, постель хороший. Спать шатер. Гай качнул головой, показывая, что понял. Если в шатре будет королевский фаворит, скорее всего, придется его прикончить. С другой стороны, не станет рыпаться — отделается шишкой на голове. Смысла убивать мальчишку он не видел. — Королева, — Кадир указал на синий шатер в отдалении, окруженный яркими палатками и увенчанный двумя штандартами — английским и наваррским. — Красивый, добрый. Мелек Рик почитать, слагать касыда, носить лента королева здесь, — он похлопал себя по предплечью, — но не делить ложе. Рыцари и солдаты тем временем собрались у стоянки торговцев, кто-то уже уводил в палатку хихикающую девицу, а кто-то забрал с собой двух евнухов. Гай прошелся вокруг лежащих верблюдов, продолжая осматривать лагерь, сходил к ближайшим палаткам и обратно. Альгер крутился неподалеку, с поклоном принимал от крестоносцев монеты и отдавал «хозяину» каравана — Фалиху, второму, старшему исмаилиту. — Эй, ты! — окликнул Гая какой-то крестоносец. — Франкский понимаешь? Он не ответил, и лишь когда рыцарь обошел его и повторил вопрос, замычал, разводя руками. Накануне, обсуждая вчетвером сегодняшнюю поездку, решили, что Гаю безопаснее прикинуться глухонемым — все-таки изображать простолюдина ему раньше не приходилось, и речь могла его выдать. Альгер же в случае чего мог сказаться бывшим рабом, вольноотпущенным, что для здешних мест не было редкостью. Кадир, державшийся рядом, принялся объяснять, что Гай не слышит и не говорит. Потом оба перешли на сарацинский, и вскоре рыцарь отправился к дальним палаткам с двумя рабынями и евнухом. Гай сделал еще два круга, ставя мысленные пометки, и вернулся к стоянке. Лицо жгло от пота, и он, укрывшись за верблюдом, наполовину стянул куфию и вылил себе на голову немного воды из бурдюка. — Сейиф аль-Иблис, смотреть там, — прошептал Кадир, тронув его за плечо. — Маляк-аль маут! Гай быстро вернул платок обратно и посмотрел в ту сторону, куда указывал Кадир. Сердце замерло, а после заколотилось так, будто готово было проломить ребра и выскочить из груди. Ярдах* в шести, неподалеку от королевского шатра, стоял Робин. Смуглый от солнца, как сарацин, с выгоревшими почти добела волосами. Какой-то парень, наверное, оруженосец, помогал ему снять кольчугу. Гай прислушался. — Говорил я вам, хозяин Робин, не надо столько пить, — парень с усилием принял на руки вес кольчуги. — Не пили бы вчера с сэром Леграном, вот голова и не болела бы. А сэра Леграна не может перепить даже его величество, и вам это известно. — Ты бы лучше вина притащил, Мач, — Робин с явным облегчением повел плечами. — И не зуди, от этого у меня голова болит еще сильнее. Пойди, что ли, девицу себе возьми, может, она тебя так заездит, что ты будешь молчать до завтра. Мач... Гай нахмурился, припоминая. Неужели сын покойного мельника Брунела? Стал у Робина оруженосцем, надо же. А ведь был таким рохлей и бестолочью. Гай ощутил жгучий укол ревности. Этот болван Мач был к Робину так близок, а он мог лишь смотреть издалека. — Ну да, я девицу, а вы снова пить, — Мач набросил кольчугу на подставку перед палаткой и приволок полное ведро воды. — Наклоняйтесь-ка, полью. А вместо вина я вам от головы отвара сделаю. — Твой отвар такая дрянь, — Робин скривился. — Зато помогает. Робин стащил потемневшую от пота рубаху, потянулся всем телом: худощавый, жилистый, широкоплечий, мышцы — как тугие веревки под кожей. На груди блестело небольшое серебряное распятие. То самое, которое он носил еще в детстве и очень им дорожил, единственная память о матери. У Гая пересохло в горле так, словно туда набились все пески Палестины. На правой руке Робина, у локтя, он заметил длинный шрам, похоже, от кинжала, а на левом плече второй — так могла зацепить вскользь стрела. — Лей, что ли. Робин нагнулся, и Мач осторожно плеснул ему на спину и голову. Тот выпрямился, выхватил ведро и окатил себя целиком. — Ну вот, и сапоги намочили, — вздохнул Мач. — Надевайте сухие, эти вычищу. Робин, смеясь и отфыркиваясь, запрокинул голову, с волос стекала вода. — Ну что ты ворчишь, как старая бабка! — он хлопнул Мача по спине. — Подумаешь, сапоги мокрые. Робин развернулся, ушел в палатку с гербом Хантингтонов, и скоро оттуда вылетели сапоги. — Делай свой отвар, — раздалось из палатки. — Посплю пока, ночью в караул. А сейчас пусть Легран наслаждается видом задницы Стефана в королевской постели. Гай отвернулся, перевел дыхание. Ему срочно нужно было выпить, но, увы, вина с собой они не захватили. Караван задержался в лагере до сумерек. С первыми звездами рабы начали возвращаться к стоянке, трех евнухов и двух девушек оставили на два дня — рыцари щедро заплатили, и торговцы не стали упираться. — Пора, — Альгер присел на корточки рядом с Гаем. — Я пошел. Гай кивнул и поднялся на ноги. Вытащил из тюка сложенный вчетверо пергамент, насаженный на мизерикорд, сунул под бурнус.* Альгер прихватил двух баранов и направился к загону с овцами. На него не обращали внимания, торговец и торговец, мало ли кто заплатил ему за скотину. Около загона он немного задержался — один баран запутался в веревке и пытался вырваться. Гай скользнул между шатрами, подобрался поближе к тому, где спал Робин. Услышав шаги, остановился, отвернулся, делая вид, что собирается отлить. Вдруг громко заблеяла овца, раздался треск, ругань на сарацинском — Гай узнал голос Кадира. Он оглянулся через плечо. Овцы ломились из загона, будто за ними гнался хищник, а по лагерю, даже не блея, а визжа, носился здоровенный баран. Он сметал все, что встречалось на пути, и при каждом прыжке дико взбрыкивал задом. Рыцари, солдаты, оруженосцы, торговцы — кто с воплями, кто со смехом кинулись ловить взбесившееся животное и разбежавшихся овец. Девушки и евнухи испуганно сгрудились в центре стоянки, поднялись и заревели верблюды. Баран кидался из стороны в сторону и верещал, крестоносцы выбегали из палаток, кто в чем был. Проснулся и Робин — выскочил полуголый, с луком в одной руке и мечом в другой. Но увидев, что творится, расхохотался, забросил оружие в палатку и присоединился к ловцам. Гай дважды полоснул кинжалом по плотной ткани шатра, раздвинул разрез и метнул мизерикорд — клинок вонзился в подпорку за изголовьем накрытой смятым плащом лежанки. Робин заметит не сразу, но и не пропустит. Дело было сделано. Гай сунул кинжал в ножны и направился к ревущим верблюдам, уворачиваясь от овец и гоняющихся за ними людей. Одна овца метнулась к нему, он отпрыгнул в сторону, запнулся о поваленные копья... И кто-то ухватил его за шиворот, поставил на ноги. Рука невольно потянулась к кинжалу. — Осторожнее, напорешься, — раздавшийся голос заставил его замереть. — Вот же чертовы овцы! Давно я так не веселился! — Тоже мне веселье, — недовольно отозвался Мач. — Порушили тут все. Гай медленно обернулся и встретился взглядом со смеющимися зелеными глазами. Робин сказал ему что-то по-сарацински, похлопал по плечу. Он замычал, замахал руками, замотал головой, прижал ладонь ко лбу, к груди. — Мой брат не говорить, господин! — к ним подбежал Кадир, поклонился. — Не слышать, не говорить. Лошадь лягать, давно, здесь! — он постучал себя по макушке, ухватил Гая за рукав и потянул за собой. — Вот бедолага, — сочувственно вздохнул им вслед Мач. В обратный путь они тронулись уже в темноте. Когда лагерь остался позади, Альгер расхохотался. — Весело получилось! — Что ты там сделал-то? — спросил Гай с улыбкой. — Да сунул барану под хвост кусок льна, пропитанный соком имбирного корня и молочайника, и колючкой подоткнул! — объяснил Альгер сквозь смех. — А в загон кинул комок шерсти с волчьим жиром, Кадир мне принес. Овцы ошалели от волчьего запаха, а баран — от пожара и колотья под курдюком! — Смешной! — Кадир тоже ухмылялся во весь рот. — Хороший шутка! — Он к палаткам, а оттуда с визгом голые девки и рыцари, — продолжил Альгер. — Баран за ними, девки бежать, рыцари как были без штанов, так веревки похватали и ловить! Барана, не девок!.. Гай присоединился к веселью, но мыслями был далеко. Перед глазами все еще стоял мокрый смеющийся Робин, а плечо, до которого тот дотронулся, горело, как отмеченное клеймом.

***

— И долго нам здесь валяться? — раздраженно прошептал лорд Годфри. — Почему нельзя было приехать поближе к ночи? Слева раздалось презрительное хмыканье — перед тем, как отправляться к лагерю, Кадир предложил Гаю прирезать обоих лордов и оруженосцев, чтобы не мешались. Он отказался, хотя у самого руки чесались сделать то же самое. Но трупы нужны были ему в лагере, о чем он и сказал. Ассасины были посвящены в подробности двойного договора, поэтому Кадир не настаивал. — Вот до ночи и валяться, — ровным тоном отозвался Гай. — Вы можете вернуться в дом Эзры, лорд Годфри. Но будьте уверены, его высочество узнает о вашей избирательной верности ему. Не думаю, что после этого вы сохраните свой замок, земли и голову. Сэр Клиффорд, открывший было рот, быстро его закрыл. Оруженосцы тоже благоразумно молчали. Гай натянул на голову бурнус, по цвету сливавшийся с песком. Альгер придвинул к нему бурдюк с водой, и он благодарно кивнул. Укрытие, устроенное неподалеку от лагеря, они заняли еще до рассвета. Приехали на верблюдах, которых потом увел Эзра. Пробираться пришлось перебежками, а ярдов триста вообще ползком, и Гай неоднократно благословил одежду ассасинов, которая отлично защищала тело от песка. Конечно, когда взошло солнце, черная ткань быстро нагрелась и намокла от пота, но он хотя бы не чувствовал себя так, словно по коже при каждом движении проходятся точильным камнем. А в тени колючего кустарника и под светлым плащом вполне терпимо. Фыркнула лошадь, Гай настороженно оглянулся — но все было спокойно. Лошадей Фалих спрятал накануне ночью. Обученные животные могли провести неподвижно день и даже больше, дожидаясь, пока их поднимут свистом. Вот и сейчас они лежали, подогнув ноги, и жевали овес из поставленных перед ними мешков. — Еда, — Фалих показал на завернутые в холстину лепешки и холодную баранину, потом похлопал ладонью по земле. — Сон. Ждать много. Один сторожить, меняться. Лорд Годфри что-то пробормотал себе под нос, но Гай не прислушивался. Они с Альгером переглянулись и решили последовать разумному совету: поесть и подремать. До ночи оставалось еще немало времени. Гай сжевал лепешку, кусок вяленого мяса, сделал несколько глотков из бурдюка, тщательно заткнул горлышко кожаной пробкой, подложил под голову свернутую куфию и закрыл глаза. Спал он тревожно: снился давний пожар в Локсли, рыдающая Изабелла, потом она вдруг превращалась в Мэриан, и в огне вместо Малкольма и Роджера появлялся Робин — уже не подросток, а такой, каким стал теперь. Гай тянулся к нему через пламя, но не хватало ничтожных двух-трех дюймов, чтобы поймать руку с покрытой ожогами кожей. Робин таял в раскаленном мареве, и он оставался один посреди обугленных останков стен и пепла, который подхватывал и уносил ветер. — Сэр Гай! — сквозь кошмар пробился знакомый голос, и Гая встряхнули за плечо. Он открыл глаза и увидел Альгера. Солнце уже клонилось к закату. — Не хотел будить вас до темноты, но вы говорили во сне, — Альгер указал взглядом на спящих рядом спутников — бодрствовали только ассасины — и произнес одними губами: — Решил, незачем этим слышать, как вы зовете какого-то Робина. Свяжут еще имя с неким графом, мало ли. — Спасибо, — хрипло пробормотал Гай и потянулся к бурдюку. — И долго я... звал? — Три раза, — Альгер едва заметно улыбнулся. — В общем-то, это не мое дело, но, думаю, вам нужно поговорить с этим Робином. Иначе то, что вы в себе носите, сгложет вас. — Вряд ли получится, — Гай приложился к бурдюку, и вода тонкой струйкой потекла в пересохшее горло. Он пил, пока не почувствовал, что смыл привкус пепла и гари, оставшийся после сна. — Не сейчас. Спи, я все равно не смогу больше. Закатное солнце окрасило небо алым. Тонкий раскаленный серп ненадолго завис над горизонтом и пропал. Темнота упала плотным черным плащом, расцвеченным искрами звезд, в их бледном свете тени от кустов, деревьев и травы удлинились, расчертили землю причудливыми письменами. Было новолуние — они специально подгадали ночь. — Переодевайтесь, — Гай передал лорду Годфри и сэру Клиффорду свертки с одеждой, в какой ходили крестоносцы. — Без кольчуг, иначе не сможем передвигаться так быстро, как нужно. Поэтому будьте осторожны. — А вы? — лорд Годфри подозрительно прищурился. — А я пойду так, — Гай выглянул из укрытия. — Мы с Кадиром проберемся в королевский шатер. Вы четверо останетесь снаружи и отвлечете внимание, если потребуется. Пьяных рыцарей, затеявших драку, никто ни в чем не заподозрит, кроме желания сломать противнику нос и отбить яйца. Оруженосцы кинутся вас разнимать... Ну, не мне вам объяснять, как это бывает. — Хотите присвоить себе всю славу? — прошипел сэр Клиффорд. — И награду? — Я хочу, чтобы мы все вернулись живыми, — процедил Гай сквозь зубы. — Я был в лагере, знаю, что и где, как незаметно подобраться к шатру и выбраться из него. А вы видели все только на карте, которую я нарисовал. Шатающиеся по лагерю пьяные крестоносцы — обычное дело. И пока вы деретесь, никто не посмотрит на ваши лица и не догадается, что вы чужаки. Но если вам хочется мученической смерти на благо Англии, кто я такой, чтобы вас останавливать? — он пожал плечами. — Только учтите, когда вас схватят, никакого суда не будет. Вас разденут догола и разорвут лошадьми. Лорд Годфри бросил на него угрюмый взгляд, но больше не спорил и принялся быстро переодеваться. Кадир тем временем вытащил из мешка небольшую склянку, открыл крышку, зачерпнул пальцем черную краску, вымазал веки, вокруг глаз и над бровями, где платок не закрывал лицо. — Сажа и жир, — пояснил он, протягивая склянку Гаю. — Черный не отражать свет. Хорошо прятать ночью от враг. Гай благодарно кивнул и постарался нанести краску так же. Альгер взглянул на него, ухмыльнулся и показал большой палец. Лорд Годфри и сэр Клиффорд уже переоблачились, набросили потрепанные плащи — не отличить от сотен других крестоносцев в лагере, разве что наткнутся на кого-то с прекрасной памятью на лица. Впрочем, Гая это не беспокоило, оба с самого начала были предназначены на заклание. Если кто-нибудь из рыцарей распознает чужаков, им с Кадиром меньше работы. — Альгер и Фалих подведут лошадей ближе к лагерю, к старому колодцу, надеюсь, вы запомнили, где он, — продолжал Гай. — Когда дело будет сделано, Кадир забросит в какую-нибудь палатку горшок с горящим земляным маслом,* и под переполох мы уйдем. Увидите огонь — бегите к лошадям так быстро, как только можете. Времени у нас будет мало. Он проверил, легко ли ходят в ножнах кинжалы, закрепил на поясе четыре метательных ножа. Переглянулся с Альгером — тот кивнул. — За Англию и короля Джона! — лорд Годфри вскинул меч. — За короля, — отозвался Гай, и они с Кадиром двумя тенями скользнули к лагерю.

***

Робин настороженно прислушивался к каждому звуку снаружи. За четыре дня он неоднократно перечитывал найденный в шатре пергамент, и ему казалось, что буквы уже отпечатались под веками. Сегодня как раз была ночь, о которой говорилось в записке. В том, что на короля готовится покушение, он не сомневался: послание было на окситанском. На этом языке часто писал сирвенты и сонеты Ричард, но даже не все крестоносцы-франки им владели. Сам Робин неплохо понимал окситанский, и тот, кто оставил предупреждение, явно об этом знал. Помимо короля, Робин сообщил о записке Леграну и Мачу, на которых мог положиться, как на самого себя. Проверять каждого человека в лагере, не связан ли кто с заговорщиками, не было ни времени, ни желания. Чтобы уговорить Ричарда на подмену, он потратил два дня — тот не соглашался ни в какую. Последним аргументом стала тренировка, во время которой король после пяти выпадов побледнел от боли и выронил меч — рана в плече все еще давала о себе знать. И теперь Робин поджидал убийц в королевском шатре, а Ричард перебрался в простую солдатскую палатку, где при нем неотлучно находились Мач и Легран. Они проделали это с предельной осторожностью и под видом двух пьяных рыцарей, ведущих третьего, который не держался на ногах. Стефана пришлось оставить в шатре, чтобы не вызывать подозрений: все знали, что король не отпускает фаворита от себя, тем более ночью. Робин сменил позу, чтобы не затекали мышцы. Часами выжидать в засаде ему было не впервой. Но мысли его, в отличие от тела, в покое не пребывали. Он бессчетное количество раз прокручивал в голове тот день, пытаясь вспомнить всех, кого видел в лагере. Бесспорно, человек, доставивший послание, был среди торговцев. И пергамент подбросил, пока все гонялись за разбежавшимися овцами и бешеным бараном. Переполох устроили именно для этого. В памяти упорно всплывал высокий глухонемой сарацин, споткнувшийся о копья неподалеку от палатки Робина. И его глаза, синие, как небо после дождя. Не то чтобы он не встречал здесь светлых глаз. Даже среди крестоносцев было несколько голубоглазых полукровок, примкнувших к воинству Христову уже в Палестине. Но что-то во взгляде того сарацина не давало Робину покоя, и он никак не мог разобраться, что именно. — Сэр Роберт, мне не спится, — прервал его размышления Стефан, кажется, уже в десятый раз. Он сидел на ложе среди подушек и время от времени прикладывался к кубку с вином. В свете единственной свечи, оставленной по его просьбе, изящный силуэт казался обведенным чернилами. — Может, выпьете со мной? Робин подумал, что после этой ночи его можно будет причислять к лику святых, и вовсе не за спасение жизни Ричарда. Он с удовольствием заткнул бы Стефану рот, связал и засунул в сундук. Но, увы, приходилось терпеть. — Мне не до вина, сэр Стефан, — ответил Робин как можно вежливее. Тоже в десятый раз. — Я ведь уже говорил. И помолчите, прошу вас, мне нужна тишина. — Чтобы слышать, не идут ли убийцы? — Да, — бросил Робин и снова прислушался. Пока ничего подозрительного. Фырканье лошадей, чей-то храп, скабрезные куплеты в отдалении — караульные развлекали себя, чтобы не заснуть. — Вы же меня защитите, сэр Роберт? — не унимался Стефан. Голос у него заметно дрожал. — Я остался здесь ради короля, но вы знаете, какой из меня воин... — Знаю, никакой, — кивнул Робин, подавляя страдальческий вздох. — Не бойтесь, сэр Стефан, я не дам вас в обиду. Когда убийцы явятся, спрячьтесь за креслом и накройтесь чем-нибудь. Но держите наготове кинжал, уж им-то вы сумеете ударить в случае чего. — Я бы предпочел никого не бить кинжалом, — по голосу было понятно, что Стефан силится улыбнуться. — У меня лучше получается с лютней и лирой, чем с оружием... И еще с лошадьми. — Ну, тогда держите наготове лютню, — Робин тоже невольно улыбнулся. — И бейте по голове. Привести сюда лошадь я, к сожалению, не могу. Стефан рассмеялся, потом раздалось тихое: — Благодарю, сэр Роберт. Снова наступила тишина, нарушаемая лишь звуками ночного лагеря и воем шакала вдалеке. Шаги Робин даже не услышал — угадал. Сработало чутье, которое не раз спасало жизнь ему и другим. Он сам не знал, как это получается: просто вдруг возникло ощущение пристального взгляда в спину, от которого пробирает холодом между лопаток и встают дыбом волоски на шее. Не страх — предвкушение опасности. Поднимать тревогу он пока не собирался. Если убийцы поймут, что их загнали в безвыходную ловушку, могут и с собой покончить, а ему надо хотя бы одного взять живым, допросить. Такой заговор не устраивают на скорую руку, и наверняка замешано немало знати. Робин сжал рукоять кинжала. Задул свечу, махнул рукой Стефану и по шороху за спиной понял, что тот сделал, как велено, — укрылся за креслом и под плащом. Внутри словно свернулась тугая пружина, готовая вмиг распрямиться. Убийцы двигались практически бесшумно, но Робин уловил слабый шорох песка слева, а затем — едва заметный треск разрезаемой клинком ткани. Острым как бритва клинком. Спящий точно не услышал бы. Он скользнул было туда, но вдруг со стороны полога донесся новый шум. Не особо громкий, но различить шелест покидающего ножны меча не составило труда, как и быструю поступь человека в сапогах... Нет, трех или даже четырех человек. Шаги приблизились. Робин метнулся к входу. И тут шаги стали удаляться, причем в направлении палатки, где находился король. Неужели кто-то все же пронюхал о подмене и сообщил убийцам? Лук и стрелы лежали сбоку от входа, схватить их было делом нескольких мгновений. Робин выбежал за полог и увидел шагах в пятнадцати двух мужчин: одного высокого, в белом плаще с крестом, и второго — в простой одежде, какую носят оруженосцы. В звездном свете блеснули мечи. Но он точно слышал четверых. Около шатра мелькнули еще две тени, внутри что-то с грохотом упало — похоже, кресло. Коротко вскрикнул Стефан. Время будто замедлилось. Убийцы развернулись, один вскинул арбалет. Две стрелы сорвались с тетивы за пол удара сердца — и два тела упали на землю. Робин отшвырнул лук, ринулся обратно в шатер, на ходу выхватив меч, краем глаза успел заметить темное пятно, и левый бок обожгло, как огнем. Он пошатнулся, а нападавший отскочил с возгласом: — Милорд, я ранил короля! Справа на него бросился крестоносец. Он отразил удар, второй. В глазах потемнело. Робин упал на колено, рванул из ножен дагу, поймал клинок противника на гребенку,* но выбить не получилось — левая рука еле слушалась. Раздался громкий стук, звон, треск ломающегося дерева — и крик Стефана: — Сэр Роберт, на помощь! Юноша пятился, отчаянно отбиваясь сломанной лютней от убийцы в черном. Правую руку он прижимал к груди — видимо, все же попытался безуспешно воспользоваться кинжалом. В проеме разреза возникла еще одна черная фигура, выше первого, угольно-черное лицо по глаза скрывала повязка. Робин скрипнул зубами. Проклятье, ассасины! Неужели Горный Старец нарушил договор с Ричардом? Или это отступники? — Стефан, сзади! Но было поздно. Второй ассасин приложил Стефана рукоятью кинжала по затылку, и тот обмяк. Робин увернулся от очередного удара, упал, перекатился. В раненом боку резануло так, что он не сдержал сдавленный вскрик. К рыцарю присоединился оруженосец. Робин сделал выпад прямо с пола, снизу вверх, метя крестоносцу в живот, но от боли рука дрогнула, и клинок скользнул по бедру, распоров штаны и лишь слегка задев тело. — Отродье дьявольской шлюхи!* — взревел рыцарь, отскочив назад. — Добиваем его, Элфрик! Голос Робину был незнаком. И его все еще принимали за короля, хотя ростом и сложением они с Ричардом отличались. К счастью, ночью все кошки серы. Робин прижался спиной к одному из столбов, поддерживающих шатер, и теперь отбивался от двух противников, мечом и дагой. Рубаха и поддоспешник пропитались липкой влагой, он чуял запах собственной крови, вместе с которой вытекали силы. Робин понимал, что долго не продержится. И если не позвать подмогу, то никто не придет, шум в королевском шатре дело привычное. Ричард не отличался молчаливостью при любовных утехах, да и звон оружия редкостью не был: король неоднократно пытался научить Стефана сражаться, но, не желая выставлять фаворита на посмешище, делал это прямо здесь. Робин хотел крикнуть, но из горла вырвался только хриплый стон. Каждый вдох давался с неимоверным трудом, по телу разливался холод, руки немели. Ассасин не стал добивать Стефана, а опустил на ложе и кинулся к Робину. Робин стиснул зубы и из последних сил атаковал оруженосца. Против четверых ему не выстоять, так хоть еще одного на тот свет прихватит. Уже не до пленных. Крестоносец нанес удар и... его меч встретился со скрещенными кинжалами ассасина. — Предатели! — прорычал рыцарь. — Элфрик, убей ублюдка, а я покончу с королем! Второй ассасин тенью возник за спиной оруженосца, занес кривой нож. Робин тяжело оперся на меч, чтобы не упасть. — Живым! — бросил первый на чистом франкском, отбиваясь от крестоносца. — И свяжи! Оруженосец обернулся, но ассасин был быстрее. Короткий резкий удар — и Элфрик рухнул к его ногам. — Ублюдок! — прошипел рыцарь сквозь зубы. — Я знал, что тебе нельзя верить! Он замахнулся, ассасин поднырнул под меч и резко выбросил руку вверх. Клинок с глухим чавканьем вошел в тело. Крестоносец захлебнулся воплем. Ассасин рванул кинжал выше, вспарывая ему живот, вторым полоснул по горлу и оттолкнул обмякшее тело. Крестоносец с бульканьем завалился на спину, черная в темноте кровь толчками выплескивалась на белый плащ. В ноздри Робину ударил сладковато-медный запах и едкая вонь испражнений. Ассасин повернулся к нему — черный силуэт без единого светлого пятна. Робин не понимал, то происходит. Двойной заговор? Или покушение вообще было предлогом, чтобы похитить Стефана, а, возможно, и его? Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, что командир королевской охраны будет в шатре во время нападения. Хантингтоны в родстве с Плантагенетами и Данкельдами,* за него можно получить большой выкуп. Их дружба с Ричардом — тоже не секрет, все знали, что в бою король дважды прикрывал ему спину. Стефан же — королевский фаворит, через него можно надавить на Ричарда. Бедный мальчик, попал между молотом и наковальней. И оказался не таким уж трусом... Робин отбросил меч, крепче стиснул непослушными пальцами дагу, ставшую вдруг чудовищно тяжелой. Ассасин качнул головой, протянул к нему руку в черной перчатке, и Робин из последних сил резанул по этой руке. Кинжал вспорол рукав и рассек кожу чуть ниже локтя. Второй ассасин тем временем быстро связывал оглушенного оруженосца. — Дьявол! — выругался первый ассасин, зажимая порез. — Уходить! — окликнул его напарник. — Быстрый! Несмотря на шум в ушах, Робин узнал этот голос. «Мой брат не говорить, господин... Не слышать, не говорить». Торговец с глухонемым братом. С тем, синеглазым. И не таким уж глухонемым, судя по всему. А еще что-то не стыковалось. Зачем предупреждать о заговоре, если хотели устроить похищение? Выкрасть одного или двух человек гораздо проще, когда никто ничего не подозревает и не ждет нападения. Те четверо собирались убить короля, но что нужно ассасинам? Крестоносец назвал их предателями, значит, они пришли не ради покушения. Мысли путались от боли. Робин шагнул вперед, снова занося кинжал... и пол стремительно полетел навстречу. Однако упасть ему не дали. Сильные руки подхватили его, подняли и опустили на что-то мягкое. Мир вращался все быстрее и быстрее, в глазах туманилось. — Свет! — велел франк. Голос долетал до Робина как сквозь толщу воды. Из темноты выплыло яркое желтое пятно, видимо, свеча. Он уцепился за это пятно взглядом, неимоверным усилием вынуждая себя оставаться в сознании. — Длинный лезвие, добрый сталь, — это второй, сарацин. — Пробить кольчуга. Глубокий, плохой. Не лекарь, нет помочь. Надо идти, быстрый! — Уходи, я остаюсь, — снова первый. — И забери эту падаль. Скорми псам, живьем. — Идти, Сейиф-аль-Иблис! — Я не могу его так оставить! «Меч Иблиса... Надо же... Франк... и заслужил такое имя...» Робин попробовал поднять голову. На лоб легла твердая ладонь, несколько теплых капель упали на лицо, одна попала на губы. Железо и соль... Кровь из пореза, понял он. — Дать быстрый смерть, легкий. Великий воин идти джанна.* — Нет! Держи его. Прикосновение к раненому боку отдалось жгучей болью, пронзившей до самого нутра. Робин дернулся, застонал, но его придавили к ложу за плечи. Франк — Робин откуда-то знал, что именно он — приподнял кольчугу и поддоспешник. Движения были уверенные, но при этом бережные. Что-то, похожее на плотно свернутую ткань, накрыло рану. Франк опустил поддоспешник, прижал им повязку. Робин отстраненно подумал, что все равно не доживет до утра, тем более, если его сейчас куда-то потащат. — Поджигай. Уходим. Плечи отпустили, рядом зашуршало, резко запахло земляным маслом. Собираются поджечь шатер? Остановили кровотечение, чтобы он почувствовал, как горит заживо? Дьявол! Робин уперся локтями в ложе, оттолкнулся... и рухнул обратно — тело было тяжелым, неповоротливым. — Лежи. Все будет хорошо. Робин хотел сказать, что и так лежит, черт подери, и все не просто плохо, а дерьмовее некуда, но лишь захрипел. В мареве перед ним маячило черное с красным. Он не сразу сообразил, что это рисунок на руке, пересеченный свежим глубоким порезом. Татуировка... Волчья голова. — Идти! Опять сарацин. Гарью не пахло, но снаружи раздались крики: — Пожар! Сознание уплывало. Робину казалось, что он падает спиной вперед с огромной высоты. Что-то коснулось ладони, потом губ — невесомо, как дуновение ветра, и он провалился в темноту. _________________________________________ ГЛОССАРИЙ 1. Средняя дальность полета стрелы при стрельбе из английского лука составляла 150-200 метров. Дальнобойность могла достигать 300 метров. 2. Индийскими яблоками в Европе называли лимоны. Считается, что впервые они были привезены Александром Македонским из Индии, но после история туманна. Вновь лимоны появились в Европе во времена Первого крестового похода, с крестоносцами и арабскими купцами, через Сицилию. 3. Пардусом называли гепардов, а временами и леопардов. Охота с гепардами была в основном привилегией султанов, эмиров и шейхов. 4. Иблис — величайший среди джиннов, со свободной волей и силой, равной ангельской. Рожден из изначального огня. Отказался поклониться Адаму и был свергнут с небес из-за гордыни, как в христианстве Люцифер. 5. Алталлюк (арабск.) — Блистающий. 6. Мелек Рик (Король Ричард) – так сарацины называли Ричарда Львиное Сердце. 7. Ярд = 0,91 метра. 8. Мизерикорд, он же кинжал милосердия — кинжал с узким трехгранным либо ромбовидным сечением клинка, использовался чтобы добивать умирающего противника, либо для убийства противника, за которого не получить выкуп. Легко проникал между сочленениями доспехов. Бурнус — традиционный широкий плащ с капюшоном в арабских странах и у африканских берберов, из сукна или тонкого войлока. Чаще всего светлых оттенков, от белого до песочного, хотя бывает и темных цветов, может быть украшен вышивкой и тесьмой. В Европе бурнус появился во время Крестовых походов. 9. Земляное масло (каменное, горное масло) — нефть. Добывали ее на месторождениях, выходивших на поверхность или расположенных очень близко к поверхности. Во втором случае выкапывали ямы, нефть скапливалась в них, и ее вычерпывали оттуда. 10. Дага — широкий кинжал для левой (или правой у левшей) руки. Одну сторону лезвия нередко делали гребенкой, чтобы его можно было использовать для захвата клинка. При таком захвате меч можно было или вырвать из руки противника, или сломать. 11. По легенде Плантагенеты вели свой род от феи Мелюзины — наполовину женщины, наполовину змеи. 12. Данкельды — шотландская королевская династия, в то время королем был Вильгельм I Лев, внук Давида I Святого. Дочь сестры Давида I, Матильда, была матерью Генриха II. Ричард Львиное Сердце приходился ей внуком, а Робин внучатым племянником (дочь его деда Вальтеофа была женой Давида I). 13. Джанна — название рая в исламе.