First time he kissed a boy

POV Енох. «Портман Дорогой Джейкоб Портман, Я знаю, что ты это никогда не прочтёшь, как и Эйб не прочёл те письма. Но я всё равно пишу эту чушь. Мне просто надо хоть как-то выразить то, что я сейчас чувствую, и бумага — вариант, который принесёт меньше всего неудобств. Когда я увидел тебя в первый раз, мне показалось, что моё сердце пропустило пару ударов. Ты слишком похож на него. Слишком. Хотя, — чего я ожидал? Что внук не будет похож на собственного дедушку? Ты так и не понял, почему я с самого начала так к тебе относился. Ты, наверное, решил, что я влюблён в Эмму, но нет. Ты ошибся. Я ненавижу её. Ненавижу эту куклу с огромными глазами. Она слишком эгоистична для того, чтобы заслужить то, что она имеет. Тебя. Это было сродни защитной реакции. Нельзя было, чтобы ты догадался, что я испытываю к тебе что-то, кроме неприязни, и поэтому я ощетинился колючками. Как дикобраз. Да, точно, я — дикобраз. Ты наверняка и подумать не мог, что я, всегда такой холодный по отношению к тебе, каждый вечер, оставшись один в своей комнате, кричу в подушку. Подушки вообще хорошо заглушают звуки. Естественно, подобная мысль едва ли может появиться в твоей наивной голове. Может, ты сможешь объяснить мне, как можно влюбиться всего за неделю? Возможно, это ваша, Портманов, фамильная черта. Я принадлежал Эйбу уже через четыре дня. Всего четыре перемотки петли — и я был готов вырвать собственное сердце из груди ради него. А ты знаешь, как я ценю сердца? Ведь с их помощью можно оживить что угодно. Сделать что угодно. Сердце — вот что дарует жизнь. А раз так, значит, ты отобрал мою жизнь. Гораций был прав. Я ревную. Очень сильно ревную. В тот день, когда ты ушёл и тут же вернулся, повзрослевший, возмужавший, но всё тот же Портман, я принял это окончательно. Когда мои ладони сжались в кулаки так, что костяшки пальцев побелели. Когда ты поцеловал Эмму, или она поцеловала тебя, — я так и не понял, потому что у меня всё поплыло перед глазами. Тогда я лежал в своей каюте, пялясь в потолок, — до тех пор, пока Оливия не позвала меня на палубу. Наверное, пару часов точно. О чём я думал? Я не помню. Я просто царапал тонкую стенку, ногтями выводя на влажных обоях причудливые узоры. Слёзы катились по моим вискам, оставляя мокрые дорожки, но я даже не думал о том, чтобы стереть их. Оливия… Ещё совсем ребёнок. Наивная, как и ты. Я всегда относился к ней, как к сестре, да это так и есть. Мисс Перегрин вырастила нас, как одну семью, и я никогда не воспринимал её, как девушку. Хоть мы и не связаны кровными узами, но тот поцелуй… Ты, наверное, о нём даже и не знаешь, — ты тогда был занят другими делами. Я не знаю, зачем я перед тобой оправдываюсь, как и не знаю, зачем пишу тебе так, будто ты это прочтёшь, но тот поцелуй был сестринским. Так целуются, ну, не знаю, мать и сын. Просто прикосновение губ к губам. Чёрт, я чувствую себя так, будто изменил тебе, хотя нас ничего не связывает и никогда не будет. Просто не думай, что я что-то к ней испытываю, хорошо? А помнишь, когда всё разрешилось? Выбор. О да, выбор. В жизни каждого появляется выбор. Например, Эйб, будь он проклят, выбрал другую жизнь. И ты тоже. У меня тоже был выбор, но не такой важный, как у вас. Хотя… Ведь от него зависела твоя жизнь. Получается, он был важным? Я не знал, что делать. Я растерялся. Передо мной стояло два одинаковых тебя, до мельчайших чёрточек. Две пары небесно-голубых глаз, которые последние несколько дней являлись ко мне во сне, глядели на меня. Но ты сам нашёл выход из ситуации, ты помог мне избежать этого, и я благодарю тебя за это. Но меня до сих пор не оставляют сомнения: что, если бы я спас тебя? Было бы что-нибудь по-другому? Ладно, это не имеет значения. Главное, что ты жив. Пока ты жив, надежда не оставит меня. Глупо, не так ли? Я надеялся все эти годы, пока мисс Перегрин не сказала, что Эйб умер. Хотя, насколько я понял, ты изменил будущее, и он всё ещё жив. Но какое ему до меня дело? У него жена, дети, внуки. Господи, внуки. Конечно, мне около ста двадцати, но я все ещё чувствую себя на шестнадцать. Да и он всегда обращал внимание только на Эмму. Я так и остался для него странным, нелюдимым парнем с пустым взглядом. Образ, который я придумал, чтобы скрыться от окружающих. Знаешь, я надеялся, что ты всё же не совсем такой, как он. Что ты не влюбишься в неё. Что ты не поведёшься на её милое личико. Она читала мои записи, которые писал Эйбу. Я знаю, что она читала. Она любит рыться в чужих вещах, и я понял это из её намёков и насмешек. Мне кажется, она никогда не любила Эйба по-настоящему, а делала всё это только для того, чтобы насолить мне. Что ж, она добилась своего. Спасибо Эмме за эти бессонные ночи. А теперь вы поцеловались, и начнёте встречаться, — всё так, как было в прошлый раз. Потом ты нас покинешь, она поплачет неделю в своей комнате и заявит „я больше никогда не смогу влюбиться, моё сердце разбито“. Затем ты вырастешь, женишься, и твоему сыну или внуку снова придётся спасать мою жалкую задницу, и я снова влюблюсь в него за пару дней, и Эмма снова охмурит его. Вот это, блин, замкнутый круг. Если это будет так, то я лучше убью себя уже после этого раза, чем терпеть одно и то же вечно. Ведь я здесь навсегда. Ты хороший парень, Джейкоб. Милый, скромный, чертовски сообразительный, очень храбрый, и, раздери тебя черти, красивый. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Понимаешь? Но мне кажется, что она не сможет дать тебе это. Как и я, впрочем. Потому что тебе придётся нас покинуть. Он ушёл, и ты уйдешь, ведь каждому — своё время. Мы не сможем сделать тебя счастливым, поэтому тебе стоит уйти, пока не поздно. Для тебя это — лучший выход. Но у меня стойкое ощущение, что, вернувшись, ты переступил точку невозврата. Таким решением ты обрекаешь на страдания всех нас, но я не против. Я не против страдать, лишь бы ты был рядом. Надежда — вообще штука интересная. Держит меня на плаву, несмотря ни на что. Ладно, это превращается в сплошное нытьё, а я не очень жалую нытиков. Я выместил всю боль и злобу на этом тонком листке бумаги, и я попытаюсь на этот раз спрятать его хорошенько, чтобы Эмма его не нашла, но, почему-то, ничего не идет на ум, кроме подушки. Я слышу, как Фиона зовёт меня на ужин. Завтра мы будем на месте, и мисс Перегрин создаст новую петлю. Странно, но в прошлый раз мне стало легче. На этот же раз никакого облегчения я не почувствовал. Я слишком долго ношу это в себе, чтобы отпустить просто так. Когда я задумываюсь об этом, я понимаю, что буду жить ещё целую вечность в этом замкнутом круге, мне действительно хочется убить себя. Я уже слышу, как скрипят половицы в коридоре корабля, а мне ещё надо спрятать этот листок. Енох ОʼКоннор хх.»

***

POV Джейкоб. Он снова хмурится — как всегда. Я так хотел бы увидеть, как он улыбается. Не той полупечальной, полунасмешливой ухмылкой, которой он меня встретил, а искренне, по-настоящему. Рядом со мной сидит Эмма. Она ежеминутно наклоняется, что-то шепчет мне в ухо, но я её не слушаю. В моей голове только один образ, и я не могу избавиться от него вот уже несколько месяцев. Я вернулся только вчера. Для них прошло всего несколько часов, для меня же это был гораздо более долгий отрезок времени. За это время я успел очень много об этом всём подумать. О том, что произошло. И я решил, что мне обязательно нужно вернуться. Не ради Эммы. Отчасти ради того, что я осознавал, что это — мой долг, ведь только я вижу Пустоты. Но основной причиной был он — Енох ОʼКоннор. Спустя несколько дней после возвращения из третьего сентября тысяча девятьсот сорокового года я начал замечать, что мои мысли крутятся вокруг одного-единственного человека. Сначала я просто отгонял назойливые мысли, но карие глаза запали настолько глубоко, что преследовали меня по ночам. Это было так странно для меня… Енох. С самой нашей встречи мне казалось, что он ненавидел меня. Он всегда старался меня подколоть. Я бы мог ненавидеть его в ответ, если бы не задумался, почему он так себя ведёт. Ведь для подобной ненависти должны быть какие-то причины? Потом я понял. Он влюблён в Эмму. «Да пусть она хоть замуж за него выходит», — эти слова я помню до сих пор, они словно повисли в воздухе. Она первая начала оказывать мне предпочтение, а я просто растерялся, — и вот она сидит рядом, время от времени накрывая мою ладонь своей и норовя заглянуть мне в глаза. Я же поминутно бросаю взгляд на парня, сидящего напротив меня. Он не изменился, да и когда ему было? Мне постоянно приходится напоминать себе, что для них я ушёл только вчера. Я осмеливаюсь задерживать взгляд всего на несколько секунд, а затем снова утыкаюсь в свою тарелку. Но за эти мгновения я подмечаю новые детали. Тёмные круги под глазами, верный признак постоянного недосыпа. Запёкшаяся кровь на ногтях, — он опять плохо вымыл руки. Свалявшиеся кудряшки, ведь последнюю неделю ему было не до мытья. Он не произнёс ни слова с тех пор, как зашёл в столовую, ссутулившись и засунув руки в карманы. Я не видел его с самого его возвращения, он просто не выходил из каюты, игнорируя просьбы Оливии пойти в кают-компанию и послушать рассказы о моих путешествиях. А я так и не осмелился пойти к нему и поздороваться. Он ничем не показал, что заметил меня, а сейчас сидит, затравленно опустив взгляд в тарелку с ужином. Впрочем, как и я. Я мучительно пытаюсь придумать, как намекнуть Эмме на то, что она слишком явно показывает своё отношение ко мне, но ничего не приходит на ум. Между тем, остальные дети весело болтают, обсуждая случившееся и мои странствия. За столом, как всегда, царит непринуждённая атмосфера: Клэр, Бронвин и Фиона хихикают, Гораций упрекает Хью, который опять забыл надеть сетку, а Оливия в возмущении шипит на Милларда, вновь явившегося голышом, близнецы едят из тарелок друг друга. Молчим только мы с Енохом и мисс Перегрин, но Птица, в отличие от нас, явно довольна тем, что всё налаживается. Я наконец улавливаю то, что шепчет мне Эмма: «Что случилось? Улыбнись, Джейк, ведь всё хорошо». Но она не понимает. Ничего не хорошо. Тот, ради кого я вернулся, просто-напросто игнорирует меня. Наверное, я слишком драматизирую. Чего я ожидал? Что он, едва завидев меня, кинется мне на шею? Естественно, что он продолжает меня ненавидеть, ведь теперь я, к тому же, встречаюсь с Эммой. Чёрт, всё сложилось совсем не так, как я предполагал. И, что самое ужасное, я совершенно не представляю, как всё исправить. Настроение полетело в чёрную бездну, и я, резко сбросив ладонь Эммы, со скрипом отодвинул стул. Бросив в ответ на недоуменные взгляды что-то вроде «мне нужно побыть одному, простите», я вышел из столовой, направляясь куда глаза глядят. Мне действительно нужно было побыть одному, но я понятия не имел, куда идти, поэтому просто шёл по бесконечным коридорам огромного круизного лайнера, заворачивая в первые попавшиеся закоулки в надежде найти укромный уголок. Мне просто хотелось крикнуть во всё горло. Я запутался. Я потерялся.

Troubled face, headphones on Forgetting time and place, all he wanted Feeling stuck, set him free Running out of luck on his knees Get lost, get lost, get lost

Меня привлекла полуоткрытая дверь одной из кают, каких тут было великое множество. Тут кто-то на время остановился, это было понятно по тому, как аккуратно заправлена постель, тогда как в остальных каютах постельного белья совершенно не было. Я не собирался здесь останавливаться, ведь тут меня легко можно было обнаружить, мне просто стало любопытно, чья же каюта располагается так далеко от остальных. Мне следовало догадаться раньше, зная о его социофобных наклонностях, но озарение пришло только тогда, когда я заметил несколько банок с формальдегидом. Это была каюта Еноха. Странно, не правда ли? Из всех кают мне попалась именно его. Как будто кто-то насмехается надо мной. Я осмотрелся по сторонам. Кроме банок с сердцами и кровати, ничего больше не говорило о том, что здесь вообще кто-то был за последние тридцать лет. Наверное, у него не так уж и много личных вещей. Я присел на краешек кровати, оглядывая комнату. Когда-то роскошные, обои теперь потрескались, потеряли всю свою красоту, пребывая под водой несколько десятков лет. Вся краска смылась, оставляя какой-то грязно-бурый цвет, от которого становилось ещё тоскливее. Я горестно всхлипнул и откинулся на подушку, обещая себе, что полежу всего минутку, а потом пойду дальше. Прошлой ночью я так и не выспался, одолеваемый раздумьями. Подушка пахла им. Я чувствовал этот аромат мускуса, древесины и формальдегида, призрачный фантом которого часто являлся ко мне в последнее время. Я перевернулся на живот и зарылся носом в подушку, обхватывая её руками. Внезапно, я почувствовал, как что-то шершавое коснулось моей кожи. Под подушкой лежал исписанный от руки листочек. Буквы наскакивали друг на друга, особенно в конце, словно писавший очень сильно торопился. Я машинально прочёл первые строчки и вздрогнул, заметив собственное имя. Это письмо предназначалось мне. Любопытство одолело меня. Я понимал, что читать чужое — очень неприлично, но ведь эти строчки были адресованы мне, а значит, я имел право прочесть это. Я начал жадно глотать абзацы. Кажется, Енох долго не мог решить, как ко мне обратиться. Мои глаза расширились, когда я смог различить тщательно замазанное слово «Дорогой». Что бы это могло значить? Я начал читать дальше, иногда останавливаясь и перечитывая, просто не в силах поверить. Моё дыхание участилось, пальцы что есть силы сжали клочок бумаги. Глаза метались от одного края листка к другому, пожирая строчки. Строчки, полные обиды и боли. Строчки, обращённые ко мне. Енох не был влюблён в Эмму. Он был влюблён в меня. Осознание пришло резко, будто миллиарды тонн воды прорвали дамбу. Ощущение резкого, оглушающего счастья затопило моё сознание. Я едва мог воспринимать происходящее. Я провёл пальцем по нежным «хх» в конце, чувствуя, как трудно стало дышать. Он не ненавидит меня. Он любит меня. Я снова пробежался глазами по тексту, пытаясь уверить себя, что я не сплю. Господи, он был влюблён в меня всё это время. С самого начала. А Эмма, оказывается, не такая уж и белая и пушистая, как мне показалось сначала. Я дошёл до момента, где он рассказывал, как плакал здесь, в этой каюте. Полуобернувшись к стене, я начал внимательно рассматривать обои, и вскоре действительно заметил длинные тонкие линии царапин, которые оставил здесь Енох в порыве отчаяния. Я прикоснулся к ним кончиками пальцев, представляя, как он лежит здесь, на этой самой кровати, и безудержно царапает стену, и моё сердце затопила жалость к нему. Противный звук скрипящей двери достиг моих ушей. Кровь тут же бросилась в голову. Я стремительно обернулся к дверному проёму; пульс бешеным стуком отдавался в ушах. На пороге стоял хозяин этой комнаты, застывший в изумлении. Со всем этим я совершенно забыл о том, что нахожусь в его комнате. «Чёртчёртчёртчёртчёрт», — мысли заметались в голове, как табун диких лошадей. Его взгляд на мгновение задержался на мне, потом скользнул вниз, на листочек, который я держал в руке. Его глаза тут же расширились. Я, словно в замедленной съёмке, увидел, как затрепетали крылья его носа. — Портман, — прошипел он, как разъярённая змея, и от этого становится ещё страшнее. Енох сделал два больших шага ко мне и потянулся к руке, в которой было зажато письмо, но я резко отвёл ладонь в сторону и схватил его за запястье. Я не мог позволить ему выхватить листок. Если бы у него это получилось, он бы просто выставил меня за дверь без дальнейших проволочек. С бумажкой в руках у меня был ещё хоть какой-то шанс на то, что он меня выслушает. ОʼКоннор взглянул на меня с изумлением, смешанным с яростью. — Портман… — угрожающе прошептал Енох, — отпусти. — А что ты мне сделаешь? Я вдруг почувствовал прилив сил, будто то, что я держу его за руку, которую он может в любой момент выдернуть, позволяет мне им управлять. — А вот что, — злобно выплюнул он мне в лицо и резко дёрнул рукой в сторону, выворачивая мою собственную. Сухожилия обожгло болью, я тихо вскрикнул и повалился на кровать, попутно успев вцепиться в рубашку Еноха, увлекая его за собой. Рука словно горела в огне, но я не обращал на это внимания, как и на то, что моя нога вывернулась под каким-то неестественным углом и уже начинала затекать. Енох буквально лежал на мне, давя на грудь и обжигая моё лицо горячим дыханием. Я просто перестал дышать и застыл в ожидании. Мысли совершенно перемешались, а потом и вовсе сказали «для нас это уже слишком, прощайте», оставляя в голове только пустое пространство. Я смотрел в его глаза цвета тёплого какао, и мне казалось, что я — это мелко раздробленные кристаллики сахара, которые медленно растворяются в сладко пахнущей вязкой жиже. Запах мускуса одурманивал меня, а от его ладони, упирающейся мне в грудь, словно исходили волны прохлады. ОʼКоннор смотрел мне в глаза несколько мучительно долгих секунд. Затем его взгляд скользнул вниз и задержался на моих губах. Он явно сильно нервничал, но тоже застыл. Напряжение между нами, казалось, было настолько осязаемым, что его можно было разрезать ножом. Поддавшись внезапному импульсу, я, всё ещё держа его за ворот рубашки, резко притянул его к себе, накрывая сухие, обветренные губы парня своими. Я прикрыл глаза, глубоко вдыхая, и в моей голове начали взрываться десятки салютов, рассыпая золотистые блестки вокруг. Я чувствовал привкус вишнёвой гигиенической помады, использовать которую всем детям приказала мисс Перегрин. Маленькие кристаллики сахара растворились окончательно, и мой мир перевернулся вверх дном, когда я почувствовал, как его язык нежно коснулся моего. Я не смог сдержать стон, когда он перевернул меня набок и провёл ладонью по спине, отчего по всему телу будто пропустили заряды электричества. Я тоже потянулся к нему и аккуратно коснулся его щеки, ощущая кончиками пальцев мягкую кожу. Почувствовав, что мне катастрофически не хватает воздуха, я на мгновение оторвался, тяжело дыша. Бешеный стук сердца эхом отдавался в голове, как будто я только что пробежал марафон. Енох смотрел на меня и улыбался. Искренне, по-настоящему. В его глазах блестели искорки смеха, а на щеках появились симпатичные ямочки. И я улыбнулся ему в ответ.

First time he kissed a boy, he had never never known Cover up is what they told, feel so cold First time he kissed a boy, he had never never loved Walks on a curvy road, feel so cold