Недолеченный

День начался с манной каши. К этой безвкусной желеобразной массе я уже давно утратил интерес, но, не смотря на это, сегодня съел, сколько положено. Даже добавки попросил. Повара рассерженно переглянулись, но, поварёшкой подчерпнув из железного бачка ещё одну порцию жидкой, как кисель, параши, всё-таки отправили меня за столик. Подтолкнули за плечо и усадили, словно немощного. За столиком я оглядел тарелку и одумался. На кой чёрт она мне сдалась, эта дополнительная порция? Этим можно крыс травить. Стоило чуточку подогреть – мгновенно появляется резкий и отвратный запах. И он, по всей видимости, токсичен. Я прав? Оглядываю столовую и в очередной раз убеждаюсь, что живу в нелепой пародии на дом престарелых. Шарканье тапочек было слышно отовсюду, за спиной раздавались разговоры и шорох, глухие удары шашек о шахматные доски и скрипучие голоса. Пахло мускатом, медикаментами и резким запахом манной каши, приготовленной из каких-то измельченных ошмётков. Манку это не напоминало никак. Степаныч хриплым голосом выпрашивал у поваров добавки, бормотал что-то о небе и о том, какая сила покарает их за отказ. Поварихи переглядывались и смеялись. Странно, что даже у Степаныча успешно получалось с ними беседовать. Какая разница, что за бредятину он несёт? Поварихи не толкали его, не прогоняли и не ворчали, что каши на всех не напасёшься. Мне это знакомо. Для меня поварихи всегда были фуриями в белых халатах, не важно, вижу я улыбки на их лице или нет. Их лица смазаны так, что, выйди я отсюда, так и не запомнил бы, кто есть кто. Отличительная их черта – белый фартук. Особенно отличительная черта – громкий голос, которым они пользуются, прогоняя меня, попрошайку, со склада с припасами. Почему я так не нравлюсь им? Я думал об этом как раз в тот момент, когда каша с моей ложки летела в сторону форточки. Сейчас они начнут бегать, как заведенные, и я, получив по голове, буду отправлен в комнату. Нас нужно поменять местами. Пускай я, в белом фартуке, буду раскладывать парашу по тарелкам, а они – есть её, задумчиво ковыряя ложкой в тарелке, время от времени метая в стены и окна. Но кто мы по их словам? «Недолеченные»,- вот, кто. В четыре приходила сестра, пичкала таблетками. Они действовали на меня, как обезболивающее: я резко терял страсть к хохоту, гаму, топоту и идиотским смешкам. Я переставал кричать поварихам, что они курицы в фартуках. Я смотрел в пустоту и всё больше думал о сущности нашего бытия, о том, кто мы есть и зачем мы здесь, о том, что творится по ту сторону стены. Конечно, последний пункт интересовал меня больше всех. Я точно знал, какие там сейчас хорошие времена, как там уютно и весело. Что бы ни говорили остальные – что по улицам бродят толпы людей в костюмах клоунов, что ядовитые газы парт в атмосфере, что в канализациях плавают крокодилы – я был убеждён в своём. Моё мнение было правдивым, и я искренне в него верил. Пока таблетки действовали, я рассказал об этом медсестре. Она уже обошла всех пациентов, выдав по маленькой таблеточке, и снова возвратилась ко мне, чтобы проверить текущее состояние. Как только она подошла, в воздухе появился тяжкий запах медикаментов. А я всё бормотал. Она всё слышала, и, стоило мне закончить, звонко рассмеялась. - Глупенький. Динозавры вымерли. Очень давно. Наивная. Была ли ты когда-нибудь за пределами этих стен, я тебя спрашиваю? Врёт, всё врёт. Говорит, что была, а я не верю. Если бы она была, то вряд ли мы бы сейчас беседовали. Динозавры могли сожрать её на любом углу. Если бы была, то принесла бы с улиц птеродактиля, а то и парочку. Почему она это не сделала? Говорят, птеродактили не птицы. К чертям мнения. По ту сторону стен опасно, тридцатитонные ящеры прячутся за многоэтажками и разгрызают любое живое существо пополам. Кто рассказал? Мне приснилось. Об этом говорил «чёртов ящик», что стоит на первом этаже. По вечерам я прихожу туда и смотрю на то, как изменился мир. А потом по динамику мягкий бархатистый голос велит всем нам идти спать, и я ухожу, полный собственных мыслей. Кстати, знакомы ли мы? Добрый день. Я – никто, и звать меня – Никак, мне двести лет. Медсестра говорит, что чуть меньше. Разве можно доверять ей, когда сама она выглядит на триста с лишним? - Иди спать, - говори она. - Заткнись. Ты ничего не понимаешь. Ну, здесь я обиженно дуюсь и делаю вид, будто бы один в этой комнате. А она, собрав медикаменты, треплет меня по голове и уходит. Мне становится одиноко, и я жмусь к двери, как щенок, умоляя, чтоб хоть кто-нибудь поговорил со мной. Ползу к ближайшей полке, беру карандаш и рисую на бледных обоях смешную рожицу. Теперь это будет лицо, с которым я проведу ближайшие четыре часа. Я должен спать. Но не могу, мне нужно договорить. Окна в комнате за расписной стальной решёткой едва поблескивают. Знаете, я более чем уверен, что под моим окном сейчас прячется какой-нибудь маленький бронтозаврик и умоляет, чтобы я дал ему яблоко. Подхожу к столу, беру яблоко и кидаю в открытую форточку, стараясь не вытягивать руку слишком сильно, чтобы пальцы не откусили. По ту сторону решётки слышится глухой удар о землю. Пусть кроха кушает, ему надо расти. Моё имя и возраст – не единственное, что вы должны знать. Я не вечен, как и всё в этом мире. Я маленький, но вместе с тем невероятно большой. Я умный, но сестра говорит, что это не так. Я «недолеченный» и глупый дурачок, которому уже давно пора спать, не смотря на три часа дня. И у меня тоже есть свои мечты и планы. Может быть, я смогу посвятить вас позже, но, думаю, не стоит тратить слов на пустую болтовню. Я пустомеля, вот, кто я. Особенно после приёма красно-синих горьких таблеток. И моё имя на устах у каждого в этом доме звучит по-разному: сестра называет меня Мишей, Серый называет меня Рыжим, Лосось говорит, что я Петя. Степаныч, оглядев с ног до головы, задумчиво изрекает: «Да, Гриша, времена меняются, чего не говори. А ты всё тот же молодой сорванец». Для остальных я – никто, и звать меня Никак. И мне двести лет. После обеда случилось то, чему никто уже не удивлялся. Под неистовые крики «Не троньте! Не трогайте, паршивцы!» - бедолагу Саню унесли. Он отчаянно брыкался и лягался, но врачи были непоколебимы. По пути он всё же умудрился схватить со стола ложку и метнуть ею в лампочку. Та разбилась и разлетелась на десятки крошечных осколков, градом павших на столы с шахматными досками. Нас сиюминутно выволокли из комнаты, дабы никто не порезался о стекло. Как только я вышел, почувствовал на плече чью-то массивную ладонь. - Говорят, Сане будут промывать мозги. Как считаешь? Лосось выглядел здоровым и накачанным детиной. Он, скупыми движениями рук, похлопал меня по плечу и уставился в пустоту перед собой. Я кратко кивнул. - Не прикасайся, - я шикнул. – Зачем он это сделал? - А, чёрт его знает. Не любит свет. Для него все лампочки кажутся исчадиями ада, - Лосось шмыгнул носом и покосился на двери, добавив: - И, мне кажется, лучше запереть его в отдельную камеру. - Тебе то что? Ты всё равно скоро уйдёшь отсюда. И отойди от меня! Вон! Я махнул рукой и сдвинул брови. Лосось попятился: - Эй, Петя, успокойся! Тебя что, мать не учила быть вежливым? А это он зря сказал. Одно упоминание матери мгновенно наталкивало на мучительные воспоминания, которые, всплывая в разуме, с каждым разом подталкивали на сумасшествия. Лосось махнул рукой и ушёл. Делать ему нечего, как возле меня околачиваться. Один его вид устрашает, хотя парень постоянно к кому-нибудь ластится. К шизанутым пенсионеркам с первых этажей, к пацанам, которые ещё совсем недавно смогли выйти из тюрьмы, и теперь находятся здесь на лечении. Даже к поварихам. Но каждый знает, чем может закончиться такая беседа. Из твоих карманов один за другим исчезнут карточки и фантики, молнии на куртках поломаются, и ты можешь недосчитаться собственной шапки, ежели вовремя не прекратишь балаболить. Гнать взашей, вот и вся схема. Лосось – парень не глупый, года три отсидел, вымахал так, что голова чуть не упирается в потолок. И, если я любил говорить, то он искал упоения в новых вещицах, собранных по чужим карманам. Сидя в комнате, пристально всматриваясь в каждый фантик, он то и дело начинал бормотать себе под нос о том, как красиво всё это смотрится со стороны, и как хорошо быть фантиком. Хорошо ли быть фантиком? Вот уж не думаю. Это сперва хорошо, до той поры, пока тебя, ненужного, не вышвырнут в мусорку. - Насмешил, Никак,- сказала Анюта, невроидная ворчунья, но очень интересный собеседник. – Отогнал такую детину. Только руками махнул, только руками! Я кивнул. Говорить ей что-либо не было смысла, всё сведёт к бесполезным советам. Далее кто-то из врачей спровадил меня в сад. Сад – большое и открытое место, покрытое зелёным травяным ковром. Здесь мне всегда было уютно и спокойно. Единственное, что раздражало – моя белая рубашка, к которой я уже давно должен был привыкнуть. За пределами стен слышался рокот и шорох. - Привет, - услышал я. Возле меня склонилась другая, не нашего этажа, медсестра. Говорят, молодая ещё совсем, лет двадцать, но я не умел определять возраст по внешности. Глядя на себя в зеркало, я сразу знал, сколько лет дам. Но… В таком случае, нашему Степанычу точно больше пятисот. На сестре был коричневый плащ и маленький чёрный кейс с шоколадной ручкой. Вылитая конфета. Я поднял голову и взглянул ей в лицо. - Что? – сказал я. – Кровь на анализ сдать? - Нет, нет, что ты! – сказала она и рассмеялась. – Я хотела поинтересоваться, какой у тебя диагноз? Вроде, хожу, работаю здесь, а тебя вижу впервые. Как зовут? - Никак, - ответил я. – Очень приятно. Диагноз не знаю, не запомнил. Она усмехнулась. - Ну, здравствуй. А я Вера. - Вера… - пробормотал я. – И во что ты веришь? - Во что верю? – переспросила она. Ей-Богу, как ребёнок! – В добро верю, в чудо. - Вот и верь. Я опустил голову и взглянул на собственные ладони. Никаких знакомых букв не увидел. - Здесь должна была быть книга. - А ты брал её? - Нет. -Вот и ответ, - она добродушно улыбнулась. – Может, я принесу тебе что-нибудь? - Сам. Люблю самостоятельность. - А если не пустят? Может, ты страницы вырвешь? Давай, я схожу. Вырвать страницы? Довольно заманчивая идея, но я её отклонил. Если бы не моя любовь к буквам, я бы обязательно рассмотрел эту мысль. Она вернулась довольно-таки быстро, если не считать, что каблуками выцокивала со скоростью напичканной обезболивающим черепахи. Как только я поднял голову, она снова надела на лицо приветливую улыбку и протянула мне книгу. Я взял в руки и придирчиво осмотрел. - Я читал её. Я читал все книги этого автора. - Правда? – удивилась она. Точно ребёнок. - Нет. Ложь. Надо же было съязвить. Просто так, от души, чтоб дать понять, как важно для меня побыть наедине с собственными мыслями. Она оказалась не такой дурочкой, как я предполагал, и всё поняла, махнула рукой и ушла куда-то далеко. Вера, Вера… Не верю я тебе, Вера. Ты выглядишь слишком легкомысленно для специалиста по решению психологических проблем. Может, она здесь прачкой работает? Я открыл книгу и начал читать. Я знал этот текст едва не наизусть, но всеми силами попытался себе представить, будто бы читал её впервые. И представил. Она оказалась довольно интересной. Вечером мы пошли по комнатам. Партия игры в шашки доиграна, книга прочитана, ужин доеден. Остался вечерний психолог, как всегда. Психолога звали Сметана. Она была полной барышей с дивным успокаивающим голосом, который, время от времени, звучал в моей голове среди ночи. Этот голос я ни с каким не спутаю. Закрываю уши и открываю глаза. Первое, за что цепляется взгляд – до безобразия намыленные зубы, белоснежные и блестящие, как будто она их вехоткой чистит. Опускаю глаза ниже и вижу толстые наманикюренные пальчики, покрытые красным лаком, как у проститутки. И откуда только я знаю такие нехорошие слова? Меня за них время от времени отчитывают. - Добрый вечер, - говорит она и улыбается. О, этот голос! Я киваю и пристально смотрю ей в лицо. - С чего начнём? – бросила Сметана и села на лавочку, придерживая в руках какую-то тетрадку. Она держала тетрадь небрежно, как будто бы вот-вот собиралась уронить. - Лист, краски, - говорю я и тяну руки. Мне нужно было что-нибудь написать! Не просто так, цветными красками! - Э, нет, дорогой. Давай мы лучше поговорим о том, что ты любишь. Что я люблю? Какое тебе дело? Я вытаращиваю глаза и отрицательно виляю головой. - Краски. Не думаю, что сейчас она будет стоять на своём. По крайней мере, я решил, что буду добиваться всего. Познакомились? Теперь ваша очередь. Я не буду долго рассуждать на тему психбольных личностей и недолеченных бедолаг, которые попали сюда по вине чересчур жестоких родителей или из-за долгов. Многие, кто живут в этих стенах, ещё и убивали. А мне здесь спокойно. Ведь, вы же знаете: выйди я на улицу… Там и динозавр сожрать может.