Сердце ангела

ЧАСТЬ III

Вдруг предутреннее небо растревожит стук копыт — Наши кони полетели вслед за ветром. Наши души еще живы, если что-то в них болит, Если что-то еще требует ответа. Все не кончилось, послушай, все лишь только началось, Заскрипит перо, воспрянут менестрели, Если живы наши души и из них исчезла злость — Значит, мы по-настоящему прозрели. Алексей Костюшкин

I

Шервудский лес, Ноттингемшир, год 1192 от Р.Х. Взошедшее солнце позолотило верхушки деревьев, развеяло предрассветный туман, осушило росу на опушках и полянах. В глубине леса еще висел клочьями сумрак, но и он отступал под теплыми лучами, сворачивался кольцами на дне оврагов и под корягами в ожидании нового вечера. Звери с детенышами уже покинули водопой, лишь три молодых оленя бродили по мелководью, прядая ушами и опасливо вскидывая мокрые морды. Алан, стараясь ступать бесшумно, перебрался за раскидистый куст. Средний олень как раз повернулся боком — один выстрел, и сегодня его ждет превосходный ужин. Он наложил стрелу на тетиву, прицелился... и услышал звуки, от которых волосы встали дыбом: бряцанье сбруи, оружия и всхрапывание лошадей. Олени, поднимая тучи брызг, метнулись через брод на другой берег, но Алану было уже не до них. Он медленно обернулся, и сердце упало в пятки. Девять всадников, один в зелено-коричневой одежде лесничего, на плащах и дублетах других — цвета шерифа Ноттингемского. Алан бросил лук и колчан и сорвался с места стремительнее оленей. Так быстро он не бегал еще никогда, но топот копыт неумолимо приближался. Алан кинулся к зарослям терновника, решив, что лучше обдерет шкуру о колючки, чем эту самую шкуру с него спустят. Однако спасительные на первый взгляд кусты оказались коварнее продажной красотки, и он запутался в переплетении ветвей. Он рванул обратно, надеясь нырнуть в овраг, где лошадям не пройти, но было поздно — дюжий лесничий ухватил его за шиворот. Алан попытался вывернуться, один из стражников врезал ему под дых, и он захлебнулся кашлем. — Ты знаешь закон, — сказал другой стражник, судя по всему, десятник. Он не спешивался, и спутники смотрели на него, ожидая приказа. — Я знаю, что закона нет! — огрызнулся Алан прежде, чем сообразил прикусить язык. Кулак стражника впечатался ему в ребра, и он согнулся пополам. — Цена королевского оленя — твоя правая рука, — продолжал десятник. — Но я не убил оленя! Я даже не в него целился! — Алан выпрямился, прижимая ладонь к ушибленным ребрам. — Я хотел подстрелить белку, клянусь. Не то чтобы он рассчитывал, что его отпустят просто так, но вдруг выйдет откупиться? В сапоге у него лежало целых пять солидов — ярмарочный день был богат на растяп, не следивших за кошелями. Стражники переглянулись и заржали. — Значит, ты заплатишь рукой за королевскую белку, — десятник пожал плечами. — Нет, нет, не надо! — Алан дернулся, но его держали крепко. — Моя... моя жена ждет ребенка, ей нужно есть, — никакой жены у него не было, но вдруг сработает? — Иначе она потеряет наше дитя! Прошу вас, господин! — А когда твой ребенок родится, ты будешь воровать, чтобы накормить еще один рот? — лесничий встряхнул Алана. — Пожалуй, я могу помочь тебе избежать суда шерифа, — произнес десятник. — Но не просто так. — У меня... есть солид, — говорить, что у него есть больше, было рискованно, во всяком случае, сразу. — Чтобы заплатить налоги. — Вот как? Солид, — десятник задумчиво потер подбородок. Стражники посмеивались. — Этого маловато за руку. Но я сегодня добрый. Солид и указательный палец. — Один палец и никакого суда? — Алан сглотнул. Потерять палец лучше, чем руку. А шериф может и к виселице приговорить, если будет не в духе. — Я согласен. — Тащите его туда, — велел десятник, указав на поваленное дерево. Стражник пихнул Алана в спину, остальные ухмылялись, предвкушая развлечение. Лесничий снял с седла топор. — Н-нет... Я передумал, — Алан замотал головой. Ноги у него от страха подкосились, он повис на руках стражников и мысленно взмолился: «Матерь Божья, Пречистая Дева! Спаси и сохрани! Я пожертвую четыре солида на алтарное покрывало!» — Клади руку, вот так, — лесничий хлопнул по бревну ладонью и пошевелил пальцами. — Никакого суда. Двое стражников подхватили Алана под локти и поволокли, как мешок с соломой. «Пречистая Дева, яви милость свою! Я буду ходить к мессе и на исповедь каждое воскресенье!» Его толкнули к бревну. На светлой коре выделялась широкая трещина — словно специально для того, чтобы по ней стекала кровь. «Дева Мария, заступница, обещаю, я перестану воровать и блудить, покаюсь в грехах!» Лесничий осклабился, показав щербатые зубы. Вдруг что-то свистнуло, и между его большим и указательным пальцем вонзилась стрела с полосатым оперением. В следующий миг вторая стрела уже дрожала между указательным и безымянным пальцами. Алан и моргнуть не успел, как стрел стало четыре. Лесничий побледнел и выронил топор. — Отпустите его! — раздался голос из-за деревьев. — Пока я не прострелил тебе руку. — Покажись, — десятник приподнялся на стременах. — Ты нарушаешь закон! — Вот как? — стрелок не спешил выходить из укрытия. — Этот человек убил королевскую дичь? — Нет! — крикнул Алан. Стражник опять врезал ему по ребрам, но он не собирался упускать надежду на спасение. — Я стрелял по белкам! Богом клянусь! Десятник подал знак стражникам. Двое попятились было к лошадям, где на седлах были приторочены арбалеты, но две стрелы с разницей в один вдох воткнулись в землю на расстоянии мизинца от левой ноги каждого. — Любой свободный йомен вправе стрелять белок на этой земле! — продолжал стрелок. — Я свободный йомен, свободный! — завопил Алан. — Закон запрещает входить в лес с оружием, — ответил десятник. — Кто нарушает его, будет наказан. — И что это за закон? — Закон шерифа Ноттингемского! Еще один стражник попытался добраться до арбалета, и очередная стрела со звоном ударилась о его шлем. Стражник повалился на землю, закрывая руками голову. — Я предлагаю вам уйти, — снова заговорил стрелок. — Иначе мои люди нашпигуют вас стрелами. Ветви деревьев и кустов закачались, в зарослях зашуршало. Стражники завертели головами, стараясь разглядеть среди листвы лучников, лесничий с криком: «Нас окружили!» — юркнул за лошадей. — Пусть этот человек накормит свою голодную жену, — стрелок наконец вышел из-за дерева. Лицо его скрывал капюшон зеленого плаща, а такой лук Алану прежде видеть не доводилось: короче английского и валлийского, плоский и с круто изогнутыми плечами. — Белками, зайцами или еще чем. — Я не могу... — Можешь, — перебил стрелок, поднял лук и выпустил стрелу вверх. — И что дальше? — десятник задрал голову. — Ты... Договорить он не успел — стрела вонзилась в переднюю луку седла. Дюймом ближе, и о продолжении рода он мог забыть. — Вот черт, опять промахнулся, — с притворным огорчением вздохнул стрелок. — Отпустить... — прошипел десятник, позеленев. Едва стражники разжали руки, Алан одним прыжком перемахнул через бревно. — Благослови вас Пресвятая Дева, господин, — он поклонился стрелку. — Вы были посланы свыше, как Давид против филистимлян! — Уходим! — бросил десятник. — Эти голодранцы все равно однажды спляшут в петле. Алан не стал дожидаться, пока стражники уедут, и задал такого стрекача, будто за ним гналась дюжина чертей с вилами и раскаленными сковородками. Впрочем, если считать шерифа дьяволом, то стражники вполне годились на роль чертей. Без вил и сковородок, зато с арбалетами, мечами, топорами и веревками. И еще неясно, что хуже. «Благодарю тебя, Пресвятая Дева! Я обязательно пожертвую на алтарное покрывало, просто попозже. Сначала мне нужно купить бусы для Дженни, чтобы она не дулась за то, что я провел ночь с Мартой. А Марте нужен новый гребень с перламутром, не меньше, иначе она не простит меня за Нэнси. И еще Салли и Бетси. Ты ведь тоже женщина, Пречистая, и должна понимать!» И Алан припустил еще быстрее — на случай, если Богородица все же обидится и устроит ему какую-нибудь подлянку. Ведь женщины непредсказуемы.

***

Робин проводил взглядом удравшего парня — тот припустил быстрее зайца, только пятки сверкали, и вскоре скрылся в чаще. Конечно, было бы неплохо, останься он, трое против девятерых лучше, чем двое. Но его можно понять — чуть не лишился руки. И даже если парень охотился на оленя, это земля Хантингтонов, и дичь на ней — тоже. А Робин всегда разрешал йоменам, вилланам и даже сервам добывать мясо. Однако называть свое имя он пока не хотел. Если в Ноттингеме и впрямь творится невесть что, неизвестно, как поведут себя стражники. — Закон шерифа Ноттингемского, — пробормотал Робин себе под нос, глядя вслед всадникам. — Что за чертовщина? Черно-желтые нашивки всегда носили люди шерифа, эти цвета были определены королем для ноттингемского гарнизона. Но сэр Эдвард не позволил бы ни лесничим, ни страже бесчинствовать во владениях Хантингтонов. Неужели он умер, а новый шериф творит беззаконие? — Эй, вы! — из кустов выбрался Мач, который с помощью веревок, привязанных к веткам, изображал «отряд в засаде». — Вы хоть знаете, кого назвали голодранцами?! — Мач! — шикнул Робин. — Только посмейте вернуться, и мы с хозяином заставим вас драпать, поджав хвосты! — Мач подбоченился. Робина он не услышал. — Вы знаете, кто мой хозяин? Он... — Мач, заткнись! — Робин повысил голос, и тот замер с открытым ртом. Но было уже поздно. Стражники остановились и развернули лошадей. — Мы с хозяином? — протянул десятник, прищурившись. — Так их здесь только двое! Взять! — О Боже... — Мач посмотрел на Робина. — Кажется, я сболтнул лишнего. Робин поднял взгляд к небу, а в следующий миг они с Мачем уже удирали в лес, преследуемые стражниками. Очень, очень злыми стражниками. Все-таки драться вдвоем против девятерых рискованно. У Робина осталось пять стрел, а четверо — это уже не девять, но он не мог стрелять на бегу, нужно было хоть немного оторваться от погони. Они петляли между деревьями, чтобы стражники не могли прицелиться из арбалетов. Впереди рос старый раскидистый бук — за ним можно было спрятаться и стрелять. Робин мог держать в воздухе до восьми стрел* и за два удара сердца успел бы уложить троих. Он обогнал Мача на несколько шагов, но оказалось, что бук нависал над склоном, и между корней, за бородой лишайника и кустом волчьего лыка, обнаружилось что-то вроде норы. Робин спрыгнул вниз, за ним по склону кубарем скатился Мач. Ухватив оруженосца за плечо, Робин втащил его в углубление и едва успел прикрыть их убежище ветками, как мимо проскакали стражники. — Умно, хозя... — начал Мач, но Робин зажал ему рот ладонью. Один всадник остановился и теперь пристально оглядывал склон и кусты. Робин очень медленно потянул из ножен кинжал. Стражник развернул коня и поспешил за остальными. Подождав, пока топот копыт стихнет, Робин выбрался из норы. Следом, кряхтя и потирая ушибленный зад, вылез Мач. — Повезло им, что вы не стали стрелять, хозяин! — он погрозил кулаком в ту сторону, куда ускакали стражники. — Мач, за три года на войне ты так и не запомнил правило последнего! — Какое еще правило? — Мач почесал в затылке. — Правило последнего действия, — Робин подавил тяжкий вздох. — Самый меткий выстрел — последний. Последняя в списке дорога, даже опасная, будет верным выбором. И правильным будет последнее действие после нескольких неудачных попыток. — Ах, это правило... А что, нужно было его использовать? Робин хотел отвесить ему подзатыльник, но махнул рукой. Все равно толку никакого. Среди достоинств Мача напрочь отсутствовали стратегический талант, умение вовремя заткнуться и привычка думать о последствиях сказанного. — Ладно, идем. До Локсли миль десять, как раз к ужину доберемся. Робин пошел вперед, прокручивая в памяти случившееся. Мысль, что сэр Эдвард мог умереть, не давала ему покоя. И не только потому, что он был привязан к старику, как к отцу. Мэриан... Это означало, что Мэриан осталась одна. Конечно, она могла решить для себя, что их помолвка расторгнута, и выйти замуж — Робин не стал бы ее винить. Его не было пять лет, и за три из них он слишком изменился, видел такое дерьмо, что не приснится и в страшном сне. На нем столько крови и грязи... А она наверняка все та же — чистая, наивная, верит, что каждый человек добрый, хотя бы в глубине души. Да ему дотронуться до нее будет страшно, чтобы не запачкать. В Святой земле воспоминания о Мэриан помогли ему сохранить рассудок, не превратиться окончательно в жаждущего крови зверя, как случалось со многими. О ней... и о Гае. О детстве, в котором не было всего того, во что Робин окунулся, воюя за гроб Господень, будь он трижды проклят. После покушения, проведя ночь на пороге смерти, он понял, что устал. Устал убивать людей, вся вина которых заключалась в том, что своего Бога они называли Аллахом. В сарацинах он встречал не меньше благородства, чем в рыцарях Христовых, а иногда и больше. Робин научился их языку, слушал их певцов и сказителей, с кем-то делил хлеб и плащ — в войске крестоносцев были не только христиане. Как-то раз он попытался уговорить Ричарда вернуться в Англию и потерпел поражение. Ричард был женат на войне и бросался в бой со страстью любовника, спешащего на свидание. Лекарь Саладина, мудрейший Ихтияр ибн Максуд, исцелил тело Робина, но куда тяжелее была рана в душе. Синеглазый ассасин разбередил то, что он считал давно похороненным, вырванным с корнем. Робин не знал, как догадался, что старый еврей, доставивший редкое лекарство, явился по его поручению. Не знал, почему тот спас ему жизнь — просто ощущение и понимание, как с опасностью. Думать получалось с трудом, снадобья, которыми поил его лекарь, притупляли не только боль, но и разум. Сил хватило лишь попросить Ричарда снять с него распятие. Серебряный крест остался от матери и однажды тоже спас ему жизнь. Робин ни за что не расстался бы с ним — до этого дня. Но важнее драгоценной памяти было желание сохранить тончайшую нить, связавшую его с человеком, которому самые смертоносные воины Палестины, безжалостные убийцы, ценившие силу, отвагу, честь и преданность, дали имя Сейиф аль-Иблис. С человеком, на котором он оставил свою отметину, и чью кровь все еще чувствовал на языке. Даже если пути их больше не пересекутся. Сквозь подступающее беспамятство Робин слышал, как еврей говорит, что не знает никого с таким именем, а когда снова пришел в себя, уже стояла ночь. Пятнадцать дней он провел, прикованный к постели — и по нужде не мог встать. Ричард сам таскал его в отхожее место на руках, как ребенка. Когда король спал, держал совет или вел переговоры с Саладином, в шатре оставались Мач и Стефан. Бледный от вида крови и гноя, королевский фаворит менял повязки, поил Робина лекарствами и бульоном с ложки, перестилал грязные простыни. Пусть он и не умел толком держать меч, зато знал, что такое честь и благодарность. Когда Робин в лихорадочном бреду срывал бинты, Стефан держал его вместе с Мачем, когда впадал в уныние — рассказывал истории, которых знал множество. За эти дни они стали если не друзьями, то добрыми приятелями. Ричард расспрашивал Робина об ассасинах, но он отделывался размытыми ответами: ничего толком не разглядел, был ранен, помогли справиться с убийцами. Стефан тоже сказал лишь, что один из них сначала ударил его по голове, потом велел привести лекаря. Спрашивать Горного Старца не имело смысла, и Ричарду пришлось смириться с тем, что правды они никогда не узнают — как и Робину. Часто приходил Легран, приносил новости: перемирие продлили, исмаилиты прислали Ричарду заверения в лояльности, младшая фрейлина королевы Беренгарии сбежала с сарацином. Робин слушал, кивал, даже задавал вопросы, и низкий хрипловатый голос Леграна убаюкивал измученное болью тело быстрее, чем маковое молоко. Во сне он слышал другой голос, тоже низкий, чувствовал сильные руки под спиной, бережные прикосновения к ране, видел глаза — синие, как опрокинутое над пустыней небо. «Лежи. Все будет хорошо...» Еще месяц Робин ходил, опираясь на стену, понемногу начал тренироваться и ездить верхом. Перемирие продолжалось, и он понадеялся, что, возможно, война совсем закончится, и все они отправятся домой. А потом сорвались переговоры с Саладином. Две тысячи семьсот пленных залили кровью поле между лагерем крестоносцев и сарацин. Земля пропиталась ею, песок стал скользким, как глина. Воины, женщины, дети, старики — Ричард приказал убить всех. И Робин возглавил тех, кого отправили устроить эту бойню. Тех, кого сам некогда отбирал охранять короля. Приказ он выполнил, но это стало пределом, что-то в нем надломилось. Ричард был ему другом и братом — по крови и оружию, и Робин шел за ним как за королем и полководцем. Великим королем и великим полководцем. Но больше не мог оставаться рядом. Не здесь. Не сейчас. Протрезвев после двухдневного запоя, он сообщил Ричарду, что садится на первый же корабль, уходящий в Марсель, а охрану вместо него возглавит Легран. Ричард бушевал, уговаривал и опять бушевал. Робин молча выслушал и обвинения в предательстве, и извинения за это, и просьбы остаться. Молча отстегнул червленую фибулу с леопардами. Поняв, что кузен и друг непреклонен, Ричард вложил фибулу обратно в его ладонь, быстро обнял и ушел. Через три дня они с Мачем были уже на пути в Европу. Робин не взял с собой ничего из положенной ему добычи, только денег, чтобы добраться до Англии. Во время плаванья пали все лошади — одна кобыла принесла с собой сап. В Марселе он купил двух крестьянских меринов, но неподалеку от Кале вышла стычка с грабителями. Под Мачем убили коня, и он едва успел спрыгнуть, а конь Робина просто умчался, перепугавшись запаха крови. Грабителям повезло меньше — они удрать не успели и остались на дороге кормить ворон. В Дувре Робин решил не испытывать судьбу, и в Ноттингем они добирались на крестьянских подводах вместе с гусями, курами, репой и капустой или пешком. Ночевали, где придется: в амбарах, сараях, под открытым небом. Случалось спать и в домах. Робин всегда был любимцем женщин, не изменилось это и сейчас: миловидные вдовушки, которым не хватало мужской ласки, или жены не особо строгих нравов, чьи мужья уехали на заработки, с радостью привечали на ночь-другую усталого рыцаря и его оруженосца. Не повезло им лишь раз. Красотка, которая строила Робину глазки, оказалась дочкой дюжего ткача. Выяснилось это, когда он уже сорвал у девицы поцелуй. А еще выяснилось, что ткач умеет обращаться не только с ткацким станом, но и с мечом. Пришлось уносить ноги, драться с разъяренным отцом, защищавшим честь дочери — пусть и сомнительную — у Робина не было никакого желания. Мач мечтал отскрести дорожную грязь, наесться до отвала и выспаться, а Робин — что ближайшие несколько лет лук он будет брать в руки только для охоты на уток и косуль. И вот когда до дома осталось каких-то пять миль, судьба, точно в насмешку, послала ему в качестве дичи людей, хозяйничавших на его земле, как в собственном саду. Людей, носивших цвета шерифа Ноттингемского. Нужно было как можно быстрее разобраться, что здесь происходит. Сегодня отдых, а завтра он поедет в Найтон, увидится с Мэриан... — Когда я увижу Трент, то запла́чу, — рассуждения Мача выдернули Робина из размышлений. — Мы так страдали в Святой земле, видели столько ужасов. А еще я страшно голоден. Робин кивнул невпопад. Мач, похоже, и не ждал ответа. — Придем, и я съем огромный кусок говядины. Хочу говядины! — А вчера ты говорил про свинину, — Робин все-таки ответил. Болтовня Мача отвлекала от невеселых мыслей. — Свинину я тоже буду. И баранину. Сочную баранью лопатку, зажаренную с майораном и базиликом, — Мач мечтательно вздохнул. — Как все-таки хорошо вернуться, от счастья петь хочется. — Нет! — Робин даже остановился. Хуже пения Мача могло быть только пение Мача от счастья. — Никаких песен! Ни слова. — Ну, это будет веселая песня. Очень веселая. В Локсли нас ждет горячая вода, еда и мягкая постель... — Нет, нет и нет! — отрезал Робин. — Ничего веселого. Для тебя это будет трагедия. Ты выжил в войне с сарацинами, неужели хочешь, чтобы почти на пороге дома тебя убил твой собственный хозяин? Он ткнул Мача кулаком в плечо и двинулся дальше по тропинке. — Хорошо, что я не обидчивый, — слова Мача противоречили его тону. — Кто-то попроще мог и обидеться. Да-да, мог бы. — А кто-то поумнее не пел бы песни, — усмехнулся Робин. Иногда он думал, что если бы Мача пустили впереди войска и разрешили петь, сарацины сей же час отдали гроб Господень. Мрачное настроение постепенно развеивалось. Может, все не так уж плохо, и эти стражники на самом деле просто своевольничали? И такое случалось, ведь человек слаб и грешен.