Принадлежать

Сещёмару был демоном, несомненно, властным, берущим то, чего он хотел, тут же, не думая ни о чём, кроме своей цели. Обвинять его в таком эгоизме и алчности было в наименьшей степени глупо, а в наивысшей — смертельно, ведь Лорд Западных земель не терпел критики в свой адрес, даже от себе подобных. Мужчина из него вышел просто прекрасный, можно сказать великолепный — идеальные волосы, высокий рост, безграничная сила, принадлежность к великому роду Облачных Псов и, конечно же, власть, однако существовало несколько недочётов и упущений: хоть красавицы-демонессы и вились вокруг него, словно пчёлы вокруг улья, ему было на них так же всё-равно, как и на грязь, прилипшую к подошве — быстро отскакивала, вместе с этими легкомысленными девицами, желавшими получить от него лишь выгоду. Совсем недавно Сещёмару решил, что он сходит с ума от мыслей, будто с неким интересом относится к «семейной» жизни своего никчёмного братца и великодушной, чужеродной жрицы, которая помогла одолеть такую назойливую муху, как чёртов Нараку. Лорд снова смог убедиться в том, что полудемоны всегда приносят проблемы, и союз с человеком, основополагающий для создания подобных существ, совершенно необдуманная глупость со стороны таких величайших демонов, как, например, Ину-но-Тайшо. И никогда мужчина не сможет убедить себя в том, что обыкновенная ревность отца к Инуяше в детстве чуть позже переросла в сокровенную зависть практически во всём. У полудемона был отцовский меч: Лорд поставил себе задачу отнять его практически любым способом — плевать на анти-демонический барьер. У него были друзья. Ничего сложного, теперь у Сещёмару рядом бегал безотказный маленький Джакен, машущий своим посохом и пускающий огонь направо и налево. У него была летающая кошка — Ками-сама — демону пришлось искать и приручать А-Уна целый день, пока это упрямое нечто не соизволило опустить перед ним две свои головы. У Инуяши была Кикио, потом Кагомэ. Сещёмару смирился с тем, что в этом плане ему не повезёт, но внезапно встретил маленькую девочку Рин, спасти которую соизволила сама Тенсейга, и его жизнь вдруг приобрела какой-то странный оттенок. Тошнотворный, но освежающий оранжево-желтый. Отец был глуп, и для Сещёмару это было неоспоримым доводом. На самом деле признаться в этом самому себе — в очередной раз — было гораздо легче, нежели слышать о подобном из уст врагов, которые поливали Ину-но-Тайшо и его отпрысков редкостным дерьмом. Потом же они сами этим же дерьмом и закусывали — чистокровному демону легко удержать контроль над собой, но иногда так не хочется. А спутники пусть смотрят: незаинтересованные две пары глаз, другие две пары — с восхищением. Сложно находиться в обществе тех, кто одновременно и завышает твою самооценку до последнего уровня неба, и бесит настолько, что от гнева, кажется, трещат ножны, а где-то в загробном мире все одновременно вспоминают твою персону, потому что по позвоночнику проходятся липкие языки послесмертного страха. Почему-то все вокруг любили маленькую девочку Рин. Обожали расчёсывать её непослушные тёмно-коричневые волосы, заплетать какие-нибудь прически, не держащиеся на голове больше двадцати минут, и носиться с ней вокруг деревни, в которой он её оставил. Нет, Сещёмару никогда не признается, что помимо официального посещения, когда он приходил либо с подарками, либо с отрубленными демоническими конечностями в качестве трофея, он ещё пару дней обхаживал округу, то и дело посматривая на то, как живет его собственность. Мужчина не ухаживал, не говорил слишком громких слов — обычно просто молчал, сам отвечал на вопросы, но неизменно считал, что Рин суждено принадлежать только ему. Демон ничего не мог дать человеку, кроме отсрочки смерти. Люди порочны, и ради этого отдавали демонам свои сердца. Так длилось уже, кажется, вечность, потому что для бессмертных не существует времени, но они больше всех чувствуют его, ощущают. Однажды Сещёмару встретил Изаёй, которая нежно прижимала к своей груди маленького Инуяшу, что расслабленно спал в её объятиях. На фоне его матери эта женщина показалась ему ободранной волчицей, хватающейся за Ину-но-Тайшо как за спасительную соломинку. А потом пришёл отец, аккуратно встал рядом с ней, стараясь не шуметь, залюбовался спящим полупсом, и вместо обычного, лживого человека маленький Лорд увидел гордую мать, что смотрела в глаза своему демону так, будто бы он был для неё всем миром. В тот день Сещёмару проклял себя за мысль о том, что с радостью поменялся бы с Инуяшей местами. Теперь Рин стала для него личной Изаёй. Сначала она бегала за ним, словно младшая сестра, которой у мужчины никогда не было. Вынуждала заботиться о ней, спасать из разных, смертельно-опасных ситуаций, связанных, непременно, с ним же, даже пойти за её душой к чёрту на куличики и возвратиться с победой и тёплым, улыбающимся тельцем на руках. Годы летели настолько стремительно и, в то же время, так мучительно-медленно, что Сещёмару даже не успел заметить за жестокими битвами и за болезненной до воя тоской, как минуло лет двенадцать с того момента, как он впервые встретил маленькую девочку в оранжево-жёлтом кимоно, которое запечаталось в его памяти навсегда. И ещё три года, проведённые в жестоких битвах за землю, на которой жили небезразличные ему — отчасти — демоны и люди. Поднявшись с сочно-зелёной травы, демон двинулся в сторону знакомой до самых мелких деталей деревни. Он не бывал там достаточно долго по человеческим меркам, а уж для него это было почти мгновение, сопровождающееся лёгким поскуливанием, если он принимал истинный облик. Вот тогда врагам было весело, но чуть позже — не очень.

***

Рин спешила к деревне изо всех своих сил, спотыкаясь чуть ли не на каждой ямке, и тихо, еле слышно шипела различные проклятья, которых понабралась от Инуяши. Мало того, что она опаздывала на встречу, так ещё и не успела набрать нужное количество трав для бабушки Каэдэ. На неё будут злиться, это она знала точно, чувствуя лёгкую панику и холодную дрожь, поднимающуюся по позвоночнику, пробегающуюся по позвонкам. Вот перед глазами замаячили крыши домов, расположенных у конца поселения, и девушка прибавила скорости, поправляя слетающее с плеч одеяние. Где-то там, у одного крыльца, её ждал Кохаку. С неизменной улыбкой и с неаккуратным букетом в руке. Рин таяла от робких поцелуев и полевых цветов, которые дарил ей этот парнишка при встрече и на прощание. На него невозможно было долго злиться, если он что-то творил, — это было, вообще, не в природе этой добросердечной девушки. За их плечами было столько всего ужасного, пережитого вместе, что эти двое могли понять друг друга без лишних слов и эмоций. Из маленького юнца брат Санго превратился в умного и симпатичного юношу, но единственная, кто этого почти не замечал, была Рин. Она остановилась, уперев руки в коленки и переводя дыхание. В голове крутился образ любимого демона. Она уже позабыла, как выглядит его броня, насколько длинные у него волосы, его настоящее обличье. Она забыла черты его лица, которые теперь преследовали её только мутными воспоминаниями, но не забыла его обволакивающего запаха, низкого голоса и ледяных янтарных глаз, от взгляда которых по-настоящему горела. Кохаку всегда дотрагивался до её руки осторожно, нерешительно, будто боялся спугнуть, был не уверен, что ему это позволено. Его губы были холодными, и, когда они касались тёплой щеки, Рин вздрагивала и отстранялась. И каждый раз после такого её сердце болезненно сжималось, ведь она видела меняющиеся в неизменной улыбке лицо напротив. Хотелось плакать, разреветься на пустом месте, потому что она не видела его уже тысячу дней, тысячу ночей; потому что начала осознавать, что забывает его, хотя и отдала ему всю свою любовь. Однажды кто-то сказал, что люди жертвуют свои сердца демонам ради мнимого бессмертия. Что же нужно было делать Рин, если она отдала своё сердце не из-за порочного желания жить, а из-за неподдельной любви к своему демону? Девушке даже удалось почувствовать то единение родственных душ, о котором когда-то рассказала ей Кагомэ. Это был последний раз, когда она видела Сещёмару перед тем, как он исчез. Они прощались недалеко от деревни, почти ничего не говоря. Было слышно, как сильно свистел ветер на открытом пространстве, и, хотя тёмно-каштановые волосы в диком танце так и норовили залезть в глаза, она не отводила взгляда от мужчины ни на секунду. Демон смотрел на неё в ответ точно таким же прямым взором, наблюдая за её легким напряжением из-за холода. Рин знала, куда он уходит, но на сколько — нет. Возможно, на пару лет. Возможно, навсегда. И от этого незнания её бросало в холодную дрожь. Девушка даже не поняла, как расстояние, разделявшее их, сократилось на ничтожные сантиметры, и как холодные руки легко вжали её в жёсткую броню. Это было мало похоже на объятие, но она вцепилась в ткань его одеяния так крепко, насколько ей позволяли собственные пальцы. Сещёмару молчал, не забывая изредка дышать и поглаживать тёмные волосы своей грубой рукой, как бы успокаивая. Слёзы появлялись на глазах по своей воле, и их невозможно было контролировать или держать в себе. Рин беззвучно рыдала, уткнувшись ему в плечо, и где-то в глубине души слышала его приятный голос, в котором ярко читалась такая привычная для неё забота. Она не сомневалась, что в ответ он получал и её мысли, потому что хватка его то слабела, то снова превращалась в нежную клетку, заставляющую хрупкое тело трепетать уже не от мороза, а от чувств, наполняющих её. Какая-то знакомая мелодия вдруг проскочила в сознании, и девушка поняла, что не хочет сейчас ничего. Ни Кохаку с его полевыми цветами, ни воспоминаний, что терзают её изнутри, ни чертовой деревни, вид которой осточертел до несуществующих мозолей на глазах. Ей хотелось свободы, ощутить чувство полёта и отсутствие земли под ногами, запрыгнуть на А-Уна, поглаживая его бритвенно-острую чешую, пошутить над вскипающим Джакеном, чтобы он снова в шутку направил на неё свой Нинтодзю. Ей до дрожи в коленках хотелось с разбегу прыгнуть на удивлённого Сещёмару, обнять его так крепко, чтобы он никогда не позабыл этого, и поцеловать, вложив всю свою любовь для того, чтобы он никогда больше не покидал её. Как же сильны были её желания, и как мало она могла сделать для их исполнения.

***

Может быть в горах, Может быть в лесах, Может — в облаках, Сещёмару-сама, где же вы? Где? Рин снова чувствовала себя маленькой, глупенькой девочкой, которая смиренно ждала своего спасителя, напевая родной мотив. Забраться в самую чащу леса было, отнюдь, не лучшей идеей, но так желала душа. Лес успокаивал её, дарил ощущение некой надежности и ностальгии, потому что ей пришлось так много лет засыпать и просыпаться в этом сумраке. Лес обязательно защитит её, и девушка была в этом уверена. А пока что он просто спрячет все пролитые слёзы, грустные улыбки и душераздирающее смирение, которое накрыло Рин с головой. Образы никак не хотели покидать её, крутясь в сознании тусклым калейдоскопом. Была бы она чуточку сильнее, — думалось ей, - и тогда Сещёмару обязательно обратил бы на неё своё внимание. Ноги вдруг сами привели к Костоглоту, и девушка присела на один из гладких краев колодца, засматриваясь вниз, в глубокую тьму. Возможно, такая магия доступна и для неё? Нет, бесполезно. Ветер прохладной волной скользнул по её телу, пуская приятные мурашки. Девушка закрыла глаза, поддаваясь игривому порыву, слушая, как свежо шелестит листва. Солнце еле-еле проскальзывало сквозь мощную листву, перескакивая зайчиками то на щеки, то на лоб, немного согревая и давая надежду на что-то по-настоящему волшебное. Её сердце у любимого демона, захочет — может раздавить, сжав кулак или наступив. Вот только отдать кому-то ещё не получится. Привязалось, въелось в ауру, заполнило завистливую душу. А я жду вас, вечно жду вас, Сещёмару-сама, возвращайтесь поскорей. Голос на его имени дрогнул — Рин чуть не свалилась в колодец, произнеся концовку полушепотом. Чья-то холодная рука перехватила её запястье, дергая на себя. Девушка жмурилась, не желала открывать глаз, боясь, что это всё наивный сон или сладкий полубред, который внушил ей какой-нибудь мимо пролетающий демонёнок. Вот только касание было больше, чем просто реальным. От него по телу прошлось что-то такое, что она бы хотела испытывать каждый день, каждый час, каждую секунду. Чьи-то длинные волосы щекотали её ладонь, которую она слегка сжала, пробуя пряди на ощупь, вспоминая то, что почти позабыла. Пальцы выпутались из оцепенения, касаясь внутренней стороны руки, изучающе скользя по ней вверх, под плотный рукав одеяния, очерчивая толстый рубец на предплечье, чувствуя, как кровь чуть струится из свежей, но уже полузажившей раны. — Рин, — тихий, родной, непременно нежный, заменивший всё на свете голос. Она быстро открыла глаза, смотря вверх, дрожа всем телом. — Ты принадлежишь мне. На пару долгих секунд у неё остановилось сердце, тоскливо защемив в груди. Такую сильную боль она испытывала только, когда волки кромсали на части её маленькое тельце. Такую сильную радость она испытывала, когда открыла глаза после визита в Потусторонний мир и обнаружила его ладонь на своей щеке. И сейчас ей было раздирающе больно и одновременно ужасно хорошо, пожалуй, она даже была счастлива, потому что демон был совсем не видением на уровне отчаяния, а полноправной реальностью. До холодных, словно снег на вершине самой высокой горы, рук она дотрагивалась своими горящими пальцами, ласкала своим взором любимые янтарные глаза, ощущала нежной кожей мягкую прелесть белоснежных волос, и молчаливо клялась отдать за всё это свою жизнь, свою душу. — Заберите меня, Сещёмару-сама, — просьба прозвучала молитвой, которую он словил своими горячими губами. Горячими настолько, что Рин невольно обожглась, но всё-равно безнадёжно поддалась демоническому плену, в который её затянуло с головой.