Сердце ангела

Акра, Палестина Гай метался по комнате, как бешеный волк по клетке. Прошло уже больше суток после «покушения», и все это время он не мог ни есть, ни пить, ни спать. Не мог думать ни о чем, кроме одного — Робина. Он виноват в том, что Робина ранили, и это знание прожигало насквозь, полыхало под веками как мене, текел, упарсин.* Он не учел, что желание лорда Годфри и сэра Клиффорда любой ценой выслужиться перед принцем может спутать все карты. Как и того, что Робин сам поменяется местами с королем, а не отправит кого-нибудь другого. Должен был учесть — и упустил из виду. Лагерь наверняка до сих пор гудел, как растревоженное осиное гнездо. Перед уходом Гай привел в чувство королевского фаворита — предварительно отшвырнув подальше сломанную лютню. Плечо, по которому пришелся удар, все еще ныло. Юноша был напуган до смерти, трясся, как заячий хвост, кривился от боли в вывихнутом запястье, но попытался врезать ему ногой по яйцам. Гай встряхнул его хорошенько, отвесил оплеуху и велел привести лекаря. Тот смотрел круглыми глазами, явно не понимая, что происходит. Тогда Гай самым зловещим тоном, на какой был способен, пообещал отыскать его даже под землей и медленно выпотрошить тупым ножом, если он не выполнит приказ, и раненый умрет. Юноша наконец кивнул и, едва Гай отпустил его, рванул прямиком к шатру, увенчанному знаменем с полумесяцем. Огонь с палатки, в которую Кадир забросил горшок с горящим земляным маслом, перекинулся на соседние. Спавшие там рыцари успели выскочить. Начался переполох, отовсюду бежали люди с ведрами воды и песка, ржали кони. В этой суматохе Гай с Кадиром выволокли из шатра связанного Элфрика и беспрепятственно добрались до старого колодца. Фалих и Альгер уже сидели верхом. Кадир птицей взлетел в седло, принял у Гая Элфрика, и все четверо, нахлестывая лошадей, помчались прочь от лагеря. Даже если за ними и отправили погоню, было уже поздно. Для шерифа и принца Гай заранее подготовил историю об измене лорда Годфри, подкрепленную доказательствами: перепиской с Джеффри Йоркским и письмом епископа к Горному Старцу, где он называл лорда Годфри своим посланцем и просил содействия. Все это, конечно же, было подделкой. Эзра привел в одну из своих лавок писца, который, в точности копируя почерки, переписал составленные Гаем бумаги. Печать лорда Годфри стала последним штрихом. Гай понимал, что им с Альгером нужно отправляться в Англию на первом же корабле. Но не мог уехать, не выяснив, что с Робином. Гай то проклинал — себя, мертвых лордов, принца Джона, короля, шерифа, Элфрика, Бога, дьявола, кузнецов, выковавших кинжал и кольчугу, — то молился, если перемежающиеся ругательствами бессвязные просьбы к Иисусу, святым и Деве Марии можно назвать молитвами. Настоящих молитв он знал три, без которых не обойтись, другие помнил смутно, но священники ведь говорят, что Бог слышит любые слова, идущие от сердца, а его сердце сейчас разрывалось в клочья. И не только сердце: голова раскалывалась, в левый висок словно вбивали раскаленный гвоздь. Гай остановился, оперся руками на стол. Дверь приоткрылась, и вошел Альгер с миской, над которой поднимался пар. — Сэр Гай, вы бы поели, — он поставил миску рядом с двумя другими, остывшими. — И поспали. Гай мотнул головой и скривился от боли. — Не могу. Кадир вернулся? — Нет еще. А вам нужно поесть, — Альгер встал у окна, всем своим видом давая понять, что не сдвинется с места. Из дальнего угла, куда бросили связанного по рукам и ногам Элфрика, раздался жалобный скулеж. — Заткнись, сучонок! — рявкнул Гай. Элфрик был еще одной причиной задержки. Тащить его обратно он не собирался, как и дарить быструю смерть. Скулеж повторился, резанул по ушам — и висок выломило новым приступом боли. Гай шагнул к пленнику. — Я сказал, заткнись, — повторил он уже спокойно. Элфрик смотрел на него с ужасом, по грязным щекам текли слезы. — Ты посмел пролить кровь того, кому недостоин сапоги лизать, и сдохнешь за это. Элфрик завыл, но кляп глушил рыдания. Гай пнул его в бок и вернулся к столу. — Поешьте, сэр Гай, — настойчиво повторил Альгер. — Вам силы нужны. От того, что будете морить себя голодом, лучше не станет. Гай тяжело опустился в кресло, взял миску с густой похлебкой из чечевицы и баранины, щедро приправленной специями, заставил себя проглотить несколько ложек. — Я должен узнать, что с ним. — Фалих сказал, в лагерь не сунуться, — Альгер покачал головой. — Кто-то мог запомнить их с Кадиром, им опасно там появляться. А вам тем более. — Я не уеду, пока не узнаю. Гай оттолкнул миску и поднялся. — Где Эзра? — Вместе с сынком подсчитывает барыши, — Альгер передернул плечами. — Не нравится он мне. И пащенок его не нравится. Ладно девок продавать, но оскоплять мальчиков... Дерьмо! У меня на родине, если раб смог сбежать, его не ловят. Сильный воин может получить свободу, если захочет доказать свою храбрость в поединке и войти в клан. А эти несчастные больше не мужчины, им и бежать незачем. Гай взял один из разложенных на столе кинжалов, вытащил из ножен и попробовал пальцем остроту лезвия. Элфрик опять заскулил. — Сэр Гай, — Альгер настороженно следил за ним, — может, все-таки не здесь? Гай усмехнулся, сунул ножны с кинжалом за пояс и вышел из комнаты. Альгер, подождав немного, отправился следом — на всякий случай. Эзру Гай нашел в небольшой комнатушке, где тот хранил деньги и амбарные книги. Он сидел за конторкой и что-то отмечал на разных пергаментах, а его сын, высокий красивый юноша, выкладывал столбиками монеты — отдельно золото, серебро и медь. Рядом стояли открытые шкатулки, куда потом отправлялись мешочки с деньгами. Помимо работорговли, Эзра занимался ростовщичеством, и обращались к нему не только сарацины, но и воины Христовы. При виде Гая и отец, и сын поспешно вскочили и поклонились. — Я как раз хотел идти к вам, господин, — Эзра потер пухлые руки. — Знаете, у меня есть предложение. Прекрасное предложение, очень выгодное. Насчет того милого мальчика, Элфрика. Вы же его убьете? — И что? — Гай остановился в шаге от него. — Это мое дело. — Конечно, господин, конечно, я все понимаю! — закивал Эзра. — За предательство должно наказывать, ведь и всеблагий Господь карает отступников. Но месть может быть разной. Негоже столь дивной красоте пропадать зря, — он возвел глаза к потолку и причмокнул. — Адонис, настоящий Адонис! Его не портит даже сломанный нос, к тому же мой лекарь умеет исправлять маленькие недостатки. Продайте его мне, господин. Я дам хорошую цену, лучшую в Акре. Если желаете, можете оскопить его своей рукой и дать меньше маковой настойки, чем полагается. — Отец не поскупится, — поддакнул его сын. — Ашер, подай господину вина, — велел Эзра. — Не надо вина, — Гай вытянул руку, преградив юноше дорогу. — Я подумаю. Но сначала ты сделаешь кое-что для меня, а уже потом будем договариваться. — Счастлив служить вам, господин, — Эзра снова потер ладони, явно предвкушая прибыль от сделки, и угодливо улыбнулся. — Любое ваше... — Поедешь в лагерь крестоносцев и узнаешь, что с графом Хантингтоном, — перебил его Гай. — Сейчас. Эзра побледнел и сглотнул. Ашер, которому Гай по-прежнему преграждал путь, ахнул. — Господин, меня убьют! — проблеял Эзра. — Ехать туда безумие! — Придумаешь что-нибудь, — отрезал Гай. — Нет, нет, это невозможно, — бормотал Эзра, пятясь, пока не уперся задом в конторку. — И вам нужно как можно скорее покинуть Акру, господин. Я отправлю кого-нибудь разузнать про корабль... — Ты никого никуда не отправишь, а поедешь в лагерь, немедленно, — Гай схватил Ашера за запястье и заломил ему руку за спину. Тот взвизгнул от боли, выгнулся. — Знаешь, если вывернуть сустав под таким углом и ударить, совсем несильно, — он потянул юношу за руку и занес ладонь над его локтем, — кости ломаются, как сухая палка. Хотя... у меня есть мысль получше. Он вытащил кинжал, подцепил острием пояс шальвар Ашера, не спеша разрезал завязки, и плотный узорчатый шелк соскользнул к щиколоткам. — Твой лекарь умеет пришивать отрезанные яйца? — ласково поинтересовался Гай. Ашер сдавленно всхлипнул и застыл, смуглая кожа побледнела от страха, губы дрожали. — Но даже если нет... Такой красивый евнух многим придется по вкусу, — он поцеловал юношу в шею и приподнял кинжалом его член и мошонку. — Как думаешь? Правда, без маковой настойки будет очень больно. Но я уверен, что у твоего сына сильное сердце, выдержит. — Умоляю, господин! — Эзра повалился на колени, вцепился себе в бороду. — Не надо! — Поедешь в лагерь и выяснишь, что с графом Хантингтоном, — Гай чуть сильнее прижал лезвие, и Ашер снова взвизгнул. Вниз по его бедру медленно поползла алая капля. — Обманешь — я узнаю, и твой сын станет кастратом. Если тебя убьют, тоже. Сначала мы с другом развлечемся с ним, потом я отрежу ему яйца и продам в самый дешевый бордель. — Я все сделаю, господин, клянусь! — Эзра подполз к Гаю, принялся биться лбом об пол. — Только не трогайте его, умоляю! — Приведешь с собой кого-нибудь, и твой сын умрет первым, — Гай выпустил руку Ашера, накрыл ладонью его горло, погладил кадык. — И умирать будет долго. Я повешу его на кишках на стене твоего дома. Позаботься, чтобы мне не пришлось этого делать. Ступай! Эзра, кряхтя, встал и на подгибающихся ногах поковылял из комнаты. — Альгер, — окликнул Гай и потер висок о плечо. Головная боль немного ослабла. — Принесешь чего-нибудь горячего? Есть хочу. И вина. Датчанин шагнул через порог. — Хвала Господу! Еще поспали бы. — Когда Эзра вернется. Гай убрал кинжал в ножны. Горло под его ладонью судорожно дергалось — Ашер то и дело сглатывал. — Пожалуйста, господин... — прошептал он, обмяк и сполз на пол. — Ну вот, — Альгер подхватил Ашера под мышки и усадил в кресло. — Запугали щенка до обморока. Тьфу, хилый-то какой! — Свяжи его, чтобы не сбежал, и пусть посидит взаперти. Он мне пока нужен. — А когда больше не будет нужен? Гай пожал плечами. — Проживет долгую жизнь. Женится, наплодит детишек, отрастит брюхо и обзаведется лысиной. Если его отец не решит меня обмануть. А если решит... Одним евнухом станет больше. Ну, или одной душой, вознесшейся на небеса. — Не одной, — Альгер усмехнулся. — Если старик приведет с собой сарацин или рыцарей, заберем с собой на тот свет всех, кого сможем. А с Элфриком что? Думаете продать его Эзре? — Пачкать руки деньгами за эту паскуду? — Гай скривился. — Ни за что. Сделать его евнухом, по правде говоря, хорошая мысль... Но нет. Я его убью. Не хочу однажды обнаружить его где-нибудь поблизости от себя, если он вдруг ухитрится удрать. Ашер в кресле пошевелился, застонал. Альгер сгреб его за шиворот и вздернул на ноги. — Закончу с ним и принесу вам поесть, сэр Гай.

***

Ночь сладко и одуряюще пахла цветами, ветер с тихим шелестом перебирал листья в саду, но Гаю в этих ароматах мерещился запах смерти и тлена, а в звуках — далекие голоса плакальщиц. Слуги и рабыни опасливо жались к стенам, быстро прошмыгивая мимо христианина с ледяными синими глазами, и не приближались к покоям, где заперли их молодого хозяина. Гай тренировался до изнеможения с Альгером и Фалихом — это помогало немного отвлечься. Когда меч и дага уже буквально выпадали из рук, он вылил на себя несколько ведер воды, потребовал кувшин холодного шербета* и ушел в увитую виноградом беседку во дворе, откуда были видны ворота. Цокот копыт по булыжнику он услышал издалека. Вскоре за дувалом зазвучал женский смех, мужские голоса, замелькал свет от факелов. Гай отставил чашу, поднялся с ложа и вышел из беседки. Ворота отворились, и во двор вбежал Эзра, кинулся к нему. — Господин! Я все узнал! Мой сын... — Цел, — Гай сцепил руки за спиной, чтобы скрыть дрожь. — Говори. — Лекарь султана, мудрейший Ихтияр ибн Максуд, чьи руки даруют исцеление страждущим, сказал, что рана тяжелая, но господин граф будет жить. Сам король Ричард помогает менять повязки, не отходит от него. Клянусь крестом Господним, это правда! Я привез мудрейшему ибн Максуду горный пот,* очень ценное и редкое снадобье, драхма его стоит дороже, чем молодой сильный раб! Великий ибн Сина врачевал им раны, которые другие лекари сочли смертельными. Меня пропустили в шатер к господину графу. — Ты... сам его видел? — Гай только сейчас понял, что забыл выдохнуть. — Да, господин. Он пребывал в сознании, и на его благородном челе я не узрел печати смерти, — Эзра полез за пазуху, вытащил что-то, завернутое в кусок синего шелка. — Он дал мне это, когда я уходил. Велел отдать человеку по имени Сейиф аль-Иблис. Но я не знаю никого с таким именем. Что я должен делать с этой вещью? — Я знаю, — Гай забрал у Эзры сверток. — Сам ему отдам. Альгер! Датчанин вышел из-за дерева, где стоял все это время. — Развяжи мальчишку. Альгер кивнул и направился в дом. Эзра поспешил следом. — И, Эзра, — произнес Гай ему в спину, — не вздумай предать нас. Не знаю, как поступает этот ваш Горный Старец, но если я замечу или услышу что-нибудь подозрительное, первым в ад отправится твой сын. А тебя я заставлю сожрать его печень и сердце, и только после этого вспорю брюхо и набью углями. Эзра споткнулся и полетел бы носом в землю, но Альгер ухватил его за воротник халата. — Я никому... ни слова, господин! — дрожащим голосом пролепетал еврей. — Мой язык запечатан, как ковчег Господень! — Ну вот и хорошо. Казалось, что сверток жжет ладонь. Гай быстро пересек двор и скрылся за дверью, ведущей в гостевое крыло. В спальне, при свете свечей, он медленно развернул шелк и увидел знакомое серебряное распятие. В центре была вмятина и царапина, как будто туда с силой ударила стрела или клинок. Он опустился на край кровати, провел по распятию пальцем. Горло перехватило. Конечно, Робин не узнал его, не мог узнать, но как-то догадался, что Гай — вернее, ассасин — станет справляться о нем. А еще он точно знал, что искать этого ассасина крестоносцы не будут. — Я следить Эзра до лагерь и назад, — прозвучало от окна и в комнату спрыгнул Кадир. — Он не лгать, никого не звать схватить Сейиф аль-Иблис. Гай поднял голову. — Маляк аль-маут — великий воин, сердце сокол. Мудрый воин, — Кадир откинул с лица платок, подошел к Гаю, присел на корточки и указал на распятие. — Понимать и благодарить. Не искать. Не ловить. — Ты нашел подходящее место? — Место, где охотиться шакал и дикий пес, много пес, много шакал, — Кадир хищно ухмыльнулся. — Завтра ехать. Я проводить. — Благодарю, Кадир. Гай завернул распятие обратно в шелк. Наденет потом, когда закончит с Элфриком и отправится домой. Он надеялся, что все было не напрасно, и Ричард вернется в Англию, чтобы разобраться с братом. И Робин вернется тоже. Кадир все еще сидел на корточках. — Твой сердце неспокойный. Но Маляк аль-маут жить, ты не бояться. — Это непросто, — Гай вздохнул. — Не бояться за того, кто дорог. Я не видел его много лет и не знаю, увижу ли еще. А если увижу, не проклянет ли он меня? — Гадать, что будет — делать себя слабый. Верить мудрость Аллах — делать себя сильный. Ты есть это, — Кадир кивнул на сверток. — Дар от друг. Аллах указывать путь для оба вас. — Надеюсь, твой Аллах знает, что делает, — Гай криво улыбнулся. — Аллах всегда знать, как правильно. Кадир положил ладонь Гаю на колено, провел вверх по ноге. В зрачках его плясали отблески пламени свечей. — Не стоит, — Гай накрыл его руку своей. — Ты делиться твоя сила, Сейиф аль-Иблис, — Кадир положил вторую ладонь ему на бедро. — Кто брать, отдавать сила. Кто принимать, получать сила. Я помогать твой сердце обретать покой эта ночь, унять боль. Гай смотрел на него и едва не впервые в жизни не знал, как поступить. Необъяснимое чутье, которому он доверял с детства, сейчас подсказывало, что за этим предложением кроется нечто большее, чем простое плотское желание. Не влюбленность, не любовь — во всяком случае, не в обычном понимании, — но что-то не менее драгоценное. И он не был уверен, что вправе это принять. Кадир застыл неподвижно, лишь едва заметно подрагивали тонкие ноздри — как у дикого зверя, готового сорваться с места и исчезнуть в темноте. Или остаться, если позовут. Порыв ветра взметнул занавеси на окне и шелковый полог кровати, принес с собой новую волну цветочных запахов, все еще отдававших кладбищенской гнилью. Гай до боли сжал распятие, потом наклонился, положил сверток на низкий столик рядом с кроватью. Выпрямился, протянул руку ладонью вверх, и Кадир качнулся вперед, перетек с корточек на колени, наклонив голову — словно камень стал живой плотью. Гай снял с него куфию, из-под которой выскользнула туго заплетенная коса. Кадир быстро пробежался по косе пальцами, высвободил кожаный шнур и зацепленную за петлю стальную удавку, бросил на столик рядом с распятием, тряхнул волосами, рассыпая их по плечам. Не вставая с колен, в считанные мгновения выпростался из безрукавки и рубахи — в неясном свете свечей его жилистое тело, испещренное тонкими старыми шрамами, казалось отлитым из бронзы. Гай тоже стащил рубаху, но едва Кадир потянулся к шнуровке на его штанах, перехватил руку за запястье. Тот подчинился, позволил опрокинуть себя на постель. — Ты звать меня, как хотеть, Сейиф аль-Иблис, — Кадир положил ладонь ему на грудь над сердцем. — Я молчать. — Ну уж нет, — Гай усмехнулся. — Молчать я тебе не позволю! И я помню, как тебя зовут. По губам Кадира скользнула улыбка, смягчила резкие черты, из мышц ушло напряжение — почти неуловимо, но Гай почувствовал. А потом Кадир накрыл ладонью его затылок, вплел пальцы в волосы, потянул нетерпеливо... И привкус смерти, отравлявший аромат жасмина и роз, исчез.

***

Гай спешился и стащил с седла связанного Элфрика. Альгер отвел лошадей к маслиновой рощице, стреножил и отпустил щипать жухлую траву. Кадир, оставшийся рядом с Гаем, припал ухом к земле. Солнце уже клонилось к закату, кактусы и колючие кустарники отбрасывали длинные тени. — Стая близко, — Кадир пружинисто вскочил на ноги. — Большой стая. Видеть вчера, очень много. Элфрик скорчился на боку и подвывал сквозь кляп, прижимая к груди связанные руки. Правая была обмотана окровавленной повязкой. С утра Гай велел дать ему поесть, отвести справить нужду и вымыться. Элфрик попытался удрать, даже сумел схватить кинжал. Но дальше двора не ушел и лишился указательного пальца на правой руке — Гай раздробил ему сустав. Эзра, который все еще сокрушался, что такая красота пропадет зря, после этого оставил уговоры — товар был испорчен. Богатые покупатели платили только за совершенство. Альгер вернулся к спутникам, вопросительно посмотрел на Гая и, дождавшись кивка, принялся развязывать Элфрика. — Раздевайся, — велел Гай, когда путы были сняты. — Что вы хотите со мной сделать? — Элфрик поднялся на колени, его била крупная дрожь. — Отпустить, — Гай наклонился и погладил его по щеке. — Раздевайся. — Пощадите, сэр Гай! — Элфрик вцепился здоровой рукой в его бурнус. — Я не знал... Не знал, что это был ваш друг! Я буду молчать, скажу шерифу и принцу все, что прикажете, только пощадите! — Раздевайся сам, — повторил Гай в третий раз и отпихнул его от себя. — Или я перебью тебе ноги, срежу одежду вместе с кожей, и ты не побежишь, а поползешь. Выжить так будет гораздо сложнее. Элфрик, глотая слезы, стянул с себя рубаху, которую ему дали утром, стащил сапоги. Острые камешки впились в ступни, и он переступил с ноги на ногу. — И штаны. Ветер донес из-за холма многоголосый лающий вой, и Гай оскалился в ухмылке. Элфрик наконец понял, что его ждет, и снова бухнулся на колени. — Пощадите! — Ты ведь знаешь, что такое Божий суд? — спросил Гай, и Элфрика затрясло еще сильнее. Взгляд синих глаз был ласковым, и от этого делалось совсем жутко. — Я дам тебе нож. Уйдешь от стаи, значит, Господь на твоей стороне. — Это... не Божий суд, а убийство, — Элфрик замотал головой. — Убийство смертный грех! — На мне столько грехов, одним больше, одним меньше, — Гай пожал плечами. — А ты лучше бы подумал об этом раньше, до того, как отправился убивать короля. Выбирай. Или берешь нож и бежишь, или я отвезу тебя в лагерь и отдам Ричарду. Вдруг он проявит милосердие, и тебя колесуют, а не сварят в кипящем масле? Кадир протянул ему кожаную флягу. Гай выдернул пробку и перевернул флягу над головой Элфрика. Из горлышка потекла вязкая красная жидкость. — Заячья кровь, — пояснил он. — Пришлось смешать с вином, чтобы не свернулась. Он вытащил из-за пояса нож, размахнулся и метнул. Клинок вонзился в землю в нескольких ярдах. Сумерки сгущались с каждым мигом, и вой постепенно приближался. Элфрик кинулся к ножу, выдернул его и повернулся к Гаю. Покрытое кровью лицо исказилось от страха, ненависти и ярости. — Ублюдок! Ты сдохнешь первым! — Альгер, вывихни ему ногу, — безучастно произнес Гай, повернулся к Элфрику спиной и пошел к лошадям. Сзади раздался топот, возня, звук удара и вопль боли. — Нас учить драться с волк, — его нагнал Кадир. — Когда маленький. С большой волк, пять, шесть. Я выжить. Три умереть, но убить волк. Умирать с честь, идти джанна. Этот сын осел нет честь, нет драться, бежать. Сдохнуть, как жалкий пес, идти джаханнам к шайтан.* — Стая рядом, — Альгер, отряхивая руки, присоединился к ним. — Лошади тревожатся. Гай привалился плечом к стволу маслины. — Подождем немного. Элфрик, подволакивая правую ногу, ковылял к растущему в отдалении одинокому дереву. На черное небо взбирался тонкий серп молодой луны, и в ее призрачном свете на холме появились первые темные силуэты. Один шакал остановился, нюхая воздух, и завыл. Ему ответили десятки голосов: стая, почуяв кровь, ринулась вниз по склону. Элфрик оглянулся, заорал, попытался бежать быстрее, но шакалы неслись длинными прыжками и настигали его. Истошный вопль разнесся над долиной и резко оборвался. Шакалы, огрызаясь друг на друга, с рычанием рвали добычу. Гай медленно выдохнул сквозь зубы. Раскаленная игла в виске окончательно растаяла. — Приведу лошадей, — сказал Альгер. — Через два день корабль плыть твой холодный страна, — произнес Кадир, когда датчанин отошел. — Фалих уже уходить, не любить прощаться. Я остаться. — Оставайся, — Гай улыбнулся. — Я хотел просить тебя об этом. Прошлая ночь не уняла тоску, но мысли о Робине больше не выворачивали душу наизнанку. Словно и впрямь неудержимая страсть Кадира стала бальзамом для той раны, которую Гай нанес себе сам много лет назад. Может, ассасины еще и чародеи? Кадир вытащил из-под бурнуса небольшой кинжал, похожий на коготь, развернул его острием к себе и выдернул из ножен — на синевато-сером лезвии причудливо сплетались бесчисленные линии. — Отдать сейчас, — он вернул кинжал в ножны и на раскрытой ладони протянул его Гаю. — Дар от друг. Сам ковать. Прежде Гай лишь слышал от торговцев о сарацинских мечах, которые разрубают другую сталь так же легко, как нож входит в масло, и могут рассечь волос на воде. Истории о разных диковинах он любил, но эти рассказы считал преувеличением, пока не увидел все воочию. Сначала Кадир одним ударом разрубил подкову и франкский кинжал, причем на лезвии не осталось и щербинки, а Фалих двумя отточенными движениями разрезал на четыре части мягчайшую подушку, набитую лебяжьим пухом. Потом оба подбросили в воздух шелковый полупрозрачный платок и несколькими взмахами клинков превратили его в десятки полос. Гай с Альгером, глядя на это, не поскупились на похвалы воинскому искусству и удивительному оружию. Их неподдельное восхищение польстило даже сдержанному, неразговорчивому Фалиху, который впервые за все время улыбнулся по-настоящему и пояснил, что металл этот особый, зовется фаранд,* в ковке очень сложен, а клинки из него ценятся наравне с лучшими боевыми конями. — Мне нечего дать взамен, — Гай покачал головой. — Единственное, что у меня есть, я отдать не могу. А все прочее не стоит твоего подарка. — Ты уже дать, Сейиф аль-Иблис. Твой история про далекий страна. Делить хлеб. Шутка твой друг. Сражаться вместе. Смеяться вместе. Ночь вместе. Память здесь, — Кадир коснулся рукой лба и сердца, — великий дар. Ассасин мало жить. Редко жить до седой волос. Когда приходить смерть, я вспоминать и улыбаться. И легко уходить. Гай молча сжал его локоть, взял кинжал, сунул за пояс. Кадир довольно кивнул и вскочил в седло. Глянул через плечо, ухмыльнулся, ударил пятками по бокам лошади, и та с места сорвалась в галоп. Взметнулся крыльями черный плащ, из-под копыт в Гая полетели мелкие камешки. Он рассмеялся, а через несколько мгновений уже мчался за Кадиром, припав к конской шее, и ветер рвал с плеч бурнус, и оседал на волосах песок. Альгер отстал на полсотни ярдов, но вскоре нагнал и его лошадь пошла голова в голову с двумя другими. Кадир засвистел, заулюлюкал, Гай подхватил и, вторя им, темноту ночи вновь прорезал вой охотящейся стаи.